Chains of Fate - Цепи судьбы (джен)

Победа Волдеморта в Хогвартсе ознаменовала собой мрачное упрочение его режима террора. Замок — некогда оплот сопротивления — пал, а вместе с ним исчезли и последние следы организованного противостояния. С того дня его власть распространилась на всю страну, а контроль стал абсолютным. Волшебная Британия превратилась в его владение, ставшее темным отражением его идеалов и мировоззрения. Министерство магии было упразднено и преобразовано в марионеточное правительство. Его залы заполнили верные ему люди — действовавшие либо по принуждению, либо из фанатичной преданности, — тогда как противников режима бросали в темницы или вынуждали скрываться. Сопротивление стало не просто бессмысленным — оно стало немыслимым.

При правлении Волдеморта само общество подверглось коренной перестройке. На вершине иерархии стоял Темный Лорд, чья воля была абсолютной и не подлежала обсуждению; ее исполнение обеспечивали Пожиратели смерти, выступавшие в роли правителей, судей и палачей. Чистокровные волшебники занимали привилегированное положение, а их статус правящего класса был незыблем. Полукровки, хотя и допускались к жизни в новой системе, вызывали презрение и постоянные подозрения. Маглорожденных, заклейменных как «похитители магии», принуждали к самой низкооплачиваемой и унизительной работе; их магические способности едва терпели, а о каких-либо правах не могло быть и речи.

Хотя доступ в Хогвартс был открыт для детей-волшебников любого происхождения, жесткая иерархия режима Волдеморта ощущалась повсюду. Каждому отводилось определенное место, предназначение и роль в том «идеальном» обществе, которое он стремился создать. Эта структура была призвана обеспечить тотальный контроль, четко разграничивая тех, кто правил, и тех, кто влачил жалкое существование под их пятой.

Хогвартс, некогда храм знаний, превратился в оплот идеологической обработки. Теперь его знамена украшало изображение черного змея — символ режима Волдеморта. По коридорам рыскали верные слуги режима, а на уроках ученикам внушали идеи о превосходстве чистокровных и величии Темного Лорда. Изучение Темных искусств стало основой учебной программы, а за неуспехи в этой области сурово наказывали. Уроки превратились в инструмент пропаганды; магия стала синонимом власти. Всех учили, что волшебники и ведьмы по своей природе превосходят маглов и имеют право ими править.

Таков был новый мир под железной пятой Волан-де-Морта — диктатура, где его имя либо шептали в ужасе, либо произносили с фальшивым, вынужденным почтением. Он перекроил каждый аспект жизни общества, превратив его в памятник собственной власти — свидетельство своей безграничной жестокости и ненасытной жажды абсолютного контроля.

И всё же оставалась одна помеха: Гарри Поттер.

Всё должно было закончиться девять лет назад. Гарри встретился с Волан-де-Мортом в Запретном лесу, добровольно идя на смерть. Смертельное заклятие Волан-де-Морта достигло цели, и на мгновение показалось, что пророчество сбылось. Мальчик, Который Выжил, был мертв, и полная победа казалась Волан-де-Морту уже достижимой.

Но затем Гарри вновь совершил невозможное.

Он выжил.

И сумел скрыться.

Девять лет Волан-де-Морт неустанно преследовал юношу, который раз за разом ускользал от него. Его шпионы рыскали по всему свету, выслеживая союзников и подавляя мятежи, но Гарри не сдавался. Его имя стало символом непокорности, который силы Волан-де-Морта были не в силах сломить.

Гарри не сидел сложа руки. Он сплачивал повстанцев, заключал союзы и организовал сопротивление, охватившее целые континенты. Разрозненные остатки Ордена Феникса вновь обрели силу под его началом. В то время как Волан-де-Морт правил, опираясь на страх и контроль, сопротивление Гарри доказывало: надежда, пусть и хрупкая, еще не угасла.

Каждая неудача в попытке уничтожить его лишь разжигала ярость Волан-де-Морта. Несгибаемость Гарри сводила его с ума; тот был словно тень, раз за разом выскальзывавшая из рук. Стоило Волан-де-Морту решить, что мятеж подавлен, как Поттер появлялся вновь, возглавляя силы, подрывавшие власть Темного Лорда.

