Полумна в гостях
 на площади Гриммо (джен)

— Сириус, у меня к тебе огромная просьба, — сказал Гарри одним летним днем перед началом шестого курса. Обычно именно так Сириус узнавал, что на него вот-вот свалится очередная забота.

Он оторвался от огневиски, стараясь не поддаваться подозрениям с первых же слов. У Гарри было такое лицо, глядя на которое взрослые мужчины соглашались на редкостные глупости, а Сириус уже достаточно раз едва не погиб, чтобы знать: перед этим лицом он бессилен.

— Что такое, Гарри?

— Полумне нужно где-нибудь пожить неделю, — сказал Гарри так, словно просил о чем-то совершенно обыденном, а не начинал разговор, который с каждой фразой мог становиться только хуже. — Ее отец уезжает искать морщерогого кизляка. Обычно она ездит с ним, но на этот раз он собирается туда, где у маглов идет война, и хочет, чтобы она побыла в безопасном месте.

Сириус выплюнул огневиски через весь стол. Достоинства ему это не прибавило. Но и вины его тут не было: нельзя одним и тем же невозмутимым тоном упоминать магловскую войну и выдуманную рогатую тварь.

— Зачем, — спросил он, когда снова смог дышать, — Ксенофилиусу Лавгуду понадобилось ехать в зону боевых действий?

— Он уверен, что они там водятся, — ответил Гарри. По крайней мере, у него хватило совести выглядеть при этом немного беспомощно. — Их ищут еще с тех пор, когда Полумна даже не родилась. Его война не остановит, но ее он туда брать не хочет.

И Гарри посмотрел на него широко раскрытыми зелеными глазами, что было вопиюще нечестно и наверняка запрещалось законом в нескольких странах.

— Не знаю, — сказал Сириус: согласись он сразу, стало бы слишком очевидно, как легко из него вить веревки. К тому же девочка-подросток в доме, где нет ни одной взрослой ведьмы, — из таких затей обычно выходило одно: в камине появлялась Минерва Макгонагалл с осуждающим взглядом. — Если соглашусь, то попрошу Тонкс тоже здесь пожить.

Гарри подумал и кивнул, словно Сириус принял мудрое и взвешенное решение, а не отчаянно искал кого-нибудь, кто за ними присмотрит.

— Конечно. Мне нравится Тонкс. И Римуса пригласи, — добавил он с озорной ухмылкой, которая Сириусу совершенно не понравилась. — Будет весело.

— Ох, только ты не начинай, — простонал Сириус. — Римус, когда она рядом, сразу впадает в трагедию. «Я ее недостоин». «Она для меня слишком молода». Или мое любимое: «Я оборотень». Будто мы каким-то образом умудрились этого не заметить.

Он снова отпил: обсуждать личную жизнь Римуса Люпина без подкрепления было невозможно.

— А почему Полумна не может пожить у Гермионы?

Гарри уставился на него так, как обычно смотрят на человека, предложившего хранить фейерверки в камине.

— Ты их вместе видел? С Полумной Гермиона еще до чая на стенку полезет.

Сириус рассмеялся: Гарри был прав. Гермиона Грейнджер многого заслуживала, но, пожалуй, не целой недели наедине с Полумной Лавгуд в замкнутом пространстве.

— Ладно. Скажи Полумне, пусть приезжает. Свяжусь с Тонкс через камин и попрошу проследить, чтобы мы ненароком не угодили в скандал.

Гарри вскочил со стула так, словно Сириус только что вручил ему метлу и подписанное разрешение.

— Спасибо, Сириус! — бросил он через плечо, уже успев наполовину добраться туда, где сов уговаривали разносить письма, беззастенчиво играя на их чувствах.

* * *

Через два дня Полумна явилась на площадь Гриммо с сумкой в руке и безмятежной уверенностью человека, которому ни разу не приходило в голову: стоит задаться вопросами о старом доме с привидениями — и у дома могут возникнуть встречные вопросы. Сириус ждал тихую чудаковатую когтевранку, которую видел в Министерстве. Вместо этого Полумна Лавгуд переступила порог и немедленно его обняла.

Потом обняла Гарри. Потом, прежде чем ее успели остановить, обняла Кикимера. Вид у Кикимера был такой, словно весь древний и благородный род Блэков только что оскорбили проявлением нежности. Что, справедливости ради, было не так уж далеко от истины.

