Ipinbas Noir (гет)

Второго августа две тысячи двадцать первого года над Новосибирском висел свинцово-серый, низкий потолок облаков, и дождь, моросящий с самого утра, превратил улицы в блестящие, меланхоличные полосы асфальта, отражающие мертвенно-бледный свет. Город жил своей безмятежной, отлаженной, скучной, почти стерильной жизнью, которая пахла озоном, мокрым бетоном и сибирской сыростью. Эта тихая, мирная монотонность была для Игоря Радаева, обозревателя видеоигр и кино, самым изощрённым издевательством. Тишина была для него словно растяжка — невидимая, ожидающая момента, чтобы взорваться. Каждая капля, разбивающаяся о стекло, казалась ему предательством, насмешкой над тем грохотом и пламенем, в котором он жил последние дни.

В этой серой декорации, пропитанной запахом мокрого бетона и сибирской сырости, Игорь сидел в своём кресле. Он вернулся домой еще 29 июля, но его мозг всё ещё жил в ритме перестрелок и взрывов. Это было похоже на постоянный низкочастотный гул в голове, невидимый, но осязаемый «эффект присутствия» — следствие «погружения в игру», психологического импринтинга, которому он, как человек, профессионально разбирающийся в симуляции, не придавал значения. Каждый его нерв, каждая клетка тела помнили напряжение, грохот, крики и запах пороха. У него была острая, фантомная боль в ушах от близких разрывов. Он ловил себя на том, что прислушивается к тишине, ожидая свиста пули или звука подрыва мины. Звук закипающего чайника казался ему свистом бомбы, а шаги соседей сверху — скрипом траков приближающегося чесноковского БТРа.

Он чувствовал себя чужим в своей квартире, которую он знал наизусть, такой привычной и безопасной после штаба в Солдатском районе Ипинбаса, столицы республики Безбашмак, и полигонов на улицах этого города. Стены казались слишком тонкими, тишина — слишком громкой, а собственная безопасность — незаслуженной роскошью, ощущением, что ты вышел из рейда, но забыл забрать квестовый предмет. Да и сама квартира казалась декорацией, в которой его персонаж больше не мог жить. Он был игроком, который получил бан на старом, гнилом сервере и теперь ждал подключения к новому, боевому.

Он перелистывал фотографии в своем большом альбоме ВКонтакте с многообещающим названием «Освободительная операция в Безбашмаке, 26-28.07.2021». Практически каждую фотографию, сделанную фотокорреспондентом Аллой Власовой, он рассматривал с улыбкой, пусть и усталой, и в то же время несколько безумной, вымученной. Это была не просто улыбка, а циничная, измученная усмешка человека, который вышел из огня и понял, что жизнь — это не просто набор пикселей, а нечто хрупкое, невероятно ценное и абсолютно непредсказуемое, что можно потерять от одной шальной пули.

На экране телефона Игоря мелькали лица — его товарищей, бойцов отряда «Борцы за независимость», или же БЗН, местных повстанцев. Они все были усталыми, грязными, но у всех горели глаза, и огонь в них был каким-то непередаваемым. Это был огонь выживших. Каждый кадр был пойманным мгновением адреналина и братства, выкованного из страха и этого самого адреналина.

Вот он сам, с «рэмбовской» красной повязкой на голове — символом ярости, которую сам в себе пробудил, и автоматом Булыжникова семьдесят восьмой модели в руках, что-то кричит командным тоном, его лицо искажено яростью и азартом, словно он не человек, а хищник. «Я не знал, что способен на такое, — пронеслось в его голове. — Я — не просто блогер. Я — боевая единица. Берсерк, ёбаный в рот. Я хищник, который умеет ждать и бить точно в горло».

А вот Денис Кривенко, его верный друг, бывший гопник и токарь на Инструментальном заводе, настоящий солдат с душой защитника, несмотря на гоп-прошлое, перезаряжает свой ТТ, его взгляд сосредоточен и решителен, как взгляд настоящего солдата, несмотря на единственную лычку на нашивке, прикреплённой к его кофте. «Он не токарь и не гопник, он настоящий боец. Пуля, блин! — подумал Игорь, чувствуя укол вины и гордости. — Я думал, мы хер знает кто, а оказалось, что наши навыки — не хер собачий! А Дашка думала, что мы не вернёмся! Фальшивая, гнилая сука, которая никогда не ценила настоящего!».