Даже владея Бузинной палочкой, Волан-де-Морт не мог заставить Гарри покориться. Это была незаживающая рана, постоянное напоминание о том, что его победа не была полной. Мысли о Гарри Поттере не давали ему покоя, отравляя вкус триумфа. Еще больше раздражало то, что за эти девять лет Гарри изменился. Перестав быть наивным, полным надежд учеником, слепо следовавшим за Дамблдором, он превратился в закаленного в боях солдата. Волан-де-Морта заинтриговало известие о том, что некогда четкая грань между добром и злом для этого назойливого «спасителя» светлых сил, похоже, размылась. Казалось, выживание требовало ставить прагматизм выше принципов. Ходили слухи, что Гарри теперь владеет как темной, так и светлой магией, пуская в ход всю мощь своих способностей, когда того требовала победа.

Если раньше Гарри отказывался отвечать на зло злом, то теперь он не гнушался прибегать к помощи теней, если это служило его делу. Он применял магию безжалостно. Его методы отличались пугающей эффективностью, и, хотя он по-прежнему сражался за угнетенных, поговаривали, что даже союзники начали задаваться вопросом: кем же приходится становиться Гарри ради борьбы с Волан-де-Мортом? И хотя сохранялись слухи о его нежелании пытать или убивать без крайней необходимости, было очевидно: Поттер принял жестокую истину о том, что ...на войне правил не существует.

В каком-то смысле Волан-де-Морт не мог не наслаждаться этими переменами. Гарри стал своего рода искаженным отражением того мира, за создание которого боролся сам Волан-де-Морт, — мира, где превыше всего ценились власть и магия. Хитрость и безжалостность юноши — пусть они и доставляли Темному Лорду немало хлопот — напоминали ему о нем самом. Стало очевидно, что идеалы Дамблдора были слабыми, всего лишь иллюзиями, рухнувшими при столкновении с реальностью. Даже его любимый избранник, Гарри Поттер, от них отрекся.

И хотя Гарри по-прежнему оставался для Волан-де-Морта занозой, Темный Лорд не мог не испытывать к нему невольного уважения. Впрочем, он ни за что и никому бы в этом не признался. Юноша стал грозным противником, но эта перемена была палкой о двух концах. Волан-де-Морт понимал: падение Гарри должно стать грандиозным — таким, чтобы не просто уничтожить мальчишку, но и послужить предостережением для всех, кто осмелится пойти по его стопам.

Мир должен был узнать, что никому не дозволено бросать вызов Темному Лорду. Тех, у кого хватило бы глупости попытаться, ждало лишь уничтожение.

Это был лишь вопрос времени. Бывали дни, когда, восседая на своем троне, Волан-де-Морт с наслаждением предвкушал их неизбежную решающую схватку. Гарри был последним препятствием, символом сопротивления, который предстояло искоренить. Мальчишка не мог вечно скрываться. Его мимолетные победы — сколь бы хрупкими они ни были — в конце концов рассыплются в прах под тяжестью растущей мощи Волан-де-Морта.

Да. Терпение Волан-де-Морта было на исходе, но он чувствовал: конец мятежа близок. Юноша мог бежать, мог сражаться, но Темный Лорд неизменно находил его. И когда это случится, спасения не будет. Надежда исчезнет навсегда.

Скоро Гарри Поттера не станет, и власть Волан-де-Морта станет абсолютной.

HP~HP~HP~HP~HP~HP~HP~HP~HP~HP~HP~HP

Волан-де-Морт сидел за своим столом из обсидиана в Министерстве магии, перебирая стопки документов. Груз бумажной работы его не тяготил — это была лишь еще одна составляющая его постоянно растущей империи. Добиться заключения этого конкретного соглашения — о международном обмене с Министерством магии Германии — было непросто, но дела продвигались весьма успешно.

Недавний захват ключевых политических заключенных дал ему неожиданный, но решающий козырь на переговорах. Среди задержанных оказались брат и сестра жены немецкого министра; их схватили во время тайной встречи, целью которой было создание союза с французским Министерством и британскими повстанцами.

