Лихояр (джен)

Баю-баюшки-баю,

Не ложися на краю,

Придёт серый волколак,

По головке тебя шмяк…

Так звучит материнская колыбельная. Только он точно знает, что эта глупая, простоватая женщина ему не мать. Его мать — совсем другая. Непостижимо прекрасная, утончённая, воздушная, с глазами цвета неба, а не подножной грязи и золотыми волосами. А ещё — премудрая. У неё — дар. Она пела совсем другую колыбельную…

Спи, малыш, в своей кровати,

Даже если воли нет.

Ветер тихо на закате

Пусть овеет мост в рассвет.

Недолго. Младенцы не помнят своих матерей. Но он не обычный младенец. Он — помнит. Как его забрали почти сразу после родин. Как отстранённо, безучастно смотрела мать. А отец… Он, полукровка, — необычный для всех, но для отца — слишком заурядный. Разочарование. Не крылатый змей, как он сам. И всю жизнь звучат в ушах всего раз сказанные слова:

Не рождён летать — пусть учится притворству. Отдайте его чужим людям вместо новорождённого первенца. Пусть станет игошей, оборотнем, перевёртышем. И носит то имя, которое дадут они. А если победит свою слабую человеческую природу, станет змеем, так и быть, пусть вернётся, и я приму его как сына.

Всё это он помнит слишком хорошо. Если и не понял тогда, то запомнил.

— Что ж ты не спишь, Лихушко моё светлоглазое, — вздыхает не та мать с не той колыбельной, качая и качая простую деревянную люльку. — Сам не спишь и мне не даёшь глаз сомкнуть.

Иногда она засыпает сидя. И самому хочется спать: темнота хоть глаз выколи. И шевелится внутри тёплое, жалостливое… И запах этой чужой женщины уже не кажется таким чуждым, дурным… Но вновь и вновь звучит внутри голос:

Узы. Они делают тебя слабым. Порви их. Их слёзы — твоя свобода.

И он кричит в ночи как резаный. Хотя уже не младенец. И измученная бесконечно бессонными ночами не-мать в сердцах восклицает:

— А-а, чтоб тебя бесы разодрали и аспид взял в услужение!

А ему того и надо… Но наступает день. Она берёт себя в руки, крепкая, совестливая. Её узы слишком прочны. Она обнимает своё Лихушко и плачет в макушку. И противно, как прусак, скребётся внутри что-то щемящее, и больно рвётся душа… Задавить, выкорчевать! Пока не пустило корни, не обвило, не задушило, как душит всех этих людишек… И он кусает её за шею.

— Ах ты бесёнок! Ну будто нелюдь!

Да, не человек — сын змея. Но пока лишь отвергнутый... Дёргается лицо в болезненном спазме — но это ещё не обращение. Слишком мало пролито над ним слёз.

Быстро бегут детские годы. Постаревшая мать водит его на Капище, вымаливая у богов мира для бесноватого сына. Особенно у Марены, богини ночи, зимы, вечного успокоения. А ему смешно до колик. Марена, ха! Его настоящая мать тоже почти Марена! Уж он-то знает цену, которую нужно заплатить, чтобы стояли с мольбой во взглядах людишки перед каменным истуканом без лица, изображающим её.

— Прошу тебя, Марена, ледяная, даруй немного покою моему сыну. А мне дай смирения нести это бремя… — Он слышит обострённым слухом глупые молитвы матери. И на какой-то миг снова становится жаль её. Она же ни в чём не виновата… Родила первенца в несчастливый день и теперь терпит… Но ему нужны её слёзы: они выкормят его, дадут силу, помогут вернуться к настоящим отцу и матери.

— Что ты, Лих?! — кричит не-мать, когда он подбирает камень и с размаху бросает в гладкое лицо каменной Марены. — Ах ты мерзкий мальчишка!

Она сердится, ругает его на чём Явь стоит… Но душа её — в слезах. А он давит и давит внутри желание стиснуть её руками и зарыдать. Нужно быть сильнее уз. Бьётся в судорогах тело, сжимает голову в тисках- но он ещё не может перекинуться. Сосуд слёз неполон.

— Смотри, Лихояр, какой славный котейка! — тихо, будто с опаской говорит седая, сгорбившаяся мать. — У соседки кошка окотилась давеча…

Нет, нельзя звать эту людскую женщину матерью даже в мыслях! Чужая, чужая, чужая! А то размякнешь и останешься здесь навсегда. Выкинутым за грань — прозябать в грязи, вдали от могущества, призвания!

Он косится: в старой шапке копошится пушистый комок. Первый порыв — взять осторожно на ладони, прижать тёплую мордочку к лицу, поиграться с мягкими лапками, почесать пузико или ушко — чтоб заурчал, вытянулся доверчиво…

Видимо, лицо и слабая душонка предают его. Потому что мать улыбается редкой, слабой, измученной улыбкой. И скользко, хладно сжимают сердце щупальца: он сейчас провалится, погубит всё, что уже было пережито ради конечной цели! Даже страдания этой женщины пойдут псу под хвост! И он грубо хватает шерстяную тушку поперёк живота — котёнок тонко, надрывно мяукает, впору самому разрыдаться — и с силой бросает об пол. Шмяк! Мать в ужасе кудахчет, слезливо взывая к богам, которые дали ей такого аспида.

А он срывается с места и бежит куда глаза глядят. Хочется надавать себе по рукам, по щекам, размозжить пылающую голову о дерево… Но он знает, что должен. Он — Лихояр, сын Аспида. И он сможет. Он чувствует, что сегодня — сможет. Чужие слёзы лишь подтачивали душу. Теперь, с этой малой ещё кровью, она точно надорвалась.

Он стремглав несётся к дому мельника, у того сынишка почти его возраста, пухлый , белобрысый и медлительный.

— Эй, увалень! — кричит Лихояр, едва сдерживая злые слёзы. — А ну взгляни на меня!

Р-раз!!! Это словно попасть между жерновами. Они расплющивают, колесуют тело. Пластуют лицо, сдавливают тисками пальцы…

Но мельничий сын смотрит с ужасом.

— Как это ты — я? — с глупым удивлением причитает он.

Получилось!!! Он — оборотень! Тринадцать лет слёз… Но теперь он наконец увидит настоящую мать, предстанет перед отцом! И он бы вымолил у него достойную награду для той, которой сломали жизнь…

Но этого мало. Он стал оборотнем. Теперь нужно стать змеем. А для этого слёз недостаточно. Нужна кровь.