— Спасибо, что разрешили погостить, — сказала Полумна, подняв голову и безмятежно улыбаясь Сириусу. — У вас возле ушей уже начали собираться мозгошмыги, но теперь, когда они знают, что я здесь, наверняка поубавят смелости. Могу сделать вам ожерелье. Они не любят все, что звенит.

— Мозгошмыги? — переспросил Сириус, глядя на Гарри: в конце концов, это Гарри притащил все это в его дом.

— Невидимые существа, которые забираются в мозг и путают мысли, — тут же ответил Гарри. Судя по голосу, он гордился своей осведомленностью, и это настораживало сразу по нескольким причинам.

— Да, — подтвердила Полумна, серьезно кивнув. — И у твоего крестного их довольно много. Они собираются возле тех, кто стоит слишком близко к смерти. Из-за них люди делают глупости — например, сражаются рядом с занавесками, которые могут их съесть.

Сириус открыл рот. Закрыл. И весьма благоразумно решил: спорить с Полумной Лавгуд о невидимых существах, копошащихся в мозгу, — лишь подтверждать ее правоту.

— Ну да, — сказал он вместо этого, криво улыбнувшись. — Наверняка все дело в них.

Тут завизжал портрет его матери: похоже, дом на площади Гриммо услышал слово «покой» и принял его за личное оскорбление.

Полумна подплыла к портрету раньше, чем Сириус успел задернуть шторы.

— Здравствуйте, миссис Блэк. Вы ужасно шумите. Розовреды сегодня кусаются? Они очень любят старую краску. Особенно злую старую краску.

Вальбурга Блэк перестала кричать. Сириус застыл, не веря глазам. Гарри тоже. Даже Кикимер вытаращился на портрет, хотя он прожил в этом доме столько лет, что Сириус считал: удивить его способно разве что мыло.

— О чем, — спросила Вальбурга, прищурив нарисованные глаза, — ты толкуешь, дитя?

— О розовредах, — терпеливо объяснила Полумна. — Они очень маленькие, очень зловредные и страшно любят портреты, которые кричат. По-моему, от крика они становятся еще злее. А может быть, это от них портреты начинают кричать. Мы с папой так до конца и не выяснили, что происходит сначала.

— Никогда не слышала о таких существах, — заявила Вальбурга оскорбленным тоном. Сириус счел это выдающимся достижением, ведь Полумна еще даже не обвинила ее в том, что они у нее завелись. Во всяком случае, прямо.

— Их трудно увидеть, если не смотреть немного мимо того места, где они находятся, — сказала Полумна. — С большинством важных вещей то же самое. Они примерно с булавочную головку. Кроме тех случаев, когда смущаются.

Сириус наклонился к Гарри, не сводя глаз с Полумны.

— Она серьезно?

Гарри склонил голову набок, раздумывая.

— Я никогда не могу понять наверняка.

— Кикимер! — вскричала Вальбурга, и теперь в ее голосе слышался неподдельный ужас. Сириусу за всю жизнь ни разу не удавалось так напугать мать, что было одновременно обидно и до чрезвычайности приятно.

Кикимер возник с хлопком и поклонился.

— Да, хозяйка.

Судя по тону, он был готов отстоять ее честь, начистить серебро или прикончить гостью — смотря что понадобится.

— Расспроси эту юную леди, что такое розовреды и как их найти, — велела Вальбурга. — Если они завелись в моем портрете, немедленно от них избавься.

— Да, хозяйка, — сказал Кикимер, хотя по голосу было ясно: у него есть собственное мнение об охоте на вымышленных насекомых по приказу портрета, который когда-то хвалил его за здравомыслие.

— О, это очень просто, — оживленно сказала Полумна. — Достаточно обложить раму свежими маргаритками. Разумеется, раз в неделю их нужно менять. От несвежих маргариток розовреды только задумываются, а задумчивые розовреды еще хуже.

— Где он возьмет маргаритки? — возопила Вальбурга, словно отсутствие цветов под рукой было величайшей трагедией в истории рода Блэков. А ведь в этой семье трагедии случались немалые.

