Прыгну со скалы (джен)

Налетевший с реки ветер, будто издеваясь, сорвал с головы шапку. Антон дернулся было догонять, но тут же махнул рукой. Зачем, зачем вся эта ерунда, если уже решено…

Мать с бабкой на работе, до вечера не хватятся. В школе… Неважно, все неважно. Антон плотнее закутался в куртку, поднял воротник: ему казалось, что ветер усиливается, будто пытается остановить. Зря.

Она не любила, ни капли. Она смеялась вместе со всеми. Зачем теперь жить, как можно вообще жить, когда тебе так плюнули в душу… даже нет, не плюнули — растоптали ее, а пыль выкинули на помойку.

Река резко изгибалась влево. Обрыв впереди выглядел высоким и крутым. Антон содрогнулся: подойти, заглянуть через край, встать так, чтобы на земле стояли только пятки, а потом закрыть глаза, чуть-чуть нагнуться и…

«Нет!» Антон замер, пятерней откинул со лба падающую челку. Не так. Не надо глядеть. Лучше отойти подальше, разбежаться и броситься вниз. Наверное, так выйдет быстрее. Зачем зазря мучиться — он и так намучился в последние месяцы, когда решился поверить в любовь, надеялся, горел, летал, а получил вранье и ехидный смех в лицо.

«Скорее, пока не остыло, пока не стало страшно… Что обычно делают — пишут записку, что не абы как погиб, а сам бросился. Правда, там же вода, бумага размокнет, следы ручки расплывутся… Хотя, если завернуть в фантик от жвачки и застегнуть карман на молнию, записка уцелеет, ее найдут, прочитают… Прочитает она или нет? Что она тогда скажет?»

Да, каково ей будет жить, зная, что из-за нее погиб человек — да не просто, а влюбленный в нее? Что, снова будет хихикать? Ну уж нет, не до смеха ей будет, пусть жалеет, кусает локти, пусть поймет, какую преданную любовь потеряла, пусть мучается, пусть хоть возненавидит себя… Да, так и написать: «В моей смерти прошу винить такую-то и передать ей эту записку. Да, я любил тебя, а ты меня обманула, поэтому я решил умереть, вот и живи с этим, если можешь, предательница!..»

Ручка прорвала смятый лист и больно ткнулась в ладонь. Антон тихо выругался, но тут же замолчал: смысл сердиться на такую мелочь, когда скоро его не станет, вообще не станет, и он не будет чувствовать ничего… наверное…

Антон сложил записку как можно крепче, завернул в фантик, убрал в карман. Взвизгнула тихо молния — надо же, не заела на сей раз. Ладно, решился — значит, решился. Бежать прямо, глаза лучше закрыть. Теперь отойти подальше и разбежаться…

— А-а-а!

Плюх!

— Твою мать!

Когда Антон очнулся, в голове у него все плыло. Зубы стучали, в кроссовках хлюпало, водолазка и джинсы стали тяжелыми от холодной осенней воды и липли к телу. Куда делась куртка, он не понял, а потом кто-то рванул с него водолазку. Антон заорал и распахнул глаза.

— Чего шумишь, балда?

На голые плечи легло что-то колючее, но такое теплое, что Антон аж заурчал. Одеяло! Усатый пожилой мужик в кепке и непромокаемой куртке — вроде такие называют штормовками — стащил с Антона кроссовки, джинсы и подоткнул край одеяла.

— Сиди, грейся. Сейчас чай закипит.

— Дяденька… — глупо протянул Антон. — А вы кто?

— Кто-кто… Ну Петр Сергеич я, будем знакомы. Сижу тут спокойно, рыбачу, и вдруг ты свалился. Счастье твое, что тут неглубоко, да и течение небыстрое. А вот рыбу ты мне распугал. Кой черт тебя понес с берега падать, а?

— С берега?

Антон огляделся. Впереди тянулась река, они с Петром Сергеичем устроились на узкой отмели, где стояли резиновая лодка, палатка и дымил костерок. А над головой нависал лохматый от жухлой травы берег — тот самый обрыв, с которого…

— Или ты что, нарочно прыгнул?

— Я… — Антон открыл рот и закрыл, чувствуя себя как никогда глупо.

Петр Сергеич фыркнул и, отойдя к костру, подложил пару толстых веток.

— Тоже мне, Ромео нашелся, — протянул он. — Хоть бы поглядел сначала, прежде чем сигать. Тут на десять километров кругом низкие берега, толком и не расшибешься, хотя руки-ноги переломать можно. Повезло тебе… как тебя звать-то?

— Антон…

Теперь было уже не холодно, а жарко, будто он сидел в том самом котелке над костром. Хотелось бежать куда подальше, прямо так, голышом и в одеяле. «Вот же дебил, даже умереть не смог, только выставил себя идиотом перед людьми…» Зло и обидно зажгло глаза, Антон вытер их краем одеяла, о чем тут же пожалел.

— Эй, да ты чего нос-то повесил? Ну-ка не хлюпай! Чай почти готов, а у меня и картоха, и сало с хлебом есть. А на ветру и одежда твоя быстро высохнет. Ты с отцом или с дедом на рыбалке хоть раз бывал, Антоха?

— Не-а, — замотал головой Антон. — У меня нет отца, и деда нет, только мама и бабушка…

— Оно и видно. — Петр Сергеич сплюнул в сторону. — Хорошо, что хоть сейчас про них вспомнил. Давай-ка ешь, пей чай, а как высохнут твои вещи, провожу тебя до остановки — ты же на автобусе сюда приехал? Ну вот, последний на девять сорок идет, поздно, да все матери с бабкой меньше за тебя, дурня, волноваться. Сам думай, что им скажешь, когда спросят, где тебя носило. На вот тебе свитер, надевай… И кружку держи, только гляди не обожгись.

Антон пил горячий сладкий чай, ел удивительно вкусную вареную картошку вприкуску с салом и смотрел, как плещет на реке вновь осмелевшая рыба. Осенние сумерки спускались нехотя, Петр Сергеич налаживал удочки, и Антону невыносимо захотелось подойти и сесть рядом, и сидеть так, глядя на дрожащий красноватый поплавок.

Прежде чем встать, Антон потянулся за курткой, вытащил из кармана записку и разорвал ее в мелкие клочки, которые тут же унес куда-то ветер.