|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Если бы меня спросили, чего я боюсь больше всего на свете, я бы не назвала ни темноту, ни высоту, ни даже монстров из фильмов ужасов. Больше всего на свете я боялась оказаться пустотой.
Первый день в десятом классе ощущался как шаг с обрыва. Новый кабинет, новые стены, незнакомые голоса, сливающиеся в сплошной гул. Все вокруг как будто уже знали друг друга тысячу лет: кто-то громко смеялся у окна, кто-то перебрасывался шутками через весь ряд, обсуждая прошедшее лето. А я стояла у двери с мёртвой хваткой на лямке рюкзака и судорожно высчитывала каждый свой шаг.
Чёрные как смоль волосы, заплетённые в изящную косу, тёмные кружева, накидка и кресты — мой готический стиль всегда служил мне не просто одеждой, а защитным панцирем. Но за этим фасадом и настороженным взглядом рубиновых глаз скрывался панический страх: как заговорить? Как не стать изгоем?
Первые дни прошли в полной тишине. Я приходила, садилась за последнюю парту, механически записывала тему урока и наблюдала. Я видела, как легко складываются чужие компании, как девочки делятся секретами на переменах, и с каждым днём чувство «невидимости» прижимало меня к земле всё сильнее. Сама я бы никогда не подошла первой. Попробовать заговорить самой для меня было равносильно тому, чтобы зайти в клетку к хищнику — паника просто перекрывала кислород.
Всё изменилось в один из тех серых осенних вечеров, когда школа уже опустела, а во дворе оставалось всего несколько человек.
Я сидела на скамейке у спортивной площадки, пытаясь просто переждать время перед возвращением домой, где меня ждал очередной холодный вечер и бесконечный список чужих претензий.
— Эй, ты же из десятого «А»? — раздался над ухом голосок.
Я вздрогнула и подняла глаза. Напротив меня стоял парень, он всегда забирал всё внимание в классе: высокий, крепко сложенный, в неизменном красном оверсайз-жилете, из-под которого виднелась татуировка на предплечье. От него веяло той самой уверенной, шумной энергией а в руках он перекручивал какой-то брелок.
Это был Николай.
— Да... — тихо выдавила я, готовая к тому, что он сейчас просто спросит дорогу или расписание и уйдёт.
Но он не ушёл. Oн просто улыбнулся, ляпнул какую-то глупую, но ужасно смешную шутку про нашего учителя физики — из тех шуток, которые подслушиваешь в коридоре, но стесняешься повторить вслух, — и сам же тихо засмеялся.
Тот вечер изменил всё. Мы проговорили минут двадцать, а потом стали ждать друг друга после уроков. Сначала случайно, а потом уже абсолютно намеренно. Мы гуляли по темнеющим улицам, делились глупостями, шутили, и впервые за долгое время я почувствовала, как внутри ослабевает тугая пружина страха. Николай стал для меня тем самым укрытием, в котором можно было просто дышать.
А еще через неделю он восторженно ткнул пальцем в экран телефона и сказал:
— Я тут чат создал для наших. Надо собирать компанию, согласна?
Созданный Николаем чат десятого «А» появился в моей жизни неожиданно — просто как уведомление на экране телефона поздно вечером.
До этого момента весь мой хрупкий, маленький мир держался на одном-единственном человеке. Были только я и Николай. Его шутки, его внимание, его шаги навстречу. И когда он добавил меня в общую группу, вместо радости я почувствовала тугую, неприятную липкость внутри. Мне было дико, непривычно и страшно.
В чате нас сначала было всего трое: я, Николай и Камилла.
Камилла умела притягивать взгляды без особых усилий. Светлые волосы, собранные в хвост, пышные пряди и светло-серые глаза, в которых при желании можно было прочесть всё что угодно, кроме искренности. Она с непринуждённой элегантностью сочетала белые и розовые тона: корсеты, короткие юбки, длинные перчатки и изящные украшения с бабочками. Камилла всегда выглядела как кукла с картинки.
Именно Камилла задавала там весь тон. Николай отзывался о ней с какой-то особой, уютной теплотой и в каждом сообщении откликался на её прозвище:
— Бинни, рад тебя видеть, как день проходил?
— Бинни, ну скинь домашку, не вредничай!
Я смотрела на этот бегущий поток сообщений и ощущала, как внутри закипает тихое, стыдное чувство. Мне было физически тяжело наблюдать, как внимание Николая, которое ещё вчера казалось моим личным укрытием, прямо на глазах смещается на Камиллу. Я снова почувствовала себя той самой девочкой, стоящей у стены и наблюдающей за чужим праздником.
Но постепенно наш круг начал разрастаться.
Вслед за нами в чате появился Аскольд — парень, который, казалось, вообще не умел ни с кем враждовать. Будучи альбиносом, он обладал удивительной внешностью: снежно-белые волосы, светлая кожа и редкие лучистые глаза. Но главное — он был абсолютно искренним и добрым. С его приходом атмосфера мгновенно потеплела. Аскольд подхватывал любую шутку, сглаживал первые неловкие паузы и общался так легко, будто мы знали друг друга с первого класса.
И именно Аскольд через пару дней тихо спросил:
— Слушайте, а давайте Серафима добавим? Oн один вечно на переменах сам сидит. Давайте познакомимся.
Так в нашей группе появился пятый аватар. Серафим почти ничего не писал. Серафим — с его растрёпанными каштановыми волосами, пирсингом, цепями на шее и вечно застёгнутой курткой — выглядел так, словно постоянно носил невидимую маску. В чате и на прогулках он молча держался в стороне, боясь привлечь к себе лишнее внимание. Oн мог провисеть в сети всю ночь, молча читая наши тысячи сообщений, но сам подавал голос крайне редко — разве что ставил редкие скобочки или короткие «да», когда Аскольд обращался к нему напрямую. Было видно, как сильно он боится сказать что-то не то и привлечь к себе лишнее внимание.