— Понятия не имею, — сказала Полумна и вернулась к Сириусу и Гарри с таким видом, словно вовсе не она только что ввергла весь дом в цветочный переполох. — Но цветы очень хорошо умеют находиться, когда нужны. Кроме лютиков. Те бывают упрямыми.

Кикимер выглядел так, будто разрывался между послушанием, неверием и внезапной необходимостью освоить садоводство. Вальбурга продолжала бормотать о паразитах. Гарри изо всех сил старался не рассмеяться — совершенно напрасно, поскольку Сириус уже не сдержался.

Полумна улыбнулась им всем, словно гостила в самом обыкновенном доме.

— Теперь я готова посмотреть свою комнату.

— Я ее удочерю, — немедленно объявил Сириус: он только что собственными глазами видел, как пятнадцатилетняя девочка обезвредила Вальбургу Блэк при помощи выдуманных насекомых и маргариток. В мире встречались таланты. А еще было то, что только что проделала Полумна Лавгуд.

Гарри покосился на Полумну, одинаково склоняясь и к восхищению, и к мысли, что она окончательно спятила. Полумна лишь просияла в ответ, и дом на площади Гриммо впервые стал чуть меньше похож на тюрьму — и чуть больше на место, у которого были шансы пережить ее приезд.

* * *

На следующий день Полумна встретила в коридоре Тонкс и с мечтательным интересом принялась разглядывать ее волосы, словно те уже делали что-то необычное, просто пока никому об этом не сообщили.

— Знаешь, — сказала Полумна, — мне кажется, твои волосы были бы очень счастливы, если бы стали всех цветов радуги.

Тонкс моргнула.

— Сразу всех?

— Да, — ответила Полумна, поднося к глазам спектральные очки, чтобы как следует все рассмотреть. — Быть только одного цвета, когда можешь выбирать, — это, наверное, довольно одиноко.

— Никогда не пробовала, — сказала Тонкс, и, судя по всему, других предупреждений ждать не стоило. Она сосредоточенно наморщила лицо, и цвета в ее волосах замелькали так быстро, что Полумне почудилось, будто витражное окно затеяло спор с фейерверком. Наконец волосы засияли всеми цветами радуги, и Тонкс это шло до неправдоподобия.

— Вот, — довольно, но без малейшего удивления произнесла Полумна, протягивая ей зеркало. — Так гораздо лучше. Как будто твоя голова вспомнила, что ей разрешено веселиться.

Тонкс взяла зеркало и уставилась на свое отражение. На этот раз она даже ни обо что не споткнулась, из чего Полумна заключила, что впечатление получилось по-настоящему сильным.

— Спасибо, Полумна. Сама бы я до такого ни за что не додумалась.

— Пожалуйста, — сказала Полумна, приподнимая очки. — Спасибо, что позволила посмотреть. Магия метаморфов движется такими красивыми спиралями.

— А что эти штуки вообще делают? — спросила Тонкс, уже увлекая Полумну на кухню, чтобы похвастаться волосами перед первым, кто там окажется. На площади Гриммо в кухне всегда кто-нибудь был. Сириус, по-видимому, считал ее единственной комнатой в доме, которая еще не предала его лично.

— Помогают видеть то, чему обычно хватает вежливости не показываться, — объяснила Полумна, хотя это было не совсем точно. Обычно в них удавалось разглядеть только мозгошмыгов, но сейчас, когда она смотрела на Тонкс, сквозь стекла проступило нечто другое — яркое, текучее и очень интересное. С этим стоило разобраться.

— Правда? — мгновенно заинтересовалась Тонкс. — А мне можно такие?

— Конечно, — сказала Полумна. — Только тебе они могут показать что-нибудь другое. У спектральных очков на все свое мнение. Иногда они показывают мозгошмыгов, иногда нарглов, а иногда — только то, что кто-то ел варенье.

Она мысленно отметила: надо попросить папу прислать еще одни. Чем больше людей видят мозгошмыгов, тем приличнее те вынуждены себя вести. Наверное.

— Ух ты, Тонкс, классные волосы! — сказал Гарри, едва они вошли в кухню. Он сидел за столом вместе с Гермионой и Роном, обложившись летними заданиями.

— Не знала, что ты так умеешь, — сказала Гермиона, поднимаясь, чтобы рассмотреть получше. Она обошла вокруг Тонкс с сосредоточенным видом человека, пытающегося понять, не упустил ли он при повторении какой-нибудь раздел трансфигурации.

