Семейный портрет в интерьерах (джен)

Владимир Сергеевич Сальников приехал за дочерью часам к четырём в воскресенье. Не успел он переступить порог, как почувствовал, что дело неладно. Насупившаяся и взъерошенная Ада, едва удостоив его приветствием, уставилась в пол, а тётушки выглядели растерянными, если не сказать виноватыми. Загадки и недомолвки у них в семье были не в чести, поэтому он спросил напрямик:

— Ну и что у нас случилось?

— Укусила, — ответила лаконично дочь.

В свои четыре года Ада прекрасно говорила, знала множество стихов и песен, а иногда, под настроение, могла и речь толкнуть, повергнув окружающих в восхищённое умиление. На отдельные слова она переходила исключительно провинившись или в крайне растрёпанных чувствах.

— Кто жертва? — вздохнул Сальников и посмотрел на тётушек.

Собственно, Аде тётя Мира с тётей Фирой приходились двоюродными или даже троюродными бабушками. Семейное древо было мощным и ветвистым, и в переплетении его ветвей сам чёрт сломал бы ногу или даже обе. Как всегда изящно одетая и тщательно причёсанная тётя Фира печально кивнула на сестру, а высокая, простоватая и массивная тётя Мира постучала себя немаленьким кулаком в грудь.

К опросу пострадавшей Сальников приступил пять минут спустя.

— Да я сама виновата, — пробасила тётя Мира, присев на диван в комнате; тётя Фира с мрачной как туча Адой пока остались на кухне разбирать переданную Риммой сумку с гостинцами. — Спровоцировала ребёнка.

— Это чем же?

— Спела не то, — последовал загадочный ответ.

— Мира Наумовна, голубушка, вы бы как-то пространней выражались, — попросил Сальников. — Не надо, как Ада.

— Адочка опять долго не засыпала днём — часа полтора, наверное. Я всё испробовала — читала, укачивала, пела — но без толку. Не смотрите на меня так укоризненно, Володенька. Я знаю, что дома она давно днём не спит, но мы с Фирой считаем, что это неправильно, и обычно нам как-то удаётся с ней договориться...

Дома Ада не спала днём с полутора лет. Уже тогда её приходилось укачивать час, чтобы она проспала тридцать или сорок минут, и в один прекрасный день Сальников с Риммой решили, что игра не стоит свеч. В результате дочь стала раньше ложиться по вечерам, и в этом тоже были свои плюсы. Ада вообще не делала многого из того, что положено девочкам в её возрасте: не ела манную кашу, никогда не играла с куклами или в песочнице, терпеть не могла гольфы, ни за что не позволяла завязать себе бант...

— Но не в этот раз?

— Увы, нет. У неё уже глаза слипались, но каждый раз она упрямо открывала их вновь. Я устала и... не выдержала.

— Что именно вы сделали?

— Я пела ей: "Спи, моя радость, усни..." Наверное, сто или сто пятьдесят раз. И в конце концов вместо "радость" я спела "гадость". Адочка у меня на руках обиженно вздрогнула и укусила меня в живот.

Тётя Мира удручённо замолчала и отвернулась. Она была так сильно расстроена, что это помогло Сальникову удержаться от смеха. Ситуация и правда была не слишком весёлая. Тётушки любили Аду нежнейшим образом, и она это чувствовала. Именно поэтому она охотно проводила у них выходные раз в месяц, а летом даже неделями жила с ними на даче, хотя они снова и снова пытались договориться с ней по поводу дневного сна или манной каши.

— Что дальше, Мира Наумовна?

— Дальше она убежала и спряталась в спальне за креслом. Долго там просидела, несмотря на то что я сразу извинилась, и вышла только тогда, когда мы ей сказали, что вы уже вот-вот за ней приедете...

В машину Владимир Сергеевич отнёс дочь на руках. Усадил на заднее сидение и сам сел с ней рядом. Ехать было рано, сперва следовало поговорить.

— Что ты за кусака такая, а?

— Обиделась.

Ада смотрела на него из-под густой чёлки не сердито, а грустно. Глаза у неё были большие и тёмно-карие, точь-в-точь как у Риммы.

— Это я понимаю. Не понимаю, зачем чуть что надо кусаться. Ещё ладно, пока ты говорить толком не умела, но сейчас-то вроде другие способы есть. Возмутись, закричи, не знаю там, ногами затопай. Зачем зубы в ход пускать?

— Хочется, — тихо ответила Ада, потом подумала и добавила: — Иногда...