Шумная компания перестала казаться чужой. Я постепенно освоилась, нащупала свой темп, и мы стали общаться так, будто были неразлучны всегда. Наш чат оживал к вечеру и не затихал до самого рассвета. Мы могли не спать по полночи, а то и просиживать до первых лучей солнца: обсуждали учителей, придумывали безумные планы на выходные, делились смешными фотографиями с уроков и хохотали до коли в животе.
В эти ночи, под мягкий свет экрана в тёмной комнате, мне впервые за долгие годы показалось, что я наконец-то обрела свое место. Свою настоящую компанию.
Мы не только переписывались по ночам, но и каждый вечер выходили гулять, хохотали на весь школьный двор, обсуждали абсолютно все, раскрываясь друг другу. Николай называл меня «солнышком», радовался моим успехам, и мне казалось, что под этим стеклянным куполом нашей дружбы мы пробудем еще много лет вместе.
Я ещё не знала, что за этой лёгкостью и ночным смехом уже тогда начали формироваться первые незаметные трещины.
Но трещины начали появляться слишком быстро.
Сначала были мелкие уколы. Как-то раз Николай между делом бросил в группу:
— Ну а Камилла и Серафим — они ж мои любимчики, какая компания без них!
Эти слова ударили по мне, как обухом по голове. «Любимчики? А я тогда кто? Просто случайная попутчица? Серафим? Который и слова боится сказать?»
Потом проскользнуло ещё горше. Николай со смехом разбирал наши школьные разборки и вдруг написал Камилле: «Со всеми было "прости, я сначала ударила, потом посмотрела", а с тобой не было... Я ашалел, как меня Луана вчера задела, а с тобой всегда так просто, к тебе прижмусь».
Это было до слёз обидно. Я делала всё искренне, старалась быть полезной, а Николай без зазрения совести показывал, что к Камилле у него совсем другое, «особое» отношение, а меня можно и упрекнуть.
Даже безобидные фразы превращались в повод для нападок.
Однажды на какое-то сообщение Николая я просто ответила в чате: «Ладно». Николай тут же выдал:
— Меня что, сейчас послали?
— Где я тебя послала? — обомлела я.
— Мне что, показалось? — наигранно удивился он.
И Камилла мгновенно поддакнула, подливая масла в огонь:
— Мне тоже так показалось.
Я осталась сидеть перед экраном с пылающим лицом и колотящимся сердцем, не понимая, в чём я вообще виновата.
Единственным светлым пятном был Аскольд — один из тех редких людей в нашей параллели, который видел меня настоящую. Когда я как-то написала, что не смогу посидеть с ними, потому что надо доделать уроки, убраться по дому и успеть на тренировку, Аскольд искренне ответил:
— Луана, ты вообще такая молодец! И учишься, и по дому всё делаешь, и на тренировки ходишь!
В мире, где дома от меня требовали только беспрекословного подчинения, эти простые слова поддержки были на вес золота.
Внешние конфликты тоже не заставили себя ждать, но в них скрывалась моя собственная, липкая и стыдная правда.
В параллели была девчонка по кличке Бес — резкая, скандальная, вечно ищущая повод для драки. В какой-то момент она где-то достала мой личный номер и начала писать мне в мессенджере — ядовитые, провокационные сообщения с явным желанием выбить из колеи. И я... я всё это скринила и отправляла в наш общий чат.
Сейчас, глядя назад, я задаюсь вопросом: а зачем я это делала? Действительно ли я просто хотела показать, какой плохой человек Бес? Или я отчаянно искала их внимания? Пересылая эти скриншоты, я словно каждый раз устраивала скрытую проверку: «Смотрите, на меня нападают! Вы всё ещё со мной? Вы заступитесь за меня снова?»
И они заступались. Николай буквально заводился от этих сообщений, нагромождал ответы, спорил с Бес и твердил: «Я сделаю всё, чтобы она тебя не трогала. Я за Луану горой!» Мне было до безумия приятно чувствовать эту защиту. Это было моим наркотиком — видеть, как вся компания объединяется вокруг меня.
Забота Николая доходила до настоящей паранойи. Однажды мне в личку написала незнакомая девчонка из нашего города. Позже выяснилось, что она училась в одном классе с Бес, но на тот момент она просто предложила мне встретиться и погулять. Я, как обычно, скинула скриншот в группу, и в чате началась настоящая паника. Николай искренне распереживался:
— Луана, ты с ума сошла? Она же учится с Бес! А если это подстава? Если они дружат и замыслили сделать с тобой что-то плохое? Он настойчиво требовал не ходить одной, доказывал, что это ловушка, и твердил, что не отпустит меня без присмотра. В тот момент мне казалось, что я под непробиваемым щитом.
Но у этой медали была и другая, темная сторона. Когда Бес начала писать уже им в личку, Николай с Серафимом стали пересылать эти сообщения мне. Читать то, что Бес говорила обо мне за моей спиной, было невыносимо больно и мерзко. Внутри всё сжималось от липкой обиды, но я молчала. Я улыбалась, кивала и продолжала это читать, потому что панически боялась разрушить эту связь. Я терпеливо сглатывала гниль только ради того, чтобы они продолжали видеть меня, общаться со мной и оставаться рядом.
Я сама подсадила себя на эту иглу чужого внимания, не замечая, как защита постепенно превращается в капкан.
Боже... Я до сих пор смотрю на эти воспоминания и задаюсь вопросом: и где же теперь эта гора?
Первый настоящий разрыв произошёл глупо и больно. Дома родители в очередной раз устроили скандал и угрожали перерыть мой телефон. В панике, боясь, что они прочитают наши личные переписки, я быстро удалила чат, вышла из группы и никому ничего не успела объяснить.