— И правда здорово, — согласился Рон, схватил печенье и вернулся к заданию. По его виду можно было заключить, что комплименты он предпочитает делать быстро, пока они не начали мешать перекусывать.

— Римуса никто не видел? — спросила Тонкс, и все четверо подростков одновременно закатили глаза. Зрелище, надо признать, получилось впечатляющее. — Что? — с улыбкой спросила она. — Хочу похвастаться.

— Уверена, ему понравится, — сказала Гермиона и похлопала Тонкс по руке с осторожной добротой человека, решившего о многом промолчать.

— Не понимаю, зачем тебе его мнение, — сказала Полумна. — Это же твои волосы. Они живут на твоей голове, а не на его.

— Подрастешь — поймешь, — ответила Тонкс, похлопала Полумну по спине и вышла на поиски Римуса и, судя по всему, очередного разочарования.

Полумна проводила ее взглядом и тихонько вздохнула.

— Бедняжка. Привязала ниточку надежды не к тому человеку.

Она села за стол и придвинула к себе один из учебников Гарри. По трансфигурации. Все остальные делали задания по чарам, но Полумна не понимала, какое это имеет значение. Книги совсем не против приносить пользу не по очереди.

— Почему ты так говоришь? — спросил Гарри с неподдельным интересом, и его можно было понять. О личной жизни Римуса Люпина у него тоже имелось свое мнение — главным образом потому, что собственным мнением о личной жизни Римуса Люпина поневоле обзавелись уже все в этом доме.

— Из-за войны люди цепляются за первое тепло, какое найдут, — сказала Полумна. — Как испуганные лукотрусы. Тонкс думает, что Римус — ветка, а он скорее дверь, которая все время извиняется за то, что закрыта.

Она многозначительно посмотрела на Гермиону, но та хмурилась на учебник трансфигурации, который Полумна вытащила из стопки книг по чарам, и взгляда не заметила.

— А, — сказал Гарри: в этих словах обнаружилось неприятно много смысла. Они подходили к Тонкс и Римусу. Подходили к Рону и Гермионе. Да и еще кое к кому подходили, если вдуматься, а Гарри вовсе не хотелось думать о таких вещах, пока он не закончил домашнее задание. — Понимаю.

— Ну что ж, — сказала Полумна, склоняясь над книгой, словно ничего тревожного не произнесла. — Некоторые узлы не распутаются, пока все не перестанут тянуть каждый в свою сторону.

— Наверное, не распутаются, — вздохнул Гарри. Он снова опустил глаза к заданию и не в первый раз пожелал, чтобы война поскорее закончилась, пока все вокруг не стали еще страннее, чем были.

* * *

Наутро Полумна отправилась бродить по дому: она пока мало что успела здесь увидеть, а в старых домах часто встречаются интересные уголки. Кикимер нашел ее у лестницы, хотя по его лицу можно было подумать, что он немедленно об этом пожалел. Он вовсе ее не искал. Разумеется. У Кикимера было слишком много достоинства, чтобы разыскивать странную девчонку, которая обнимает домовых эльфов и ставит портретам диагноз «насекомые».

— Мерзкая девчонка велит Кикимеру искать безобразные цветы, — проворчал он достаточно громко, чтобы Полумна услышала. С ее точки зрения, это было очень любезно. — Кикимер не знает, где мерзкая девчонка предлагает Кикимеру искать свежие маргаритки в этом дивном доме.

— А, — просияла Полумна. — Ты пришел попросить о помощи.

— Кикимер пришел жаловаться, — огрызнулся Кикимер. — Жаловаться — не значит просить.

— Значит, если жалуешься рядом с тем, кто может помочь, — безмятежно возразила Полумна. Прежде чем он успел ускользнуть, она взяла его за руку и повела в глубь дома. — Идем. Цветам обычно нужен свет, даже если они совсем маленькие и упрямые.

Задний дворик дома на площади Гриммо был в точности таким жизнерадостным, каким его всегда описывал Сириус: то есть ни капли. Камни отсырели, стены покрылись потеками, а крошечный квадрат неба над головой казался серым и закопченным. Кикимер свирепо оглядел все это так, словно дворик лично подвел его хозяйку.