Сведения о времени и месте проведения этой встречи, как ни странно, поступили от сына Люциуса Малфоя — Драко.

Обычно Волан-де-Морт считал Драко никчемным и бестолковым; Люциус прекрасно знал об этом мнении и постоянно пытался оградить сына от пристального, безжалостного внимания Темного Лорда. Впрочем, проявления редких отцовских чувств Люциуса лишь забавляли Волан-де-Морта.

Темный Лорд нередко вызывал Драко в Министерство или в свое поместье — не по необходимости, а просто чтобы вывести Люциуса из равновесия и насладиться зрелищем того, как Драко мучительно пытается скрыть собственную несостоятельность. Эти изощренные издевательства служили лишь пустяковым развлечением, скрашивавшим однообразные будни, — развлечением, которому Волан-де-Морт предавался с холодным, расчетливым злорадством.

Однако на этот раз Драко оказался полезен и удостоился крупицы одобрения своего Повелителя.

Теперь, готовясь окончательно оформить соглашение с Министерством магии Германии, он еще раз просматривал итоговые условия, убеждаясь в их ясности и обязательности исполнения. В документе оговаривалось, что освобождение пленных зависит от того, согласятся ли немцы не только принять его обширные требования, но и обязаться вести дела исключительно с его режимом, фактически лишая их возможности заключать какие-либо официальные соглашения с французами или другими нациями, стремящимися подорвать его власть. Разумеется, немецкое министерство поначалу противилось, но страх перед тем, что может предпринять Волдеморт в случае их упорства, в конце концов сломил их решимость. Листая соглашение, Волдеморт позволил себе мимолетное чувство снисходительного удовлетворения. Если он и овладел чем-то в совершенстве, так это искусством подчинять своей воле даже самых непокорных. Когда Волдеморт потянулся за пером, чтобы внести в документы последние правки, стук в дверь нарушил его сосредоточенность. Он почти никак не отреагировал, но легкая усмешка выдала его раздражение. Подобные помехи были недопустимы — факт, хорошо известный тем, кто служил ему достаточно близко, чтобы иметь доступ к нему в этот час.

— Войди, — скомандовал он; голос его звучал тихо, но с резкими нотками, предвещавшими

недовольство, которое ожидало нарушителя.

Дверь со скрипом отворилась, и вошел Барти Крауч-младший. Взгляд Волдеморта скользнул по нему.

Барти был высок и силен, с волосами цвета соломы и острым, проницательным взглядом. Его

некогда болезненный вид сменился обликом крепкого, здорового человека — явным признаком

его восстановления ...еще со времен Азкабана. Его преданность, непоколебимая с самого начала, с годами лишь крепла. После освобождения Крауч преуспел, и Волан-де-Морт вознаградил его, предоставив высокий пост в своих рядах; хитрость и яростная верность сделали его бесценным соратником.

— Мой Лорд, — пробормотал Барти; его голос слегка отдавался эхом в тишине комнаты. Он стоял в дверях, не сводя пристального взгляда с хозяина; его глаза горели тем же фанатичным блеском, что и всегда в присутствии столь мощной, первозданной магической силы.

Алые глаза Волан-де-Морта — единственное, что осталось от его прежнего чудовищного облика, — медленно поднялись от бумаг и встретились со взглядом Барти. Вместо змееподобной маски, которую он когда-то носил, к нему вернулись черты Тома Реддла — постаревшего, но сохранившего благородство: четкая линия челюсти, тонкий нос и аристократическая осанка, излучающая ауру непререкаемой власти. Его облик был тщательно выверен, чтобы соответствовать образу чистокровного волшебника, готового править магическим миром.

Несмотря на внешнее преображение, его глаза по-прежнему светились алым, служа пугающим напоминанием о темной магии, которую он постиг за долгие годы. Он намеренно сохранил эту пугающую черту: такой взгляд был безошибочно узнаваем и служил мощным символом той колоссальной силы, к которой Лорд Волан-де-Морт неустанно стремился и которой овладел. Он хотел, чтобы те, кто встречался с ним взглядом, ощущали тяжесть его магии и скрытую за безупречным аристократическим фасадом бессмертную мощь, чтобы они страшились его возможностей и — превыше всего — никогда не смели бросить ему вызов.