Когда позже Аскольд спросил меня, что произошло, я всё ему рассказала. A потом он скинул мне скриншот из общего чата. Пока я переживала домашний ад, Камилла уже успела холодно и язвительно бросить остальным: «Да и так понятно было, что она выйдет. Она и так неактивная была, давно ничего не писала».
Никто не спросил, всё ли со мной в порядке. Никто не попытался узнать причину. Камилла просто списала меня со счетов, а Николай... Николай молча это принял.
Через пару дней, когда домашний шторм немного утих, я тихо вернулась в чат. Никто не написал мне «с возвращением». Никто не спросил, как я и что вообще произошло. Словно моего ухода никто и не заметил, а возвращение воспринималось как должное.
Но сама атмосфера в группе уже отравилась. Наше прежнее весёлое общение быстро сошло на нет. Чат, который раньше разрывался от сообщений до самого рассвета, теперь часами стоял мёртвым и пустым.
И тогда Камилла начала проворачивать свой любимый трюк — она стала демонстративно выходить из группы. Раз за разом.
И вот тут двойные стандарты нашей «компании» проявились во всей своей уродливой «красоте».
Когда из чата вышла я, всем было всё равно — меня просто облили ядом за глаза. Но когда то же самое сделала Камилла, в группе началась настоящая паника. Все — и Николай в первых рядах — тут же ринулись к ней в личные сообщения: «Бинни, что произошло? Бинни, вернись, почему ты вышла?»
Ей сочувствовали, её выпытывали, перед ней заискивали.
Меня же про причину моего ухода спросил только Аскольд.
Боже, до чего же это было несправедливо. Одному человеку дозволено устраивать драму и получать океан внимания, а другой должен молча проглатывать чужую холодность и чувствовать себя лишним на этом празднике жизни.
Именно в этой удушливой, отравленной фальшью тишине и созрел тот самый нарыв. Напряжение между нами достигло пика, и до первой настоящей ссоры оставались считанные дни....
Со временем наше «укрытие» перестало защищать. Оно превратилось в тесную, удушливую стеклянную клетку, где каждый шаг отзывался звонкой, неприятной фальшью.
Мы запутались... Все четверо.
Сначала общение в школе свелось к сухим фразам по делу. На переменах никто никого не ждал, а в некогда живом чате поселилась звенящая тишина. Но самым тревожным было другое: Камилла начала день за днём подчищать историю группы. Она открывала чат и удаляла свои сообщения — одно за другим, сотнями. Словно пыталась стереть своё присутствие, забрать свои слова назад, выстроив между нами защитную стену.
В школе она начала отстраняться. Стоило мне войти в класс или подойти к компании у окна, как Камилла разворачивалась и уходила. Возможно, ей тоже было невыносимо тяжело находиться в этой неловкости рядом со мной.
Однажды на перемене я увидела, как она сидит на подоконнике в дальнем крыле вместе с Николаем. Набравшись храбрости, я подошла прямо к ним.
— Камилла, почему ты постоянного уходишь, когда я прихожу? Почему избегаешь? — прямо спросила я.
Она пожала плечами и тихо ответила:
— Ты так делаешь постоянно. Я просто думала, ты снова уйдёшь.
Эти слова задели меня. Мне показалось это несправедливой передержкой, хотя, если посмотреть со стороны, я ведь действительно часто замыкалась и уходила первее. Я повернулась к Николаю, ища поддержку, но он просто опустил взгляд в телефон. Он не хотел принимать чью-то сторону, он просто замер между нами, не зная, что сказать. И я развернулась и ушла.
Настоящий нарыв вскрылся позже.
Мы с Аскольдом собирались погулять во дворе, но компании не хватало. В этот момент Камилла скинула в общий чат несколько фотографий с улиц, где гуляла с Амалой — девчонкой из параллели, о которой раньше отзывалась не лучшим образом. К фото Камилла приписала: «Печально, что даже пойти некуда»
Аскольд, искренне желая собрать всех вместе, тут же написал: «В смысле некуда? Пойдём к нам с Луаной, мы как раз во дворе!»
Но Камилла ответила: «Я не хочу идти туда, где мне не рады».
Аскольд вспыхнул: «В смысле не рады? С чего ты это взяла? Ты вон с Амалой стоишь, разве тебе там рады?!»
«А мы с Амалой уже помирились и нашли общий язык», — написала Камилла.
Её слова ранили меня. Но вместо того чтобы спросить, что она имеет в виду, Аскольд начал эмоционировать в чате, защищая свою точку зрения: «Почему вы с Луаной не можете найти общий язык? Неужели Луана чем-то хуже?!»
Разговор окончательно зашёл в тупик. Не выдержав давления и споров, Камилла нажала кнопку «Выйти из группы».
И начался хаос, в котором каждый из нас совершал одну ошибку за другой. Аскольд, испугавшись, что уход Камиллы — его вина, вернул её и вышел сам. Я, видя этот абсурд, тут же заново добавила Аскольда. Камилла снова выходила. Мы бросались крайностями, перетягивая канат, вместо того чтобы просто остановиться и поговорить. В конечном итоге Камилла окончательно удалила оставшиеся сообщения и вылетела из чата.
Стеклянный купол нашей дружбы разлетелся на осколки.
После этого мы пару раз пересекались в школе, но не общались. Камилла что-то пыталась написать мне в личку в мессенджере, но я была загружена учёбой и не ответила сразу. А когда зашла — сообщения уже были стёрты. Позже я прямо спросила у неё в школе:
— Твой выход из группы — это ведь не вина Аскольда?
Она ответила:
— Дабы уменьшить хоть как-то его переживания, могу сказать, что сделала всё это не из-за него. Однако раз он не при делах, то и лезть ему не стоило.
Я передала эти слова Аскольду, и ему было больно это слушать. А потом Камилла написала мне какой-то вопрос, вероятно на который я не успела дать ответ ранее... и тут уже не сдержалась я. На порыве эмоций я ответила ей так же резко и грубо, как она когда-то отвечала мне.