Сначала они заглянули в заросшие углы, потому что цветам полагалось расти именно там, но обнаружили лишь сорняки, пыль и одного чрезвычайно решительного паука. Полумна не огорчилась. Маргаритки — цветы обыкновенные, зато прекрасно умеют выживать там, где их никто не собирался сажать. Потом она присела возле потрескавшейся мостовой и улыбнулась.

— Вот вы где, — тихо сказала она.

Кикимер посмотрел вниз. Между камнями пробилась россыпь крошечных диких маргариток — ярких, упрямых и слишком уж веселых для такого адреса.

— Они слишком маленькие! — завыл он. — Хозяйке нужны настоящие цветы. Кикимер не может украшать хозяйку крошками.

— Конечно можешь, — сказала Полумна, наколдовав маленькую корзинку. — Маленькие маргаритки все равно маргаритки.

Она принялась бережно срывать их, что-то тихонько напевая, а Кикимер смотрел на цветы так, словно, вырастая здесь, они наносили оскорбление всему семейству.

Но цветов не хватало. Это пришлось признать даже Полумне, хотя обычно она весьма щедро толковала слово «достаточно». Она оглядела дворик, потом подняла глаза на почерневшую стену дома и улыбнулась шире: под двумя верхними окнами еще держались старые цветочные ящики. В них теснилась буйная зелень, а среди нее покачивали головками в скудном свете новые маргаритки.

— Смотри, Кикимер. В ящиках на окнах есть еще. Должно быть, кто-то их там забыл.

Кикимер подозрительно прищурился на окна.

— Кикимер знает эти комнаты. Кабинет и малая гостиная. Малой гостиной никто не пользуется. Там пахнет старыми шторами и разочарованием.

— Тогда надо туда пойти, — сказала Полумна, поднимаясь; корзинка качнулась у нее на руке. — В ящиках маргаритки свежее, а миссис Блэк как раз и просила свежие.

Чтобы добраться до цветов, пришлось открывать тугие окна, отодвигать пыльные шторы и выслушивать объяснения Кикимера: в приличных старых домах полезные вещи не держат там, где их легко достать. Полумна не спорила. Она просто бережно срывала маргаритки и одну за другой укладывала в корзинку.

К тому времени, как они вернулись к портрету Вальбурги, корзинка наполнилась свежими маргаритками: по большей части мелкими, но вполне пригодными для дела. Полумна помогла разложить их вокруг рамы; Кикимер хлопотал рядом, а Вальбурга наблюдала за происходящим с застывшим ужасом женщины, осознавшей, что ее спасение, возможно, зависит от сорняков.

— Раз в неделю, — приветливо напомнила Полумна, когда цветочное кольцо было готово. — И обязательно свежие, иначе розовреды могут вернуться. Они очень настойчивые, когда на них не обращают внимания.

— Кикимер запомнит, — сказал Кикимер таким тоном, словно запоминать намеревался с глубокой обидой.

— Хорошо, — ответила Полумна и ушла прежде, чем кто-либо успел спросить, что делать зимой. До зимы оставалось несколько месяцев, и Полумна не видела смысла беспокоиться о зимних цветах, пока не придет время искать зимние цветы.

Она собиралась вернуться на кухню, но, проходя мимо кабинета, остановилась. Из комнаты тянуло чем-то неприятным — такое иногда чувствуешь от дурной магии, когда ее пытаются спрятать среди обычных вещей. Ощущение было слабым, но Полумна всегда хорошо замечала едва уловимое.

Она вошла и направилась к шкафчику с диковинками. За стеклом лежали старые вещи с острыми краями — таким самое место в доме, обитатели которого очень гордились своей способностью отравлять другим жизнь. Из-за одной из них воздух казался неправильным. Не то чтобы холодным. Скорее будто кто-то злобный очень тщательно прятался.

Полумна склонила голову набок и посмотрела сквозь спектральные очки. Шкафчик почти не изменился, только среди прочих вещей обнаружилось что-то маленькое и темное. Полумна нахмурилась. Тут понадобится Сириус. Возможно, и Гарри. Но прежде, решила она, нужно разобраться с мебелью: в кабинете она стояла совершенно неправильно.