В последнее время она действительно стала кусаться реже, так что насчёт "чуть что" он был неправ. Накануне Нового года был трижды пребольно укушен Кирилл Кудимов, мальчишка из Адиной детсадовской группы, с удовольствием лупивший всех и каждого самосвалом по голове. В результате он перестал драться, но пришлось объясняться с его родителями. Три месяца назад досталось Клавдии Степановне, соседке Сальниковых по коммуналке: как выяснилось, за то, что та кормила Гиту, собачку Сальниковых, супом из ложки. Лакать суп из плошки Гита не хотела, предпочитала котлеты, Клавдия Степановна считала, что первые блюда должны есть все без исключения, а Ада не нашла другого способа остановить творившееся безобразие. И наконец, примерно месяц назад пострадал Тарас Литвак, сын Римминой подруги. Тарас не дрался и вообще был старше Ады на семь лет. Кудрявый, светловолосый и голубоглазый, он вызывал у неё тихое благоговение. Приглашённый на Адин день рождения, он пообещал помочь ей разобраться с подаренным конструктором, но обнаружил на книжной полке у Сальниковых "Книгу будущих командиров" и пропал для общества. Ада долго ждала, два или три раза напомнила о себе словами, но потом терпение у неё закончилось. Впрочем, Тарас был рыцарь и ни отбиваться, ни жаловаться на неё не стал. В преступлении она чистосердечно призналась сама. Как сегодня.

— А почему меня никогда не кусаешь? Почему за четыре года я так ни разу и не удостоился?

— Люблю, — очень серьёзно ответила Ада.

Она совершенно точно не подлизывалась сейчас, говорила, что думала, так что у Сальникова потеплело в груди.

— Но ведь ты и маму любишь! И всё равно мама у тебя два года вся искусанная ходила...

— Ругала, — объяснила Ада и понурилась.

— Конечно, — подтвердил Сальников. — Кто-то же должен тебя воспитывать, если ты бедокуришь, а меня целыми днями дома не бывает. Воспитательницы в детском саду тебя тоже не всегда хвалят, но их же ты не кусаешь. Почему?

— Не хочется, — отозвалась задумчиво Ада.

— Круг замкнулся, — развёл руками Сальников. — И что мне с тобой делать?

— Домой везти? — предложила она.

— Сейчас поедем, — кивнул он. — Яблоко хочешь?

Яблоки Ада предпочитала почти любым другим фруктам. Сегодня утром на рынке Сальников с Риммой в числе прочего купили три килограмма белого налива, вот он и прихватил с собой одно, когда собирался за дочерью. Ада взяла жёлтый крупный плод обеими руками и немедленно вгрызлась в него, прикрыв глаза от удовольствия. Свежий сладковатый запах заполнил машину. Мысль пришла внезапно и показалась удачной.

— Слушай, а давай ты всегда будешь носить с собой яблоко на случай, если тебе захочется кого-нибудь укусить? — Ада удивлённо воззрилась на него, даже жевать перестала. — Ну да, такое специальное яблоко для экстренных ситуаций. Вот приспичило тебе кого-то цапнуть, а ты яблоко — цап. И пока жуёшь, отвлечёшься, успокоишься, подобреешь или найдёшь другое решение проблемы.

— А если просто так съем? — спросила заинтересованно Ада. — Я же их люблю.

— Бери с собой два: одно для "просто так съесть" и одно для кусачего состояния души.

— А зимой, когда яблок нет?

— Зимой можно сушки грызть, — предложил Сальников. — Их ты тоже любишь, пусть и не так, как яблоки. А вообще, до зимы далеко ещё. Так что если ты до тех пор продержишься, то, может, и совсем уже отвыкнешь. Так что, договорились?

— Папа, но ведь ты тоже иногда кусаешься, — тихо произнесла Ада.

Сальников вынужденно кивнул. Дочь росла такой, как росла, не просто так. Упрямство, вспыльчивость и решительность, даже резкость в решении проблем взялись не с потолка. Яблочко от яблони — она была очень похожа характером и на Римму, и на него самого, способного за своих девочек, да и вообще за родных и близких загрызть любую покусившуюся мразь — не только в переносном, но и в прямом смысле, если понадобится. Недаром его даже Риммины ду́хи опасались, не говоря уже о преступниках всех мастей. Просто их с Риммой жизнь уже пообтесала, смягчила самые острые углы, а у Ады Владимировны всё ещё было впереди.

— Случается, — согласился он. — Но это не когда хочется, а когда уже другого выхода нет.

— Как у меня с Кудимовым? — немедленно поймала его на слове Ада.

— Пожалуй, — протянул он. — Но в остальных твоих случаях за последнее время точно можно было по-другому. Да и на таких, как Кудимов, зубов жалко.

Замолчали. Ада пододвинулась к нему и доела яблоко, прислонившись к его плечу. Владимир Сергеевич до боли любил такие минуты, которые случались не так и часто: слишком много он работал и слишком быстро она росла.

— Домой поедем или как? — спросил он через некоторое время, отбирая у дочери огрызок. — А то ещё мама заволнуется...

— Нет, — возразила Ада. — Мама знает, что всё в порядке.

Она была права. Его удивительная жена действительно это точно знала.

— Сначала пойду к Мире мириться, — продолжила Ада. — К Мире мириться... — повторила она и захихикала.