Вы сейчас читаете это и думаете, что я неуравновешенный человек, да? Нормальные люди сказали бы: если хочешь помириться — подбирай дружеские слова, а не нагнетай. Мне казалось, что я защищаюсь. Но со стороны это выглядело как прямая агрессия. Позже Аскольд аккуратно сказал мне: «Если хотела помириться, надо было подбирать дружеские слова, а не нагнетать». И он был по-своему прав. Мы обе — и я, и Камилла — вместо разговора выбирали уколы и холод.
После этого мы окончательно замолчали.
Вскоре в чат написал Николай — попытался снова собрать группу, пока у него появилось время. Я старалась отвечать дружелюбно, но внутренние обиды не давали мне покоя. Вы скажете, что я мелочный человек... Да, возможно.... Я ненавижу в себе эту черту... Не отпускать то, что было, а постоянно прокручивать это в своей голове, из-за чего и появилась эта история... Я постоянно прокручивала в голове прошлые колкости. Я злилась на себя за эту въедливую память, но ничего не могла сделать.
Актив чата длился недолго, вскоре снова все утихли. Я начала накручивать... А что, если Камилла меня избегала из-за того, что я её обидела каким-то сообщением? Может быть, она, как я, проглатывала все обиды, лишь бы быть на плаву, но, не выдержав, решила отстраниться? Тоже отвратительная черта человека... думать, что все как ты... что ты — как все. Мы все разные. Все продолжают жить дальше, а я кипячусь в этой ссоре до сих пор. Я не такая, как они, я намного хуже. Конечно, я не вписалась в их коллектив: я новенькая, а новеньких никто так просто не принимает.
Я начала перечитывать все свои сообщения от начала создания группы. Я обращалась к Камилле почти как Николай: «Бин, клубничка», радовалась, поздравляла, поддерживала. Я не видела агрессии в своих словах, но мне стало противно от самой себя. Я возненавидела каждое своё слово и стёрла всё с нашей группы.
Аскольд это снова заметил и спросил меня, что не так, а я просто отмахнулась, сказав, что это не важно.
А потом Камилла попросила прощения у меня и у Аскольда. В чат она не вернулась, сказав, что уже и сама точно не помнит причину ссоры — просто остался неприятный осадок.
Но я не верила. Я искала виноватых дальше. Я пошла к Николаю и спросила, знает ли он настоящую причину. Николай, сам уже запутавшись в наших недомолвках, предположил странное — мол, Камилле показалось, будто Бес натравила меня против неё.
Меня перекрыло от обиды. Я вылила Николаю целое полотно текста о том, как мне больно, что обо мне так думают. Николай пошёл общаться с Камиллой, попытался стать посредником, но сделал только хуже. Он вернулся ко мне с вердиктом:
— У тебя слишком отстранённый характер, а у Камиллы — ранимый. Она просто не знает, как с тобой говорить, чтобы тебя не обидеть.
Он не хотел меня оскорбить. Он искренне видел ситуацию так: одна закрылась и молчит, другая плачет и боится сделать шаг. Но мне эти слова показались предательством. Николай упрекал меня в том, что я вижу всё только с одной стороны, хотя сам в личных разговорах со мной защищал Камиллу, а в разговорах с Аскольдом признавал, что и Камилла накрутила себя. Он просто не справился с ролью миротворца.
Я погрузилась на самое дно самоедства. Я винила себя: «Наверное, я навязалась. Меня было слишком много. Я сама всё испортила своей отстранённостью».
И вот в тот же вечер Камилла сделала шаг навстречу. Она написала мне в личку: «Давай-ка поговорим и проясним ситуацию, а то тут не пойми что. Что тебе было не по нраву — говори, если было какое-то недопонимание — я скажу».
Она протянула руку. Но я была слишком истощена, взвинчена и полна страха снова быть не услышанной. Я испугалась, что разговор превратится в новые обвинения, что мне скажут: «Ты всё не так поняла». Моя собственная гордость и защита сработали быстрее разума.
Я отложила телефон и сухо ответила, что отвечу только на следующий день.
Мы все четверо застряли в этой паутине: Камилла пряталась за гордостью и удалением сообщений, Николай неумело пытался всех примирить и путал карты, Аскольд паниковал и брал вину на себя, а я копила обиды, отвечала резкостью на резкость и закрывалась в самый момент, когда нужно было поговорить.
Ночь после сообщения от Камиллы прошла в липком, лихорадочном бреду. Я лежала в темноте, а свечение экрана резало глаза, пока в голове крутились сотни сценариев. Я была уверена: если распишу ей все свои обиды в деталях, она просто отмахнется, скажет, что ничего такого не было, или заведет любимую песню о том, что я «всё не так поняла». Но сильнее всего меня жгла мысль о Бесе. С одной стороны, Бес писала мне, будто Камилла считает меня дурой и твердит, что мы никогда не были друзьями. Я не верила Бесу, потому что прекрасно знала её лживую натуру. Но с другой — Камилла почему-то всерьез решила, будто я слепо поверила этим слухам.....
Наступило долгожданное утро.
Отправлять ответ Камилле напрямую было до дрожи страшно. А вдруг она снова поймет всё предвзято? Вдруг я её задену?
Запутавшись, я сделала шаг, о правильности которого спорю с собой до сих пор: решила сначала написать Аскольду, показав ему черновик. После череды поправок, осторожных вычеркиваний и попыток сгладить углы, я наконец отправила сообщение Камилле:
«Привет. Судя по твоему диалогу с Николаем, я не вижу смысла расписывать список обид со всеми деталями — ты просто в конечном итоге скажешь, что такого не делала, не помнишь или я всё не так поняла.