* * *

Несколько часов спустя Сириус обнаружил, что Полумна все еще переставляет мебель в гостиных. До ее появления он и не подозревал, что мебель нуждается в перестановке. Закончив с кабинетом, она перебралась в соседнюю комнату, где с величайшей серьезностью разместила кресло, два столика и подозрительно много шарфов.

— Полумна, — сказал Сириус, остановившись в дверях, — что ты делаешь?

— У вас мебель перессорилась, — объяснила Полумна, придвигая последнее кресло к окну. — Они слишком пристально друг на друга смотрели. Теперь могут разглядывать комнату, а не спорить.

Сириус невольно огляделся. Кресла и впрямь теперь смотрели в разные стороны, но комнатой все еще можно было пользоваться. Желающие по-прежнему могли разговаривать — просто больше не приходилось сидеть так, словно тебя вызвали на семейный допрос к Блэкам. На спинках кресел лежали шарфы, там, где прежде злобно таращились портреты, висели бусы, а маленький столик у окна каким-то образом сделал комнату чуть меньше похожей на место, в котором только и ждут, пока кто-нибудь умрет.

— Неплохо, — сказал Сириус вполне искренне. Сам бы он, конечно, выбрал другое, но раз уж он годами выбирал кожу, пыль и озлобленность, возможно, не ему было судить.

— Кстати, — сказала Полумна, набрасывая на кресло последний шарф, — у вас в доме есть кое-что злое.

— Это моя мать, — немедленно отозвался Сириус.

— Нет, — сказала Полумна, взяла его за руку и повела обратно к кабинету. — Она громкая. А это тихое. Тихие злые вещи хуже. За ними забывают следить.

Она остановилась перед шкафчиком с диковинками и указала сквозь стекло:

— Вот. В медальоне. Его уже пытались выбросить, но он вернулся.

Сириус наклонился к стеклу. Медальон выглядел тяжелым и старинным — его семейство вполне могло оставить такую вещь, потому что она казалась дорогой и, возможно, была проклята: судя по всему, именно этими двумя соображениями Блэки и руководствовались, обставляя дом. Он не узнавал медальон, и это беспокоило его сильнее, чем следовало бы. Сириус открыл шкафчик, вынул находку и позвал:

— Кикимер!

Кикимер возник с хлопком, увидел медальон и совершенно застыл. Это было куда тревожнее любого воя. Кикимер выл из-за пыли. А вот замирал лишь тогда, когда что-то задевало его гораздо глубже.

— Это медальон хозяина Регулуса, — прошептал он, теребя свои уши.

— У Реджи такого не было, — сказал Сириус; на имени брата его голос прозвучал грубее, чем он хотел. — И эта вещь древняя. Чей это медальон, Кикимер?

— Кикимер не может сказать, — ответил старый эльф и ударился головой об пол.

— Кикимер, прекрати, — немедленно приказал Сириус: он слишком часто слышал в этом доме такой звук и с каждым разом ненавидел его все сильнее.

Кикимер остановился, но продолжал раскачиваться на коленях, вцепившись в уши так, словно только этим и мог удержать себя от распада.

Тут на шум пришел Гарри. Увидев медальон в руке Сириуса, он остановился так резко, что Полумна едва на него не налетела. Шрам заныл — несильно, но достаточно. Достаточно, чтобы вспомнить дневник, из которого в голову маленькой девочки сочились чернила и яд.

— Сириус, — осторожно спросил Гарри, — откуда это у тебя?

— Из шкафчика с диковинками, — ответил Сириус, не сводя глаз с Кикимера. — А что?

Прежде чем Гарри успел ответить, Полумна опустилась перед Кикимером на колени.

— Кикимер, — мягко спросила она, — ты можешь рассказать нам, откуда взялся медальон?

— Кикимер может рассказать мисс Полумне, — сказал Кикимер, и вся страшная история разом хлынула из него. Регулус. Темный Лорд. Пещера. Чаша. Ужасное зелье. Приказ уничтожить медальон. Неудача. Когда он закончил, Сириус стоял белый как полотно и молчал; почему-то это было хуже крика. А потом выругался так свирепо, что Гарри узнал три новых слова, а Полумна слегка оживилась, словно подумывала записать их для папы.

Сириус забрал медальон и без единого слова вышел. Гарри двинулся следом — разумеется, двинулся. У Гарри была ужасная привычка вставать на пороге чужого горя, словно он мог придержать для человека дверь.