Толян Смирнов, Мозговой, как всегда, с непроницаемым лицом, но крепко стиснутыми пальцами, в которых покоится винтовка Мосина калибра 7,62, словно она — часть его самого, его нервной системы. И, конечно, девушки — Аня Николаева и Ира Алексеева из МВД, Оля Прыгунова из второй роты, Маша Ефимова, командир-майор первой роты — такие разные, но такие сильные. Их лица выражали смесь страха, отваги и невероятной стойкости, той, которая рождается только на грани жизни и смерти, когда ты видишь Смерть с косой и посылаешь её в пеший эротический тур.

На одной из фотографий он увидел Машу. Грязную, с растрёпанными, прилипшими к потному лбу волосами, с пистолетом Степанова 42-й модели в руках, но с глазами, полными такой решимости, такой чистой, незамутнённой воли к победе, что сердце Игоря забилось чаще, пробивая броню его цинизма.

В ту секунду, когда он увидел Машу, связанную в зале ожидания вокзала, его мозг, обычно работавший как тактический компьютер, просчитывающий кадры в секунду и урон, отключил все расчёты. Он не думал о тактике. Он думал только о том, что эта девушка — не просто заложник, которого нужно освободить. Она была квинтэссенцией боя, всего того человеческого, за что он сражался, и его личным, неожиданным, самым главным квестовым призом. Он помнил, как тогда, словно выплёвывая осколки стекла, выругался: «Ох ты ж разъебать твою «Катюшу» стотонной гаубицей и сжечь напалмом...», потому что только такой, боевой мат мог выразить всю его боль и решимость. Это был мат не ярости, а мат, выражающий отчаянную любовь, пусть и с первого взгляда вживую, и немедленное, безоговорочное желание спасти и защитить.

Он подбежал к Маше, быстро перерезал верёвки тактическим ножом Ани Николаевой, ощутил прикосновение тела Ефимовой, когда выносил её на руках, как невесту. Это был не просто спасательный акт, это было венчание, скреплённое кровью и порохом, залог их общего будущего.

Игорь отвлёкся от фотографий, вспоминая практически деловую переписка с майором Антоном Пулемётовым, которую Игорь вёл ночью, пытаясь заснуть в штабной комнате отдыха. В этой переписке они с Антоном обсуждали сведения, пересылаемые юридическим консультантом из Казани Иваном Слеповым, который будто предчувствовал благоприятный исход войны, отсутствие потерь со стороны повстанцев и отряда, возглавляемого Радаевым. Игорь до сих пор не понимал, как Слепову удавалось всё настолько хорошо просчитывать и предвидеть. Это было похоже на читерство, только легальное, на уровне Вселенной, как будто Радаеву кто-то прислал прохождение игры, которую он запустил впервые.

Игорь с опорой на прогнозы Слепова и его неожиданные, но такие точные подсказки и намёки продумывал тактику, планировал, чувствуя себя не просто командиром и старшиной отряда освобождения, а настоящим стратегом или игроком, ведомым невидимым гейм-мастером. Он, «Задрот», который годами изучал игровые механики и модели поведения врагов, внезапно применил эти знания в реальной войне, и они сработали лучше, чем любая военная доктрина. Но Игорь понимал, что должен был быть честен: сработали эти знания только потому, что в конце этого забега его ждала Маша.

«Помни, старшина. Главный враг — предсказуемость. Они ждут танкового штурма, а ты подсунь им голокубы и мины-обманки. И никогда не смотри назад, когда бежишь вперёд. Только вперёд. Как будто ты на спидране», — мелькали в голове Игоря слова Слепова, отправленные в последний час перед финальным штурмом. Эти слова тогда дали ему уверенность, которую не мог дать ни один тактический учебник, и не просто тактический ход, а философию жизни: не цепляться за прошлое в лице Даши, а бежать вперёд, к цели в лице Маши. Они превратили операцию по освобождению из хаоса в сложную, но решаемую играючи головоломку.

Раздумья Игоря внезапно прервал до боли знакомый, отвратительный и почти издевательский, слишком слащавый булькающий звук сообщения ВКонтакте. Игорь нажал на уведомление, и открылась переписка с Дашей Потаповой.

Даша сидела в своей комнате. Её руки, покрытые синяками от Стёпы Сипухина, или же Сиплого, её гоп-любовника, дрожали, когда она нажимала кнопку записи. После унижения от отца и матери, после того как мир узнал, что она променяла героя на гопника, она поняла, что потеряла не просто парня — она потеряла будущее и статус. Её «любовь» к Игорю была на самом деле нарциссическим желанием обладать победителем, популярным блогером. Она решила, что слёзы — это её последний, лучший инструмент. «Он всегда вёлся на мои слёзы! — подумала Даша, чувствуя, как гримаса отвращения к себе сменяется гримасой актрисы. — Я использую их и верну свою добычу, свой чёртов трофей!».