Это физическое преображение было осознанным решением, принятым вскоре после захвата Хогвартса. После воскрешения Волан-де-Морта на кладбище восстановился не только его физический облик, но и разум, а также магическое могущество. До своего возрождения он не до конца осознавал, какое глубокое влияние оказало на него создание крестражей: каждое расщепление души постепенно лишало его большего, чем он предполагал, дробя его магию и человеческую сущность, а его плоть превращая в нечто более первобытное, звериное, нежели волшебное. Этот роковой процесс обретения бессмертия завершился той злополучной ночью, когда он напал на младенца и едва не погиб.

И все же, к своему упоительному удовлетворению, после возвращения он ощутил внутреннюю целостность, которой был лишен целую вечность. Нехотя он приписал это обновление использованию крови Поттера в ритуале — крови из рода, несомненно, чистого и могущественного, теперь неразрывно сплетенного с его собственной.

В этом жестоком повороте судьбы таилась ирония: Поттер, ставший причиной его почти полной гибели, невольно укрепил Волан-де-Морта, сделав его более грозным и коварным, чем когда-либо прежде.

Возвращение к ясности ума принесло с собой четкое осознание целей: установить полный контроль над магической Британией, а затем распространить свою власть и за ее пределы. Он понимал, что для достижения задуманного ему не годится представать в том искаженном, отталкивающем облике, который был у него прежде. Естественная слабость человеческого разума, который — пусть и забавно — приходил в ужас от физического воплощения его прежнего «я», порой становилась помехой.

Подобный страх был контрпродуктивен теперь, когда он обрел власть, когда он ходил среди них и требовал не просто повиновения, но верности и преданности.

Теперь ему требовалось подчинение, и его нынешний облик — восстановленные черты Тома Реддла — делал слабых и безвольных более склонными к покорности.

Взгляд Барти нервно метнулся в сторону, но сам он стоял твердо, пока магия Волан-де-Морта ширилась, окутывая его ощутимым давлением. Она проникала в Черную метку, которая жадно отзывалась на присутствие своего хозяина. Пульсация недовольства Волан-де-Морта отдавалась в метке, служа безмолвным, но суровым предостережением. Барти прекрасно понимал, насколько безрассудно

прерывать Темного Лорда, когда тот погружен в раздумья.

— Надеюсь, у тебя есть веская причина беспокоить меня, Барти? — в голосе Волан-де-Морта сквозила

злость.

Волан-де-Морт внимательно наблюдал за своим слугой, улавливая проблеск тревоги в глазах Барти, хотя выражение лица того оставалось бесстрастным. И все же в его взгляде читалось странное, неуместное для человека, сознательно навлекающего на себя гнев Темного Лорда, возбуждение. Очевидно, Барти хотел сообщить нечто важное, неотложное, но понимал, что не следует говорить без прямого разрешения Волан-де-Морта. Глаза Волан-де-Морта сузились, и стоило ему лишь пожелать, как магия в комнате сгустилась. Это не было физической атакой — скорее, давящей волной, от которой воздух становился густым и удушливым, лишая дыхания всё, к чему она прикасалась. Магия в помещении ощущалась физически, служа суровым напоминанием о том, в чьих руках находится абсолютная власть. Барти замер; его зрачки расширились, дыхание перехватило, а комната словно начала сжиматься вокруг него. Волан-де-Морт почувствовал, как тело мужчины напряглось, ощутив глубокую тревогу, скрывавшуюся за его невозмутимым видом. Сделав осторожный шаг вперед, Барти в знак покорности склонил голову.

— Прошу прощения, что прерываю, мой Лорд... но Гарри Поттер схвачен.

