The Red Knight | Красный рыцарь (джен)

Была боль. Она обрушилась на меня так внезапно, что на несколько мгновений я забыл, кто я такой. До этого я парил в темноте, погружённый в уютное оцепенение; вокруг было тепло и покойно, и, если не считать нескольких толчков, от которых я машинально что-то пинал, всё шло просто расчудесно. Не было никаких звуков — лишь мягкое биение моего сердца.

Пока я мучился, до меня доносились неразборчивые крики, а потом мой мир внезапно сузился до тесной, сдавливающей трубы.

Когда Гермиона затронула тему душ и реинкарнации, у неё нашлась уйма теорий, которые показались мне слишком уж заумными. Честно говоря, я тогда совершенно потерял нить.

В каком-то смысле это было вполне в порядке вещей. Её считали самой умной ведьмой нашего поколения, а я до её интеллектуального уровня явно не дотягивал. И пусть глупым меня бы не назвали, в тех вопросах, где моя жена схватывала всё на лету, я определённо соображал туговато.

— Учитывая неопровержимые доказательства существования души, — сказала она тогда, — мне интересно, насколько состоятельна идея реинкарнации.

А затем принялась сбивать меня с толку словами, которые, я почти уверен, ни в одном нормальном разговоре вообще не употребляются. Мои таланты лежали в области шахмат, а позже, когда я стал аврором и невыразимцем, — в тактике и общей стратегии. Философские материи я оставлял ей.

Впрочем, я хорошо запомнил её размышления о том, сохраняем ли мы память целиком или способны удержать лишь отдельные обрывки. Она даже заметила, что, возможно, именно боль при появлении на свет запечатывает любые остаточные воспоминания.

Я ответил, что она говорит глупости и что рождаться наверняка совсем не больно.

Я ошибался. Очень сильно ошибался.

Тепло сменилось невыносимым жаром, словно все мои нервы горели огнём. Я почувствовал, как невесомость покинула меня, а на смену ей внезапно навалилась сокрушительная давящая сила. В темноте забрезжил какой-то свет, и он разрастался, становясь всё больше и больше. Затем я ощутил, как мою голову выкрутило каким-то почти невозможным образом. Тело сдавило ещё сильнее, точно меня скручивали в узлы. Спустя, казалось, целую вечность боль в голове прекратилась, но меня тут же ослепил самый яркий свет, какой я когда-либо видел. Моё тело всё ещё нещадно сжимало, и я хотел заорать, но рот почему-то не слушался.

Первой моей мыслью было то, что я не хочу уходить вот так. За годы в Хогвартсе я сталкивался со множеством опасностей. Приключения, выпавшие на нашу долю в школе вместе с моим лучшим другом Гарри Поттером и другой моей подругой, ставшей мне женой, Гермионой, были полны смертельного риска. Мы сошлись лицом к лицу с горным троллем, а всего через год нас едва не сожрали чёртовы гигантские пауки. Мы сражались с Волдемортом и его приспешниками, а после его смерти выслеживали разбежавшихся недобитков. Даже помощь Джорджу в его магазине приколов таила в себе кое-какие опасности. Полевая подготовка невыразимцев тоже несла в себе высокий риск увечий и гибели.

На меня хлынули новые воспоминания. Я вспомнил нашу дочь, Роуз, и её первую поездку на поезде в Хогвартс. Я вспомнил улыбку главного невыразимца, когда тот сказал, что я еле-еле сдал курс. Я вспомнил улыбку Гарри, просившего меня стать крёстным отцом Джеймса Сириуса.

Эти воспоминания служили мне утешением среди самой чудовищной боли, какую только можно вообразить. А ещё они разожгли в моей голове огонь.

Ни за что на свете я не смирился бы со смертью, позволив раздавить себя в какой-то тёмной, узкой и вонючей дыре.

Наконец сдавливание прекратилось. Следом пришёл холод. Приглушённые прежде голоса теперь звучали оглушительно громко. Я попытался вдохнуть — и понял, что не могу. Меня охватила паника. Я хотел пошевелиться, но тело не откликалось. Остатки сознания медленно угасали по мере того, как я задыхался. Я не знал, что делать.

Сильный шлепок заставил меня дёрнуться. И вот тогда наконец всё заработало. Боль словно вдохнула в меня силы. Я наконец-то сумел сделать глубокий вдох. Вдыхать холодный воздух было больно. Но именно это поддерживало во мне жизнь.

— Чёрт побери! — выкрикнул я от боли.

Но наружу вырвался лишь вопль. Вырвался плач. Я задёргал конечностями, пытаясь убраться подальше, но они ощущались как-то не так, странно. Совсем не слушались.

Я оставил попытки вырваться. Меня окутало тепло. И тут я услышал, как знакомый мужской голос с гордостью произнёс:

— Моллипусечка, он прекрасен.

От этих слов я распахнул глаза, но всё вокруг было лишь ярким размытым пятном с едва заметным намёком на цвет.

Послышалось хмыканье. Очень знакомое хмыканье.

— Ну не надо так, — снова сказал мужской голос.

— Прости, Артур. Я несправедлива, знаю, — отозвался женский голос. — Просто мне так хотелось…

Она осеклась.

— Всегда есть следующий раз, дорогая. Только, пожалуйста, не срывай это на Рональде.

Я почувствовал, что меня перекладывают. Минуту или две мне было холодно, прежде чем я снова ощутил тепло.

— Рональд, да? — спросил женский голос.

— Рональд Билиус Уизли.

Повисла недолгая тишина, прежде чем женский голос — голос моей матери, Молли Уизли, — произнёс:

— Хорошее имя.