Полумна поймала его за рукав.

— Не сейчас, — тихо сказала она. — Это призрак его брата. Сначала он должен поговорить с ним.

Гарри несчастно посмотрел на дверь, разрываясь между желанием остаться и пойти следом.

— А вдруг ему нужна помощь?

— Нужна, — сказала Полумна. — Только пока не твоя.

Она посмотрела на шкафчик, потом снова на Гарри.

— Твоя очередь придет, когда старик упадет.

Гарри похолодел.

— Какой старик? — спросил он, хотя уже знал, какого старика все всегда имеют в виду. — Дамблдор? Он умрет?

— Не знаю, — сказала Полумна и тряхнула головой, словно вытряхивала воду из ушей. — Знаю только, что после этого ты найдешь еще такие вещи. Их очень трудно увидеть, когда важные люди загораживают дорогу.

— Прости, — поспешно сказал Гарри. Он ходил на прорицания и знал, что не стоит давить на человека, который говорит так, словно ему что-то открылось, хотя сам предмет вызывал у него главным образом мысли о благовониях, головной боли и профессоре Трелони, предсказывающей ему смерть по вторникам. — Просто я не хочу, чтобы директор умер.

— Гарри, — сказала Полумна с серьезным терпением человека, объясняющего что-то очень простое, — ему больше ста пятнадцати лет. Людям разрешается когда-нибудь умереть, даже если у них внушительные бороды.

— Разве волшебники не живут больше ста пятидесяти? — спросил Гарри: это казалось важным, а еще ему очень хотелось, чтобы числа могли утешать.

— Некоторые живут, — ответила Полумна. — Некоторые нет. А Дамблдор не особенно себя бережет. Люди забывают, что даже умные старики состоят из самых обыкновенных частей.

Она говорила так, словно где-то прочитала его историю болезни, что, если учесть Ксенофилиуса Лавгуда, было не совсем уж невозможно.

— А, — сказал Гарри. Легче ему не стало. Зато воображение услужливо нарисовало убийства, проклятия, отравленные лимонные дольки и Дамблдора, благородно отказывающегося отойти с пути всего перечисленного.

— Ты думаешь об ужасных вещах, — с сочувствием сказала Полумна.

— Попробуй пожить моей жизнью и не думать, — пробормотал Гарри.

— Тут ты прав, — согласилась Полумна. А ведь она знала только о его жизни в Хогвартсе, и, по мнению Гарри, это уже о многом говорило.

* * *

На следующий день Гарри нашел Полумну на лестнице: она сидела на полпути наверх с корзинкой на коленях и очень серьезным лицом. Из оставшихся маргариток она плела гирлянду — именно то занятие, которое могла выбрать Полумна посреди войны, в проклятом доме, после находки, заставившей всех взрослых замолчать.

— Полумна, — сказал Гарри, садясь рядом, — что ты делаешь?

— Регулусу свежих не досталось, — сказала Полумна, подняв на него ясные глаза. — Миссис Блэк достались, хотя она на всех кричит. Это как-то несправедливо.

Гарри посмотрел на гирлянду у нее в руках. Небольшая, почти целиком из крохотных маргариток и нескольких листочков, которые, по мнению Полумны, тоже старались как могли.

— Это очень мило с твоей стороны, — сказал он, хотя «мило» было слишком маленьким словом и к тому же недостаточно странным. — А куда ты ее положишь?

— Думаю, в его комнату, — ответила Полумна, возвращаясь к плетению. — Или повешу на портрет, если он есть. Мертвые не всегда могут ответить, но оставлять подарки там, где их могут заметить, — просто вежливость.

Гарри не знал, где находится комната Регулуса и есть ли у него портрет. Неудивительно. В доме на площади Гриммо было слишком много дверей, слишком много родственников и слишком много причин не связываться ни с теми, ни с другими.

— Кикимер? — позвал он.

Кикимер возник с хлопком и злобно уставился на Гарри за то, что тот посмел его вызвать. Гарри принял это как обычный уровень обслуживания в доме на площади Гриммо.

— Ты знаешь, где комната Регулуса? — спросил он. — Или есть ли у него портрет? Полумна хочет оставить ему гирлянду из маргариток.