Эти слова поразили Волан-де-Морта, словно удар грома, разорвав гнетущую тишину, окутывавшую комнату. Он замер, впившись в Барти леденящим, пристальным взглядом. Воздух словно сгустился под тяжестью момента, пока Темный Лорд безмолвно осмысливал услышанное. Мысли его неслись стремительно, но лицо оставалось непроницаемым; его разум — острый и расчетливый, как всегда, — впитывал каждую деталь, каждый нюанс сообщения Барти. В дополнительных подтверждениях не было нужды: Барти не посмел бы преподнести такую ​​новость, не будь она неоспоримой истиной.

Волан-де-Морт не сводил с Барти своего непоколебимого взгляда, но в этой тишине ощутил пробуждение чего-то куда более мрачного, чем просто победа; возникло тревожное предвкушение — власть, к которой он так долго стремился, теперь была так близка, что казалась почти осязаемой. Гарри Поттер — само имя, ставшее синонимом непокорности, мятежа и сопротивления, — наконец оказался в его руках. И все же, даже когда его захлестнула волна торжества, Волан-де-Морт сохранял осторожность, понимая, что праздновать победу пока рано. Оставались нерешенные вопросы, таились риски, могли возникнуть непредвиденные осложнения. Но на краткое мгновение он позволил себе ощутить проблеск удовлетворения.

Гарри Поттер — мальчишка, раз за разом срывавший его планы, — наконец был у него в руках. Осознание реальности происходящего — того, что враг схвачен, — казалось почти невероятным.

Алые глаза Волан-де-Морта — ледяные и пронзительные — впились в глаза Барти. За внешней невозмутимостью в его разуме бушевал вихрь мыслей.

Когда гнетущая аура его магии отступила, Волан-де-Морт подался вперед; его пальцы ритмично постукивали по столу, пока он обдумывал последствия услышанного. «Отведи меня к нему», — потребовал Волан-де-Морт низким, опасным голосом.

HP~HP~HP~HP~HP~HP~HP~HP~HP~HP~HP~HP

Волан-де-Морт последовал за Барти по пустынным коридорам Азкабана; его шаги гулким эхом отдавались от холодных каменных стен. Воздух был тяжелым от отчаяния, пропитанным незримой тяжестью присутствия дементоров. Вокруг них тревожно плясали тени, отбрасываемые тусклыми, мерцающими факелами, закрепленными на сырых стенах.

Крепость Азкабан всегда была местом страха, памятником изоляции и страданий. Теперь же, под властью Волдеморта, она превратилась в нечто гораздо худшее. Казалось, стены пульсируют от мук заключенных, томящихся внутри, — словно беззвучный крик, вплетенный в сам камень. Это была уже не просто тюрьма; это было место, где умирала надежда.

Пока они поднимались по крутой винтовой лестнице, ведущей в блок для особо опасных преступников — по ступеням узким и скользким от влаги, — тьма впереди казалась бесконечной. Стражники, стоявшие вдоль пути, инстинктивно отступали: одни склонялись в поклоне от страха, другие украдкой искали предлог покинуть свой пост, осознав, что среди них находится Темный Лорд.

Волдеморт двигался грациозно; его багровые глаза слабо светились в полумраке — он был самим воплощением ужаса, наполнявшего воздух. Барти следовал за ним, отставая на шаг и стараясь не опередить своего господина.

По мере продвижения Волдеморт чувствовал присутствие дементоров: их гнетущая энергия касалась краев его сознания. Они тоже сторонились его, как делали это всегда, и скользили обратно в тени, словно жалкие, покорные существа. И хотя они боялись его, Волдеморт ощущал их голод. Они жаждали питаться столь могущественной магией, какой обладал он; исходящая от него сила казалась бы им ярким маяком по сравнению с жалкими душами, томящимися в камерах. Но они не смели кусать руку, которая их кормила, — руку того, кто приносил им души.

Впрочем, тяжесть их присутствия не осталась незамеченной. Он ощущал холод их ауры, давящий на воздух, и едва уловимый гул скорби и отчаяния, вибрирующий под кожей. Это ощущение почти пьянило.

