Лихояр (джен)

Баю-баюшки-баю,

Не ложися на краю,

Придёт серый волколак,

По головке тебя шмяк…

Так звучит материнская колыбельная. Только он точно знает, что эта глупая, простоватая женщина ему не мать. Его мать — совсем другая. Непостижимо прекрасная, утончённая, воздушная, с глазами цвета неба, а не подножной грязи и золотыми волосами. А ещё — премудрая. У неё — дар. Она пела совсем другую колыбельную…

Спи, малыш, в своей кровати,

Даже если воли нет.

Ветер тихо на закате

Пусть овеет мост в рассвет.

Недолго. Младенцы не помнят своих матерей. Но он не обычный младенец. Он — помнит. Как его забрали почти сразу после родин. Как отстранённо, безучастно смотрела мать. А отец… Он, полукровка, — необычный для всех, но для отца — слишком заурядный. Разочарование. Не крылатый змей, как он сам. И всю жизнь звучат в ушах всего раз сказанные слова:

Не рождён летать — пусть учится притворству. Отдайте его чужим людям вместо новорождённого первенца. Пусть станет игошей, оборотнем, перевёртышем. И носит то имя, которое дадут они. А если победит свою слабую человеческую природу, станет змеем, так и быть, пусть вернётся, и я приму его как сына.

Всё это он помнит слишком хорошо. Если и не понял тогда, то запомнил.

— Что ж ты не спишь, Лихушко моё светлоглазое, — вздыхает не та мать с не той колыбельной, качая и качая простую деревянную люльку. — Сам не спишь и мне не даёшь глаз сомкнуть.

Иногда она засыпает сидя. И самому хочется спать: темнота хоть глаз выколи. И шевелится внутри тёплое, жалостливое… И запах этой чужой женщины уже не кажется таким чуждым, дурным… Но вновь и вновь звучит внутри голос:

Узы. Они делают тебя слабым. Порви их. Их слёзы — твоя свобода.

И он кричит в ночи как резаный. Хотя уже не младенец. И измученная бесконечно бессонными ночами не-мать в сердцах восклицает:

— А-а, чтоб тебя бесы разодрали и аспид взял в услужение!

А ему того и надо… Но наступает день. Она берёт себя в руки, крепкая, совестливая. Её узы слишком прочны. Она обнимает своё Лихушко и плачет в макушку. И противно, как прусак, скребётся внутри что-то щемящее, и больно рвётся душа… Задавить, выкорчевать! Пока не пустило корни, не обвило, не задушило, как душит всех этих людишек… И он кусает её за шею.

— Ах ты бесёнок! Ну будто нелюдь!

Да, не человек — сын змея. Но пока лишь отвергнутый... Дёргается лицо в болезненном спазме — но это ещё не обращение. Слишком мало пролито над ним слёз.

Быстро бегут детские годы. Постаревшая мать водит его на Капище, вымаливая у богов мира для бесноватого сына. Особенно у Марены, богини ночи, зимы, вечного успокоения. А ему смешно до колик. Марена, ха! Его настоящая мать тоже почти Марена! Уж он-то знает цену, которую нужно заплатить, чтобы стояли с мольбой во взглядах людишки перед каменным истуканом без лица, изображающим её.

— Прошу тебя, Марена, ледяная, даруй немного покою моему сыну. А мне дай смирения нести это бремя… — Он слышит обострённым слухом глупые молитвы матери. И на какой-то миг снова становится жаль её. Она же ни в чём не виновата… Родила первенца в несчастливый день и теперь терпит… Но ему нужны её слёзы: они выкормят его, дадут силу, помогут вернуться к настоящим отцу и матери.

— Что ты, Лих?! — кричит не-мать, когда он подбирает камень и с размаху бросает в гладкое лицо каменной Марены. — Ах ты мерзкий мальчишка!

Она сердится, ругает его на чём Явь стоит… Но душа её — в слезах. А он давит и давит внутри желание стиснуть её руками и зарыдать. Нужно быть сильнее уз. Бьётся в судорогах тело, сжимает голову в тисках- но он ещё не может перекинуться. Сосуд слёз неполон.

— Смотри, Лихояр, какой славный котейка! — тихо, будто с опаской говорит седая, сгорбившаяся мать. — У соседки кошка окотилась давеча…

Нет, нельзя звать эту людскую женщину матерью даже в мыслях! Чужая, чужая, чужая! А то размякнешь и останешься здесь навсегда. Выкинутым за грань — прозябать в грязи, вдали от могущества, призвания!