Единственное, что меня действительно задело и разочаровало: как ты за столько месяцев нашего общения могла подумать, что я слепо верю каким-то чужим сплетням и слухам, особенно Бесу. Значит, я могу поверить и в то, что мы раньше друзьями не были и что ты считаешь меня дурой, правда?
Свои выводы из всей этой ситуации я сделала. Выяснять отношения и ворошить старое у меня желания нет.
Слышала, что ты хочешь вернуться в нашу компанию в ближайшие дни, думаю, тебе там будут рады, но я пока что не смогу так легко общаться, как раньше. Я хочу вернуть наше прежнее общение, но если ты мне не веришь, то какой смысл?»
Сейчас, перечитывая эти строки, я сгораю от мысли: а если бы я не написала этот последний абзац? Если бы вырезала его, остался бы у нас шанс? Сидела бы я сейчас с ней, весело обсуждая что-то на перемене, вместо того чтобы тонуть в гипнотической вине?
Ответ от Камиллы пришел быстро, и каждое слово било, как ледяной хлыст:
«Привет. Хорошо, в таком случае не будем это поднимать. Я думала так из-за мыслей о том, что ты видела её сообщения и могла ей поверить. Честно, я не буду врать, дружбой я это не считала. Общение в чате, редкие встречи и дружба — для меня разные вещи. Я просто хотела обсудить всё и расставить по полкам, так как мы особо друг друга не понимаем».
«Дружбой я это не считала».
Внутри что-то со скрежетом раскололось. Всё, во что я верила весь этот год, всё, чем дышала в свои самые темные ночи, оказалось обычным спектаклем. Дешевым общением от скуки. В этот момент мой внутренний тумблер переключился, и я закрылась за стеной холода.
Если она хочет расставить всё по полкам — пусть. Но общаться по-настоящему мне больше не хотелось.
«Если хочешь расставить всё по полкам — я слушать готова», — сухо ответила я.
Камилла выдала длинный текст:
«Ну вот в начале всего этого нам обеим показалось, что мы друг друга избегаем. Ты меня не избегала, в это я верю, но вопрос в том, веришь ли ты в то, что я тебя не избегала. Решив, что ты меня избегаешь, так как ответа я тогда нормального не получила, хоть писала тебе пару дней подряд, я начала избегать в ответ. Аскольду я писала тогда из-за того, что от тебя ответа не получила. И лишь когда в месенджере мне не ответила, я удалила чат, считая на тот момент это игнором. Ну и тогда началось уже реальное избегание. Гулять с тобой я не рассматривала тогда, когда пригласил Аскольд, так как мне казалось, что ты уйдешь. Да и в другой компании была Фей, с которой я давно не виделась и хотела пообщаться. Выбирая между тем, с кем ты в хороших отношениях и с кем в плохих, явно же не выбрала бы второго?»
Я отрезала без тени прежней мягкости:
«Насчёт моего "молчания": на тот момент у нас были контрольные, я к ним отношусь серьезно и готовлюсь, поэтому я не была сосредоточена на нашем общении. Если бы ты не удалила чат на эмоциях, я бы ответила позже. А насчёт встреч и дружбы — ты сама путаешься в показаниях. То заявляешь, что никогда не считала наше общение дружбой, то тут же оправдываешь свои действия тем, что мы были "в плохих отношениях". Если мы не друзья, а просто знакомые из одной школы, то какая разница, кто и как реагирует?»
«Не друзья, но хоть как-то мы общались, — парировала Камилла. — Независимо от того, дружу я с кем-то или нет, я не хочу, чтобы были плохие отношения. Насчет учебы у меня по-другому, я могу часто заходить и отвечать. Да и тогда я писала тебе на протяжении нескольких дней».
«Тем не менее в школе я тебе тогда ответила, так что я не пропадала», — подвела я черту.
«Ответила, когда я подошла сама. Удаляла я чат как раз из-за того, что не получила ответ в месенджере», — бросила она.
«Хорошо, как скажешь», — закончила я.
«Ну, в принципе, если бы я изначально тебя избегала намеренно, я даже разбираться не стала бы во всем этом», — была её последняя реплика.
Она доказывала, что писала мне несколько дней подряд. Я же отчётливо помнила: она написала в один день и в тот же день всё удалила. Но спорить было бессмысленно. Лично мы больше не общались.
Следующие несколько дней превратились в молчаливую пытку. Мы пересекались в школьных коридорах и на вечерних встречах компании, но радости от этого не было ни на грош. Липкое, густое напряжение висело в воздухе, и вскоре я начала замечать то, что мне точно не казалось.
Когда мы собирались вместе, Николай отдавал ВСЁ своё внимание исключительно Камилле. Мне он даже «привет» не ронял. Камилла была на первом месте, её образ буквально заслонял меня. И только когда Камилла уходила домой, Николай вдруг «вспоминал» о моем существовании и переключался на меня.
Это задевало до глубокой, исступленной ненависти. Я ненавидела их обоих, я не хотела на это смотреть, но была патологически зависима от их внимания. А потом они оба на вечерней прогулке словно сговорились — подшучивали надо мной, полностью игнорируя мои слова и показательно подкалывая. Для моего воспаленного сознания это выглядело как спланированная акция: устранить того, кто больше не нужен.
И тогда во мне включился обиженный, раздавленный ребенок. Когда дети не знают, как привлечь внимание взрослых, они устраивают шалости. Я сделала то же самое — глупо, отчаянно и разрушительно.
В следующий раз, когда Камиллы не было, а мы с Николаем и другими ребятами зависали после уроков, я начала постоянно задевать Николая. Я демонстративно подкалывала его, портя ему настроение при всех. Сначала случайно, но потом... я стала донимать его первой намеренно, каждый раз, когда открывала рот. Это была моя уродливая, глупая месть. Попытка заставить его посмотреть на меня, пусть даже через злость.
Николай не стал выяснять всё со мной. Он пошел и пожаловался в общую беседу — ту, где меня не было, — что устал от моих нападок и колкостей.