Они остановились перед темным узким коридором. Воздух здесь был холоднее и тяжелее, пронизанный магией, призванной подавить даже самую сильную волю. — Он там, мой лорд, — произнес Барти; его голос звучал тихо, с оттенком нервного возбуждения. Он указал на массивную железную дверь, скрытую в тени; ее поверхность была покрыта затейливыми рунами, тускло мерцавшими от защитных чар.

Волан-де-Морт задержал взгляд на двери, и на его лице застыла едва заметная усмешка. Максимальный уровень охраны. Постоянное присутствие дементоров. Были приняты все меры предосторожности, чтобы удержать узника в заточении. Стоя там, Волан-де-Морт ощутил проблеск предвкушения — почти детскую радость.

Тот, кого он так долго искал, находился прямо за этой дверью.

Стоило ему взмахнуть палочкой — Бузинной палочкой, — как замки и чары на двери начали поддаваться. Руны потускнели и исчезли: их магия рухнула под напором его могущества. Железная дверь со скрипом отворилась, открывая взору темное помещение.

Комната была пуста. В самом центре стояла одинокая камера с толстыми прутьями, укрепленными множеством магических заклятий. Окон не было — лишь один факел, закрепленный высоко на дальней стене. Его пламя горело слабо, отбрасывая бледный, болезненный свет, не дававший тепла. Воздух был сырым и тяжелым, пропитанным запахом плесени и тлена. Волан-де-Морт шагнул внутрь; его взгляд стал цепким, остановившись на фигуре в углу камеры. У стены, обмякнув, сидел волшебник; его руки покоились на коленях, а голова была откинута назад, опираясь на холодные прутья решетки. На нем была традиционная роба заключенного Азкабана в серую и черную полоску — ткань ее давно истрепалась и протерлась. Несмотря на худобу и жилистость фигуры, закаленной годами борьбы, было очевидно: перед ним уже не тот подросток, с которым Волан-де-Морт сталкивался в последний раз. Это был не тот юный Гарри Поттер, оставшийся в его памяти, — теперь это был молодой мужчина, отмеченный шрамами и закаленный жизнью, полной битв.

Его спутанные черные волосы отросли и касались затылка, а линию челюсти покрывала легкая щетина. Впалые щеки лишь подчеркивали резкие черты лица, и даже в этом жалком обличье в нем ощущалась несомненная, сдержанная сила. Гарри Поттер был выкован в горниле бедствий, и плоды этой трансформации были налицо.

Волан-де-Морт, всегда ценивший силу, нашел это зрелище восхитительно интригующим.

Казалось, сама камера тихо вибрирует от магии, хотя Волан-де-Морт чувствовал: источник этого гула — не факелы и не чары, сковывающие темницу. Магия исходила от Поттера. Она была ощутимой, ее постоянное присутствие давило на чувства Волан-де-Морта, словно низкочастотный, рокочущий поток. Она стала богаче, глубже, обрела остроту, которую Волан-де-Морт почти физически ощущал в воздухе.

На мгновение Волан-де-Морт позволил себе насладиться этим ощущением. Это тоже было свидетельством перемен, произошедших с Гарри за годы попыток опередить Темного Лорда. Его магия созрела, сформировавшись в суровых испытаниях. Это была сила, достойная внимания. Несмотря на презрение к дерзости Гарри и раздражение от того, что мальчишка все еще жив, он не мог отрицать пьянящего восторга от близости к столь мощному, необузданному потенциалу. Силе, которая теперь была всецело в его власти.

Гарри слегка пошевелился — движение было едва уловимым. Голова его склонилась вперед, и усталые изумрудные глаза открылись, мгновенно встретившись с алым взглядом Волан-де-Морта. Несмотря на усталость, читавшуюся в его позе, в выражении лица не было страха. Напротив, его словно окутало странное, пугающее спокойствие — казалось, он ждал этого момента.

Губы Волан-де-Морта тронула медленная, холодная улыбка. Он шагнул ближе; его мантия тихо шуршала по каменному полу, а в руке он небрежно держал Бузинную палочку. Пламя факела дрожало, отбрасывая на его лицо резкие тени.

— Здравствуй, Гарри, — произнес он низким, вкрадчивым голосом, который, казалось, заполнил собой всю камеру. — Давно не виделись.