Свет очей (джен)

— Потому что джедаи не убивают безоружных?

В голосе и взгляде пленного Дуку столько яда!.. Хватило бы, чтоб отправить в Силу обитателей всего Корусанта и парочки соседних планет, умей пленник убивать вот так, хотя... Энакин улыбается. Он слишком рад возвращению. И так масштабно, почти всегалактически, наверное, счастлив уже целых пять месяцев подряд, что всерьёз просто не может злиться. Или обижаться. Хоть на этого Дуку, хоть на кого ещё.

— Нет. Мы с вами оба знаем, убивают только в путь.

— Мальчишка! Так почему?..

— Учитель Квай-Гон просил оставить вас в живых.

И ничего, если Дуку смотрит ошарашенно, а потом — с какой-то недоверчивой задумчивостью, в которой сквозит... ну да, она. Надежда. Сила не даст соврать.

И ничего, если Оби-Ван смотрит на него же, Энакина, с обречённой прямо-таки усталостью и затаённой болью. Учитель Квай-Гон говорил, что тот пока не готов взаправду слышать его или видеть, потому и не верит, что это возможно. И что Энакин с ума не сходит и не выдумывает чего ради глупой и жестокой шутки, не верит тоже.

Нет, не совсем так. Оби-Ван и рад бы поверить, что Энакин говорит правду, и сам учителя Квай-Гона временами слышит, но... это же Оби-Ван. И считает он, что Энакин так привык с горем справляться, как тот — со своим, думая, что это не учитель Квай-Гон с ним общается, а собственная память в нужный момент подсказывает что-то дельное, опираясь на всё, чему тот когда-то учил Оби-Вана, и что Оби-Ван смог во время своей учёбы у него запомнить. Ладно. Придёт и его время, тогда Оби-Ван поймёт, что к чему.

А Энакину правда не померещилось ни прямо сейчас, ни третьего дня, ни раньше: учитель Квай-Гон рядом на самом деле. Все эти годы был. А иной раз, если что-то срастается так, как должно срастись, ну, в Силе, удаётся и поговорить с ним. И не во сне, а наяву, вот как пять месяцев тому назад вышло, когда он вполне себе не спящему подсказал Энакину одну крайне занятную и полезную до кучи штуку, и где только ей выучился?..

— Энакин, стражи.

— Да, учитель. Канцлер, простите, у нас тут флимси сейчас тонна будет, пока с рук на руки этого гражданина сдадим, пока отчётность... Может, вам транспорт какой вызвать?

Канцлер чуть удивлённо приподнимает брови.

— Что ты, мой мальчик. Я сам. Весьма признателен тебе и магистру Кеноби за всё, да. Надеюсь, сложностей с пленником не возникнет?

— Что вы, у нас всё под контролем. Верно я говорю, Оби-Ван?

Тот смотрит на Энакина ещё печальней, чем только что смотрел. Потому что ничего ему, Энакину, не говорил. Совсем. Учитель Квай-Гон о храмовых стражах напомнил, а не он. Да и... честно говоря, Энакину сейчас не до канцлера особо или Дуку.

Он малость о других людях думает, бесконечно дорогих и близких, и плевать на расстояние: учитель Квай-Гон пять месяцев назад помог ему освоить любопытнейшую технику Силы, чтоб сквозь время и пространство сподручней было дотянуться — и не обнять их, так прикоснуться к ним мысленно, душой ли. Стоит подумать о Падме и ребёнке, и улыбка делается шире.

Возможно, крайне глупо он сейчас на посадочной смотрится. Потный, грязный, в компании бывшего наставника, тоже не первой свежести, безупречно одетого и причёсанного Дуку, взятого в плен, и спасенного от сепаратистов канцлера Палпатина, тот выглядит тоже вполне цивильно, и все они ведут себя нормально, считай, кроме него, Энакина, который стоит себе, и улыбка дурацкая у него — до ушей.

А плевать. Чем ближе он к дому, в котором находится его жена, тем отчётливей и проще улавливает он, как бьётся её сердце — и сердце их сына, и тем легче ему, ни слова не говоря вслух, заговорить со своим мальчиком, который очень одарённый, уже сейчас заметно, и ведь с папкой всегда так рад пообщаться!..

И почему, интересно, милая, единственная во всей галактике Падме не позвонила и не написала, даже не намекнула ни разу за все эти месяцы, что ждёт ребёнка? Наверное, хочет сделать сюрприз. Ладно. Энакин улыбается ещё шире, хотя это едва ли возможно. Пусть. Он постарается сделать вид, что очень удивлён, если Падме так хочется. Ему не ахти сложно. И он сейчас ей тоже сделает сюрприз, то-то радости будет!..

* * *

Энакин почти не помнит, как улетел куда-то по несомненно важным делам республики верховный канцлер, окружённый толпой помощников, телохранителей и журналистов. О том, как прошла возня с документами, передача ли Дуку стражам храма, Энакин тоже помнит очень смутно. Кажется, Оби-Ван что-то говорил, а он сам тогда... какая разница, ну!

Ведь сейчас он уже там, где и должен быть. У здания номер пятьсот, что на Республиканской улице. Скорей, скорей бы подняться в турболифте на тот этаж, где!..

— Энакин, пообещай, что не сделаешь ничего... непоправимого.

— Легко!

Учитель Квай-Гон придерживает его за предплечье. Левое. Призрачное лицо его почему-то очень серьёзно. И — слово растворяется он в воздухе, но Энакин чувствует, что тот по-прежнему здесь, рядом с ним.

А хорошее настроение Энакина словно растворяется тоже, нет, оно всё ещё тут, есть, никуда не делось, но... Энакина прошибает холодный пот.

Он в бессчётный раз только за сегодняшний день тянется с помощью Силы к Падме!.. Но та в порядке. А их мальчик?! Тоже. И очень, вот просто очень рад Энакину, как и тот — ему.

Но подождите... а это ещё кто? У Падме гости? В такой час?.. Кажется, двое. Ну да. Вроде бы сенатор Органа и... какая-то женщина, нет, девочка. Похоже, родственница Падме. К ней что, приехала погостить одна из племянниц? А зачем тогда Органа?..

...Турболифт едет слишком уж медленно. Энакин пытается скоротать время, то общаясь с сыном, то придумывая, что хоть немного правдоподобное скажет гостям свой жены.

Учитель Квай-Гон снова на секунду-другую становится видимым и снова зачем-то придерживает Энакина за руку, когда тот как можно бесшумнее открывает дверь квартиры своим ключом.

— Эни, ты обещал.

Даже в коридоре пахнет дорогущим бульоном хои. Точно для гостей его Падме расстаралась, Энакин помнит, сама она этот бульон не особо...

А вот и гостиная с мебелью, тоже дорогущей, и где-то, но не на виду, притаилась таинственная гостья. А сын Энакина тоже здесь и по-прежнему очень ему рад.

И сенатор Органа здесь, обнимает его, Энакина, жену, по щеке её гладит, в краешек губ Падме целует, погонщик нерфов эдакий, а та и рада, Сила не даст соврать!

— Милая, что ты?..

— Не знаю, Бейл. Его мальчик почему-то вдруг снова... только что. Ой, вот опять.

Энакин делает шаг вперёд, замечая почти случайно, по старой привычке не упускать мелкие детали: в отполированном до блеска произведении какого-то там маститого скульптора за спинами этих двоих отражаются его, Энакина, глаза. И чуть ли не светятся. Жёлтым.