Сообщение, присланное ею Игорю, было голосовым. Даша плакала, хлюпала носом, стонала и вещала, пытаясь сыграть роль раскаявшейся жертвы, наивно надеясь, что сработает старая, гнилая схема:

— Игорёш… Игорёш, прости меня… Я… я такая дура… Я знаю, что сделала тебе больно, очень больно… Мне так одиноко без тебя… Вернись ко мне, пожалуйста, мой герой!

Радаев, чувствуя холодное, абсолютное отвращение, смешанное с омерзением и брезгливостью, к голосу бывшей девушки, не стал дослушивать её сообщение, останавливая его на первых же всхлипах, как будто на каком-то непонятном рефлексе. Это было похоже на рефлекторное нажатие кнопки пропуска в диалоге с надоедливым NPC, когда невольно думаешь «Да задолбал ты меня уже, блядь! Не грузи меня! У меня основной квест!».

«Больно? — подумал он, и этот вопрос прозвучал в его голове как выстрел. — Она говорит о боли? Её «боль» — это страх потерять деньги, славу и статус девушки героя. Моя боль — это ненависть и предательство, которые она мне подарила, когда я сражался за чужую свободу и собственную, блядь, честь. Она — тварь, симулякр, пустышка, которую я больше не могу терпеть. Нет. Пиздец. Она больше не существует. Файл удалён, на хер». Он не чувствовал ни боли, ни сострадания — только холодную, стальную пустоту, словно в его системе сработал антивирус, удаляя старый, вредоносный файл, отравлявший всю его жизнь.

Вместо ответа он лишь усмехнулся, состроив циничную гримасу, и, словно делая решающий ход в шахматной партии, окончательно сжигая мосты и стирая Потапову из своей памяти, поставил на аватар ВКонтакте фото, где они стояли в обнимку с Машей Ефимовой возле памятника генералу Антипу Булавкину. Их с Машей лица на фотографии были усталыми, но счастливыми, и в этом было что-то настоящее, выкованное в пламени, то, чего у Радаева никогда не было с Дашей — эхо подлинности и боевого крещения.

Даша сделала Игорю в ЛС перепост его записи с новой аватаркой и сопроводила его голосовым сообщением, в котором яростно визжала, переходя на ультразвук и срывая маску раскаяния, скрывавшую её истинную, завистливую и собственническую натуру:

— Что это за женоподобное существо ты обнимаешь?! Кто эта мымра в военке?! Ты променял меня на неё?! На эту деревенскую шваль?! Она же шлюха! Я твоя принцесса! Ты же мой! Мой!

Игорь тут же ответил голосовым сообщением, в котором говорил спокойным, но полным презрения к бывшей девушке и финального приговора тоном, словно отчитывал надоедливого NPC, нарушившего правила игры и заслужившего перманентный бан:

— Во-первых, мать твою за ногу, это никакое не «женоподобное существо», а майор первой роты отряда «Борцы за независимость» Мария Ефимова. Я бы советовал фильтровать базар! Во-вторых, не «мымра», а командир, который, в отличие от тебя, не бросил своих в беде и проявил себя. Вторично советую фильтровать свой гнилой базар. Она рисковала жизнью за идеалы, пока ты трахалась с гопником! А военку Маша надела, когда её подобрали местные повстанцы во время обрушения супермаркета «Семёрочка» на Куликова, шестнадцать. Маша шла мимо во время прогулки, а братья Пулемётовы не могли допустить того, чтобы она попала в беду. Ну, и в-третьих. Машка настоящая, в отличие от тебя. Даже Михалыч её назвал боевой принцессой, когда мне ванговал, что я буду кого-то спасать!

— Что ещё за Михалыч? — оторопело спросила Потапова в следующем голосовом сообщении. Её голос на мгновение перестал быть визгливым, и визг сменился растерянностью. В тоне Даши слышался панический страх перед неизвестной силой, которая теперь стояла за Игорем и была сильнее её манипуляций. — И почему ты называешь эту... марамойку в военке принцессой?! Разве не я твоя принцесса?! Я же ждала тебя!

— А тебя это ебать не должно, Шлюхапова, — твёрдо ответил Радаев в своём голосовом сообщении. Его тон стал стальным, рубящим, как удар мачете, не оставляя Даше ни шанса на апелляцию или переигровку. — Ты никогда не была моей принцессой. Ты была моим багом, который я наконец исправил, фатальной ошибкой в коде, которая не позволяла моей игре работать. Настоящие принцессы не изменяют своим рыцарям, когда они уходят на турнир или сражаются с драконами. А ты изменила своему рыцарю с каким-то гоблином. Я больше не твой рыцарь, ведь у меня теперь есть боевая принцесса, которая в сто раз лучше тебя. А ещё есть Оля Прыгунова, Алёна Романенко из Питера, Аня, Ира, Лариса Воробьёва, да все остальные. Они настоящие, а ты фальшивка. Пластмасса ёбаная. Сгоревшая микросхема от IBM-PC 1988 года. Иди ищи своего гоблина. Удачи в твоей проёбанной игре, сука.