Год назад мы бы смеялись над такими подколами до утра. Но сейчас, в контексте наших ссор, это выглядело как чистейший наезд и провокация.
А затем на пороге снова появилась Камилла.
Она написала мне, чтобы защитить Николая. Смотреть со стороны на то, как человек, не умеющий решить собственные проблемы, берется «спасать» других, было почти смешно. Камилле ведь действительно нечего было терять: подумаешь, откололся один человек из тысячи тех, кто её любил. В любой компании, где бы она ни появлялась, ей тут же мурлыкали: «Как мы рады видеть малышку Бинни!» — и эти слова режут меня до сих пор.
Камилла начала диалог с того, что заявила: «Ты так похожа на Беса».
«Если ты меня ненавидишь, то и трогать меня не надо», — огрызнулась я.
«Ты сама начала с Николая!» — отрезала Камилла.
Но к моему удивлению, она имела в виду не мои колкости после уроков, а мои последние слова Николаю. За пару дней до этого Николай спросил у меня какую-то мелочь по учебе, а я, всё еще кипя от обиды за то, как он слепо выбирает Камиллу, резко ответила: «Обращайся к Камилле». На его шокированное: «Это конец общения?» я отрезала: «Нет, это значит — иди к Камилле». После чего он удалил наш личный чат и распустил общую группу. Когда я увидела пустой экран, у меня подкосились ноги. Я ходила по комнате и просто плакала, не в силах сдержать рыдания. Тот самый личный чат, где хранилась вся история нашего сближения, где мы часами разговаривали по ночам — его просто перечеркнули и выбросили.
Хотя, если посмотреть честно, все наши последние диалоги с Николаем сводились к тому, что он либо бросал мне скриншоты переписок с Бесом, либо что-то сухо спрашивал. Я сама молчала и кивала, лишь бы сохранить хоть какие-то крохи его внимания.
Тот вечер с Камиллой закончился её жестким ультиматумом:
«Ты и Аскольд не трогаете Николая, не трогают и вас. Отвечай да/нет».
Меня разобрал нервный смех:
«Николай — взрослый человек. Если ему что-то не нравится, пусть напишет сам».
И я тут же продублировала это самому Николаю:
«Если тебе что-то не нравится, говори мне лично. А то удалять личные чаты и распускать группу мы можем, а сказать прямо, что не так — нет».
Николай ответил лишь через несколько дней. И его ответ окончательно добил меня:
«Я личный чат с тобой не удалял. Это сделала ты».
Я стояла и смотрела на экран. Как я могла удалить чат с тем, кто первый со мной познакомился, с кем я коротала лучшие ночи этого года? Я берегла эту переписку как святыню! Но в глазах Николая я уже была монстром, способным на любую подлость.
Насчет группы он сухо добавил, что она давно была неактивна. Но ведь это была ложь! Группа заглохла ровно тогда, когда начался наш разлад.
Поняв, что мои слова больше ничего не значат и не решают, я лишь спросила:
«Почему Камилла ставит мне ультиматумы, чтобы я тебя не трогала?»
Николай прислал непонимающие смайлы:
«Это Камилла написала?..»
Через пару дней Аскольд предложила крайнюю меру: создать временный чат на четверых — Я, Николай, Камилла и Аскольд.
Мне стоило сказать: «Давайте сделаем это утром, на свежую голову, а не на эмоциях». Но я согласилась.
Когда чат создали, повисла тяжелая пауза. Никто не решался писать первым. В итоге разборку начали те, с кого всё началось — я и Камилла.
Разговор с первой секунды пошел не туда. Камилла была чересчур вспыльчивой, много ругалась, психовала и раз за разом выходила из группы, не желая никого слушать. Они с Николаем наотрез отрицали, что намеренно игнорировали и сливали меня из компании, уверяя, что все общались «дружно». Камилла доказывала, что я игнорировала её днями, а Николай свято стоял на том, что я сама удалила наш чат.
Каждый раз, когда Камилла в психе выходила, я переключалась на Николая и пыталась достучаться до него. Николай отнекивался, а когда Камилла возвращалась, тут же заглядывал ей в глаза: «Ты видишь, что они писали, пока тебя не было?»
Камилла отвечала: «Нет». И Николай тут же начинал злиться на нас с Аскольдом: «Вот видите! Как только Камилла выходит, у вас сразу язык развязывается, а она даже прочесть это не может!»
Аскольд скинул скриншоты, хотя мы обращались исключительно к Николаю.
Я пыталась поднять тему того, как Камилла сравнила меня с Бесом, но мы не прошлись даже по верхам.
Камилла молниеносно отрезала:
«Компромисс — виновата я».
И снова вышла из группы.
Каждый раз, когда я повторяла, что в ссоре виноваты МЫ ОБЕ, мои слова падали куда-то ниже пола. Ей было удобнее твердить своё: «виновата я», лишь бы не потерять лицо перед Николаем, которому она, очевидно, наплела совершенно другую версию событий.
Я висела в этом мертвом чате еще пару дней — на случай, если у кого-то проснется совесть или возникнут вопросы. Потом вышла из него сама.
После того разговора прошел целый месяц.
Месяц оглушительной, вымораживающей тишины. Николай все так же регулярно виделся с Камиллой после уроков. Я по-прежнему продолжала общаться с Аскольдом, а Аскольд иногда переписывался с Николаем, но я больше не делала ни единого шага им навстречу. Я окончательно вычеркнула себя из их жизни.
Каждый божий день я медленно, методично загоняла себя в тупик. Я смотрела на пустой экран телефона, на пустые школьные парты и с каждым днём всё четче осознавала: это точка невозврата. Пропасть между нами стала слишком глубокой, и мы никогда — слышите, никогда — больше не сможем быть друг другу теми, кем были год назад.