Он показал на все удлиняющуюся цепочку цветов: с вещественным доказательством его слова звучали не так безумно. Не то чтобы разумно, но все-таки не так безумно.

— Хозяин Регулус не захотел бы видеть сорняки в своей комнате, — заявил Кикимер, презрительно глядя на маргаритки, словно ставил им в вину то, что они не серебряные.

— Нет, — согласилась Полумна, улыбаясь сердитому эльфу и не переставая плести. — Но ему, наверное, было бы приятно, что о нем вспоминают с нежностью.

Кикимер застыл так внезапно и совершенно, что Гарри едва не проверил, не оглушили ли его заклятием. Старый эльф открыл рот, закрыл, потом отрывисто кивнул.

— Кикимер знает, — сказал он и повел их наверх.

В комнату Регулуса он их не пустил. Гарри не спорил. Некоторые двери в доме на площади Гриммо были не столько дверями, сколько ранами на петлях. Кикимер остановился возле одной из них; рядом на стене висел портрет темноволосого юноши с серьезно сжатыми губами. Регулус Блэк оказался гораздо моложе, чем представлял себе Гарри, и в этом была та несправедливость, которую всегда ощущаешь при виде погибших подростков.

Через несколько минут их нашли Сириус и Тонкс. Сириус остановился, увидев портрет, гирлянду из маргариток и Кикимера, который стоял рядом с Полумной, вытянувшись, словно лично возглавил очень маленькую похоронную процессию.

— Почему вы стоите у комнаты Регулуса? — спросил Сириус.

— Полумна хотела принести ему цветы, — тихо ответил Гарри. Он не знал, как Сириус к этому отнесется. Кикимер отреагировал так, словно в него без предупреждения швырнули добротой, и Гарри начинал подозревать: именно это Полумна с людьми и делает.

— По-моему, чудесная мысль, — сказала Тонкс, и на этот раз в ее голосе не было ни тени шутки.

— Пусть Сириус повесит, — сказала Полумна, закончив гирлянду и осторожно вложив ее ему в руки. — Братья должны быть первыми.

Сириус смотрел на маргаритки так, словно Полумна вручила ему что-то гораздо более тяжелое. На мгновение Гарри показалось, что он откажется. Но Сириус подошел к портрету и повесил гирлянду на раму; руки у него дрожали совсем немного.

— Регулус, — сказал Сириус и умолк, словно произнести это имя было само по себе проклятием. Сглотнул и попробовал снова: — Я долго тебя ненавидел. Я был неправ.

Он судорожно выдохнул; это почти походило на смешок, но смешком не было ни в коем случае.

— В конце концов ты ведь поступил правильно? Ты с ним боролся. Ты забрал у него то, чем он дорожил. Погиб, но забрал. — Голос у него охрип. — Я горжусь тобой. Мне тебя не хватает. И я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю, брат, — ответил портрет.

Но это было не то.

Полумна коснулась рукава Сириуса — так легко, что при желании он мог притвориться, будто не заметил.

— Это было очень хорошо, — сказала она.

Сириус посмотрел на нее и обнял: как выяснилось, Полумна Лавгуд, не прогостив на площади Гриммо и суток, уже принялась переставлять мебель, портреты и чужое горе.

— Спасибо, Полумна, — тихо сказал он. — Ты хорошо придумала.

— Пожалуйста, — ответила Полумна, похлопывая его по спине. — Свежие цветы для призраков полезнее извинений. Но извинения тоже полезны.

Гарри посмотрел на портрет Регулуса, на Кикимера, который мял в руках свое кухонное полотенце, на Сириуса, прижимавшего к себе Полумну так, словно она каким-то образом отыскала в этом жутком доме торчащую нитку и тянула за нее, пока что-то наконец не поддалось. На этот раз Гарри ничего не сказал. Такую тишину хотелось оставить в покое.

* * *

На следующий день Полумна уехала. К этому времени раму Вальбурги Блэк окружали маргаритки, в кухне мелькали радужные волосы, в кабинете стояло передвинутое кресло, а на двери Регулуса Блэка висела маленькая цветочная гирлянда. Дом на площади Гриммо не выглядел счастливым. Требовать этого было бы слишком. Но впервые на памяти Гарри казалось, что кто-то открыл в нем окно.