Он косится: в старой шапке копошится пушистый комок. Первый порыв — взять осторожно на ладони, прижать тёплую мордочку к лицу, поиграться с мягкими лапками, почесать пузико или ушко — чтоб заурчал, вытянулся доверчиво…

Видимо, лицо и слабая душонка предают его. Потому что мать улыбается редкой, слабой, измученной улыбкой. И скользко, хладно сжимают сердце щупальца: он сейчас провалится, погубит всё, что уже было пережито ради конечной цели! Даже страдания этой женщины пойдут псу под хвост! И он грубо хватает шерстяную тушку поперёк живота — котёнок тонко, надрывно мяукает, впору самому разрыдаться — и с силой бросает об пол. Шмяк! Мать в ужасе кудахчет, слезливо взывая к богам, которые дали ей такого аспида.

А он срывается с места и бежит куда глаза глядят. Хочется надавать себе по рукам, по щекам, размозжить пылающую голову о дерево… Но он знает, что должен. Он — Лихояр, сын Аспида. И он сможет. Он чувствует, что сегодня — сможет. Чужие слёзы лишь подтачивали душу. Теперь, с этой малой ещё кровью, она точно надорвалась.

Он стремглав несётся к дому мельника, у того сынишка почти его возраста, пухлый , белобрысый и медлительный.

— Эй, увалень! — кричит Лихояр, едва сдерживая злые слёзы. — А ну взгляни на меня!

Р-раз!!! Это словно попасть между жерновами. Они расплющивают, колесуют тело. Пластуют лицо, сдавливают тисками пальцы…

Но мельничий сын смотрит с ужасом.

— Как это ты — я? — с глупым удивлением причитает он.

Получилось!!! Он — оборотень! Тринадцать лет слёз… Но теперь он наконец увидит настоящую мать, предстанет перед отцом! И он бы вымолил у него достойную награду для той, которой сломали жизнь…

Но этого мало. Он стал оборотнем. Теперь нужно стать змеем. А для этого слёз недостаточно. Нужна кровь.

Он не хочет убивать.

Нет, он бы легко убил хоть этого рыхлого, раскормленного, как боров, сына мельника. Но это не поможет стать змеем.

Он совершенствует искусство оборотничества день-деньской, перекидываясь во всех, кого когда-либо видел. И всё послушнее растут и сжимаются кости, пухнут и усыхают мышцы, отрастают и втягиваются обратно волосы, покрывается морщинами и вновь разглаживается кожа… Уже не так, как в первый раз, но всё равно это больно — хоть вой. Волколачья чушь, что перевёртышам перекинуться — раз плюнуть! Отливаются оборотню человечьи слёзы… Но он не отступит. Зубы сотрёт, но удивит отца!

И тут его поджидает разочарование. Он не может держать чужую личину долго… Р-раз! Полчаса, час… И начинается обратное превращение. Мурашки, покалывание, жжение… А потом его выкидывает в исходный вид, невидимо изломав напоследок тело.

Но это можно вытерпеть. И рассудка не жаль, хоть легко его лишиться, ежечасно превозмогая боль. Однако он всё ещё не достиг главного: не может рассыпаться и собраться обратно воедино змеями, как отец. А без этого явиться назад немыслимо. Может, год-два… Ему некуда торопиться: его годы — не людские. Но что-то зудит в памяти, подгоняя под хвост. Слёзы и кровь… Слёз он пролил достаточно. Он не хочет узнавать, что случилось с тем комком шерсти: выжил или нет. Только теплится робкая надежда, которую он давит, — видел у соседей молодого весёлого котика похожей расцветки… А мать и не смотрит больше, не пытается вразумить. И не плачет. Глаза сухи и пусты. А её муж, так называемый отец, всегда поучал лишь поркой. Только что такое порка по сравнению с тем, что он теперь переживает так часто? Лёгкое поглаживание. И бьётся, навязчиво преследуя, воспоминание…

Узы делают тебя слабым. Порви их! Кровь — твоя свобода.

Однако гадать недолго: через несколько дней после пробуждения дара к нему является удивительной красоты девушка. Он никогда её не видал в их деревне: длинное белое платье, золотой волос, серебряный обруч. Неземная, волшебная… Знакомое лицо! Пробегает по телу быстрая дрожь: мама?! Но нет, слишком юна — всего года на три старше его. И всё же он видит в её чертах ту, о которой грезил все эти годы. Только глаза девушки тёмные — не небесные, как он запомнил.

— Узнал, я вижу — приветствует его она, но красивая улыбка неприятна, холодна. — Да, я твоя сестра. Значит, эти люди назвали тебя Лихояр? — Её брови взлетают в насмешливом удивлении. — Ну а меня родители назвали Виюн. Поздравляю, ты смог наконец стать хоть кем-то. Братец.

Да, он узнаёт её. Новые способности будто подстегнули память. У него есть сестра, всегда была! И она нежится сейчас в лучах заботы их матери! Признанная, обласканная… Все эти годы она была с родителями, пока он, как кукушонок, тратил время на обычных людей. И поднимается изнутри чёрная, всепоглощающая зависть. И злость, сдобренная досадой.