Я накручивала себя до тошноты, до ночной бессонницы, прокручивая в голове всё, что могла бы исправить, и всё, что было сожжено дотла.
Так продолжалось изо дня в день. Пока на последнем уроке учительница не дала нам задание на лето...
Учительница встала из-за стола, подошла к доске и оглядела класс с той особой, чуть усталой теплотой, которая бывает у педагогов только в конце мая.
— Ребята, послушайте меня внимательно, — начала она, опершись руками о стол. — Это ваше последнее по-настоящему свободное лето. В следующем году — выпускной класс, бешеный темп, экзамены, поступление... Вы будете тонуть в репетиторах и нервах. Поэтому я хочу, чтобы эти три месяца вы запомнили.
Класс зашумел, а учительница постучала ручкой по столу, призывая к тишине.
— Чтобы закрепить этот момент, у вас будет одно летнее задание. Не из учебника. Я хочу, чтобы вы сняли короткий мини-фильм о своем лете. О том, как вы его проводите, о вашей дружбе, и главное — порассуждайте в нем о том, кем вы видите себя в будущем и кем хотите стать. Срок — к первому сентября.
Услышав это, Аскольд, сидевший передо мной, мгновенно выпрямился.
— А можно делать не в одиночку, а группой? — тут же подал он голос.
— Можно, — улыбнулась учительница. — Даже лучше, если группой.
Когда прозвенел звонок, объявивший начало каникул, класс потонул в радостном гуле. Все хватали рюкзаки и выбегали в коридор, а я — Луана — сидела, словно прикованная к стулу. Внутри всё сжималось от липкой тревоги. За последний месяц я настолько привыкла загонять себя в угол, что первая же мысль била под дых: со мной никто не захочет работать.
Аскольд подошел ко мне сразу же, как только кабинет опустел.
— Луана, слушай! — воодушевленно начал он. — Делаем фильм вместе: ты, я, Николай, Камилла и еще Серафима вытянем.
Я замялась, нервно теребя тесьму на рюкзаке, и оглянулась, убедившись, что нас никто не слышит.
— Аскольд, постой... — тихо сказала я, отводя глаза. — Я не думаю, что это хорошая идея. Зачем я им в команде? После всего этого ада, после того переполненного руганью чата на четверых, где все просто выходили и закрывали двери... Николай со мной даже не здоровается! Камилла поставила мне ультиматумы, а Николай делает вид, будто я сама удалила наш личный чат. Они оба уверены, что я монстр. Я просто буду тянуть вас на дно.
— Так, прекрати, — перебил Аскольд, нахмурившись. — Хватит строить из себя жертву и закручивать драму. Все уже выгорели, эмоции поостыли. Пойдём, поговорим с Ником прямо сейчас.
Мы вышли во двор. Николай стоял у школьной ограды, уткнувшись в телефон. Завидев нас, он едва заметно сжал губы и сделал движение, будто собирался уйти, но Аскольд окликнул его:
— Ник, погоди. Мы по поводу летнего задания.
— Какого задания? — сухо, не поднимая глаз от экрана, отозвался Николай. — Нам с Луаной лучше в разных группах быть, если не хотите, чтобы процесс превратился в очередную разборку.
— Николай, пожалуйста, выслушай, — запинаясь, начала я, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Я не навязываюсь. Я просто... я не хочу снова быть виноватой в том, что избегаю или игнорирую кого-то.
Николай медленно опустил телефон и посмотрел на меня. В его глазах не было злости — только тяжелая, выжигающая изнутри усталость.
— Луана, опять? — тихо, но с надрывом выдохнул он. — Тебе осточертело оправдываться, что ты не в обиде, не игноришь, не избегаешь... Вечные вопросы, подозрения — выглядит, наверное, жутко. Но мне тоже задолбалось чувствовать себя виноватым! Оттуда и вопросы, оттуда и подозрения. Опять Николай что-то сделал не так?..
Он отвернулся к ограде и вытер ладонью уголок глаза.
— А сколько слез я пролил, пока писал тебе... — его голос надломился. — Чувства — не трава на газоне: скосил, и выросла новая. Я тоже устал, Луана. Я тоже не вывожу. После того, как мы разнесли общую беседу и распустили личные чаты, ты правда думаешь, что можно просто взять и вместе снять кино про «дружбу»?
— А мы не про идеальную дружбу будем снимать, а про то, как мы меняемся, — вставил Аскольд, вставая между нами. — Ник, нам нужна оценка. Неужели вы не можете на пару недель отложить эти претензии? Никто не просит вас обниматься.
Николай долго молчал, кусая губы, а потом тяжело вздохнул:
— Ладно. Мне уже всё равно. Если Камилла согласится — делаем. Без нее я не поеду и уговаривать сам не буду.
Разговор с Камиллой проходил ещё холоднее. Мы нашли её на скамейке у стадиона. Увидев меня, она демонстративно достала наушники.
— Камилл, мы делаем фильм всей компанией. Николай уже в теме, — с ходу заявил Аскольд.
Камилла медленно перевела взгляд с Аскольда на меня, скрестив руки на груди:
— А с чего это я должна сниматься в проекте с людьми, которые сначала подкалывают Николая у всех на глазах, а потом делают вид, что ничего не было? По-моему, я ясно дала понять в переписке: если кто-то хочет общаться нормально — вы не трогаете Ника. Ультиматум всё еще в силе.
— Камилла, я не трогаю Николая! — не сдержалась я, чувствуя, как закипает старая обида. — И тогда я просто ответила ему, чтобы он обращался к тебе, потому что вы сами меня вытеснили! Вы с Николаем постоянно нападали на меня на прогулках, подкалывали, а когда я ответила — я оказалась виноватой?
— Ой, только не надо опять этих драм про «меня никто не любит», — отрезала Камилла. — Вы с Аскольдом в том общем чате только и делали, что язвили, пока я выходила.
— Да потому что ты выходила каждые пять минут, едва слышала критику! — бросила я.
— Так! Заткнитесь обе! — резко крикнул Аскольд, да так, что мы обе осеклись. — Если вы сейчас опять начнете выяснять, кто первый удалил чат и кто кому что написал в личке, я сам пойду к учителю и скажу, что работаю один! Камилла, Ник согласен. Ты с нами или как?
Камилла взглянула в сторону школы, где стоял Николай, вздохнула и процедила:
— Только ради Ника. Посмотрим, насколько вас хватит.
Оставался Серафим. Мы поймали его уже на выходе из школьного двора — он шел один, чуть в стороне от всех, уткнувшись в пол и явно пытаясь слиться с пейзажем, лишь бы его никто не трогал.
— Серафим, стой! — Аскольд догнал его и заступил дорогу. — Мы по поводу летнего проекта. Нам нужен пятый человек!
Серафим вздрогнул от неожиданности, мгновенно сжался и попытался обойти Аскольда по дуге, не поднимая глаз:
— Ребят, да ладно вам... Найдите кого-нибудь другого. Зачем я вам там сдался? Вы там между собой разбираетесь, а я только мешаться под ногами буду. Я один что-нибудь сделаю, правда.
— В смысле «мешаться»? — удивился Аскольд. — Серафим, перестань! Мы всей компанией делаем фильм, никто не лишний.
Серафим бросил быстрый, неуверенный взгляд на меня, потом на Камиллу с Николаем, стоящих неподалеку, и едва слышно пробормотал, нервно дергая лямку рюкзака:
— Да я вижу, какая у вас атмосфера... Вы же друг друга сожрать готовы. Нафига вам ещё и я со своими глупостями? Я лучше тихо дома отсижусь, чем буду вклиниваться туда, где меня не ждали.
— Серафим, пожалуйста, — тихо сказала я, впервые узнав в его позе и тихом голосе собственный страх. — Ты правда не будешь мешать. Нам нужен ты.
Он посмотрел на меня с искренним удивлением, словно не ожидал, что на него вообще обратят внимание. Потом опустил голову, тяжело вздохнул и почти беззвучно выдохнул:
— Ладно... Если правда не против. Только я... я не умею красиво говорить на камеру, так что особо не надейтесь.
* * *
Вечером мы собрались в парке. Атмосфера напоминала минное поле. Николай сидел на краю скамейки, опустив голову. Камилла восседала рядом с ним, демонстративно листая ленту и игнорируя мое присутствие. Серафим устроился на траве чуть отдаленно, надев один наушник, а я сжималась на противоположном конце скамейки.
— Итак, — Аскольд встал в центр. — Выкиньте из головы банальные идеи про городские парки. Училка хочет фильм про будущее. А мы покажем ей будущее через место, где время умерло. Мы едем в Чернобыль. В Припять.
Серафим выронил телефон на траву. Николай медленно поднял голову.
— Ты совсем с ума сошел? — нахмурилась Камилла. — В какую Припять? Нам по семнадцать лет, нас туда даже не пропустят!
— Пропустят, у меня есть варианты и логистика продумана! — азартно воскликнул Аскольд. — Представьте визуальный ряд: заброшенные многоэтажки, ржавые карусели и мы — пятерка людей, которые пытаются понять, кем им стать. Это будет главный проект школы!
— Это будет главный позор школы, если нас там поймают, — буркнул Серафим, но в его голосе впервые прозвучал живой интерес. — Хотя... это хотя бы не скучно.
— Николай? — Аскольд посмотрел на Ника.
Николай помолчал, затем выдавил из себя слабую, почти незаметную ухмылку:
— Знаешь... Пожалуй, мертвый город — это лучшее место для нашей компании. Это хотя бы отвлечет от всего этого бреда. Я в теме.
— Если Ник едет — я тоже, — тут же отчеканила Камилла, убирая телефон.
Аскольд повернулся ко мне:
— Луана?
Я посмотрела на них. На сломанных, выгоревших, запутавшихся в собственных обидах людей, с которыми ещё год назад мы смеялись до утра. И впервые за долгое время во мне отозвался не страх, а странный, отчаянный азарт.
— Я с вами, — выдохнула я.
Следующие три дня превратились в хаотичные сборы. Каждый готовился к этой поездке абсолютно по-своему:
Аскольд подошел к делу с гиперактивным фанатизмом. Он единственный продумал логистику, нашел старую кассетную видеокамеру у дедушки, затарился несколькими пауэрбанками, аптечкой, дозиметром и распечатал физические карты местности, обводя маршруты маркером.
Николай собирался с депрессивной практичностью. Он взял только самое необходимое: сменную одежду, плотную куртку, темный рюкзак и минимум еды. На все расспросы Аскольда в общем чате он отвечал короткими «+» или «взял», всем видом демонстрируя, что едет выполнять отбывание наказания.
Камилла готовила вещи так, будто ехала не в Зону отчуждения, а на эстетичную фотосессию. Её рюкзак был забит уходовой косметикой, стильной, но совершенно не подходящей для заброшек одеждой, термальной водой и несколькими объективами для телефона.
Серафим собирался с тихой, боязливой аккуратностью. В его рюкзаке лежало много вещей «на всякий случай» для других — запасные пластыри, пара лишних батареек, пачка печенья. Он брал всё это не столько для себя, сколько из подсознательного желания быть хотя бы немного полезным и не чувствовать себя обузой в нашей шумной, конфликтной компании.
Я собирала вещи в состоянии непрекращающейся тревоги. Я по нескольку раз перекладывала блокноты с заметками, влажные салфетки, медикаменты и запасную одежду, постоянно проверяя, ничего ли не забыла, и прокручивая в голове страхи: а что, если в дороге мы снова поругаемся до полусмерти?
И вот, ранним утром, с тяжелыми рюкзаками за плечами, мы встретились на перроне...





|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|