— Стал-таки оборотнем, да не до конца, — остро улыбается она. — Отец велел передать тебе, что сын змея должен стать змеем.

Он угрюмо молчит, разглядывая эту… сестру. Примеривается, оценивая, как мог бы её изобразить. Она чарующе красива, но мать превосходит её стократ, хотя они похожи, как две капельки крови. И он уже чувствует в ней родную кровь: преображение происходит как по маслу, впервые — без боли.

Её лицо — то, на что стоит посмотреть. Он злорадно наблюдает, как яростно щурятся тёмные глаза и кривится рот.

— Не смей! — цедит она.

— А если посмею? — ухмыляется он не своим голосом. И чувствует, что может держать её личину сколь угодно долго.

— Отцу не нужна подделка под меня! — шипит она. — Меня ему уже достаточно!

— Но, может, мать не заметит разницы? — ответно скалится он.

И по её совершенному лицу пробегает отблеск искреннего чувства — в первый раз.

— Мать… уже почти не с нами, душа её уходит в Тень. Так что спеши, если хочешь ещё застать её! — заканчивает она с резкой злобой.

Как?..

— И да, рада тебе сообщить, — с прежней едкой улыбкой усмехается Виюн, — что все эти годы, которые ты рос среди смертных, сын твоей здешней “мамы”, подменыш, получал от нашей матери ту любовь, которой она обделила тебя!

Крутит нутро шипастой ревностью. Обычный отпрыск человеческого рода? И этого подменыша ласкала его мать?! Ему пела ту самую колыбельную?!

— Ах ты!.. — Ему хочется придушить сестрицу — недобрую вестницу.

Но она лишь смеётся — и вдруг оказывается в десяти шагах. Мгновенно, не сделав и шага!

— Помни о крови! — бросает она напоследок. И — исчезает. Дивная, вёрткая, ядовитая. Посланница другого мира, в который он так жаждет войти.

— С кем ты говорил, Лихояр? — робко спрашивает неродная мать. — Здесь никого нет.

Он отстранённо думает, что она его узнала — значит, обратное превращение тоже случилось безболезненно и незаметно.

— Ни с кем, — бросает он. Она не будет настаивать.

— Мне кажется, ты изменился, — замечает она с грустью. — Повзрослел. Может, наконец вышли из тебя бесы… — Она вздыхает. — И мы сможем зажить по-людски.

Помни о крови…

Стучат в голове слова недостижимо волшебной сестры — как булатные ножи.

Сын змея должен стать змеем.

Он словно впервые смотрит на эту мать. Какая-то сморщенная, с ввалившимися глазами, совершенно седая. Она же любила? Выплакала все глаза, так что наполнился сосуд его дара, — но любила? Её узы так крепки… Как вьюн. И ему нужно порвать их раз и навсегда. Ведь там, в объятиях настоящей матери, под дивные звуки её голоса вырос ублюдок человеческого рода. Вместо него самого! А теперь она уходит и можно не успеть!..

— Где отец? — деревянно цедит он.

— В сенях, — чуть удивлённо, но смиренно отвечает мать.

— Позови, — велит он.

И ей и в голову не приходит ослушаться.

И когда они оба стоят перед ним — как слуги перед господином, — он впервые видит в них живые души. Как не вовремя… Ведь выбора здесь нет и не может быть. Выбор сделан в момент его рождения.

Но они же растили его, как родного! И где-то там жив их настоящий ребёнок, сохранён его матерью… На миг мелькает в мыслях смелая, слишком благостная для него мечта об обмене… И будут все они жить долго и счастливо. И мать, эта мать, снова улыбнётся и заплачет — но уже от счастья.

Он убил бы любого, чтобы вернуться в свою настоящую жизнь, которой никогда не знал. И всё же не хочет убивать — их.

Но так же, как весь его недолгий век, звучит в голове — холодно и властно:

Узы. Они делают тебя слабым. Порви их. Пролитая кровь — твоя власть.

И он закрывает глаза, чтобы не видеть лиц этих людей на убой. Резко, отчаянно взлетают за спиной щупальца — впервые. Они — часть его тела теперь и уже предчувствуют свежую кровь. А данные ему родители лишь успевают слабо вскрикнуть, когда острые и крепкие щупальца пробивают их насквозь.

Опасливо он открывает глаза. И заставляет себя не отворачиваться, скользя взглядом по делу своих… не рук. Теперь всё — конец испытаниям? Теперь можно вернуться? И суровый отец примет его? И обнимет настоящая мать? Так кто же была та, что лила над ним слёзы?..

Не думать, не чувствовать. Узы — это цепи, кандалы. Они больше не сковывают его. И с прерывистым вздохом он рассыпается клубком змей, чтобы навсегда лишиться той человечности, что ещё теплилась в нём.

Он сделал свой выбор. Но не знает, что родная мать уже окончательно сошла душой в Тень — опоздал.

А отцу никогда не нужен был ещё один змей.