Заблокировав Дашу везде, где только можно, Игорь откинулся в кресле и внимательно осмотрел свою «задротскую» рубашку с нашивкой с фамилией и иницалами, рядом с которыми красовалось три лычки, означающих его звание старшины.

— Да, товарищ старшина, знатно тебя так война-то вытрахала! — с усмешкой сказал сам себе Радаев. Он чувствовал себя старым, уставшим, словно ему было не двадцать четыре, а все сорок, но в этой усталости была своя, суровая правда, своя высокая цена.

Освободительная операция в Безбашмаке оставила на нём свои шрамы, невидимые, но глубокие, будто его личная шкала опыта проскочила сразу на двадцать уровней. Он был обнулён и перезапущен, словно его прежняя жизнь была лишь обучающим уровнем, который он прошёл с рейтингом D, но в боевых действиях получил S.

В этот момент обзорщику позвонила по видеосвязи Маша Ефимова. Игорь, увидев её имя на экране, на мгновение замер, а затем, с трудом выдавив из себя настоящую, не циничную улыбку, охотно принял вызов.

— О, Машуль, привет! — его голос стал теплее, а в глазах, казалось, впервые за этот дождливый день, появился проблеск света, способный пробить сибирскую серость и его собственную меланхолию.

На экране появилось Машино лицо — без макияжа, с лёгкими кругами под её зелёными глазами от бессонницы, но живое и настоящее, с тонким шрамом на щеке, который делал её невероятно красивой — это был боевой след, символ её силы. Она улыбалась, и её улыбка была как глоток свежего, чистого воздуха после душного, прокуренного бара, которым была голова Игоря.

— Привет, Игорёк. Как ты? Я смотрю, у тебя там дождь, — её голос был полон заботы, но не жалеющей, а понимающей заботы боевого товарища, а взгляд был тёплым и нежным.

Игорь кивнул, глядя в окно, за которым серый, безликий мир Новосибирска плакал дождём, словно оплакивая их с Машей общее прошлое.

— Да, как всегда. Ипинбасская погода, видимо, решила проводить меня до дома. А у вас там как?

— У нас солнце, — Маша улыбнулась ещё шире, и её улыбка, казалось, пробилась сквозь экран, заливая мрачную комнату Игоря светом. — Город потихоньку оживает. Люди убирают улицы, восстанавливают разрушенное. Запах пороха уступает запаху мокрой земли и свежей краски. Сумкин уже начал формировать новое правительство. Всё… всё налаживается. Благодаря вам.

— Благодаря всем нам, Маш, — поправил её Игорь серьёзным голосом, чувствуя тяжесть общей ответственности и гордости. — Мы все там были. Мы все оставили там часть себя. И нашли часть друг друга. Последнее, кстати, правда, ибо про нас с тобой, Машуль.

Они помолчали несколько секунд, но это молчание не было неловким. Оно было наполнено пониманием, общими воспоминаниями, которые навсегда связали их, словно невидимые, стальные нити. Это была невербальная связь двух людей, переживших собственный апокалипсис и заново собравших себя по частям.

— Я… я скучаю, Игорь, — тихо сказала Маша. Её взгляд стал задумчивым, она смотрела куда-то в сторону. — Странно, да? Мы с тобой были рядом всего три дня, а кажется, что прошла целая вечность, словно мы знакомы всю жизнь. Хотя формально мы и так знакомы, потому что мы смотрим друг друга на Ютубе.

— Не странно, Маш, — Игорь вздохнул, глядя на подругу на экране. — Мы пережили то, что многие не переживают за всю жизнь. Это не просто дни, это… это другая реальность. Это как потный, сложный рейд вдвоём на грани провала, где ты уже не можешь смотреть на своего напарника, как на чужого. Мы — команда, Маш, боевая связка, которую не сломать.

Он помолчал, а затем добавил почти шёпотом, словно говорил сам с собой или разговаривал с психологом:

— Я тоже скучаю, Машка. Очень. Я чувствую, что мне тебя не хватает, чтобы вернуться к нормальной жизни. Ты — мой катализатор. Мой якорь в реальности. И я думаю, что скоро приеду. Я найду повод, Маш. Война-то кончилась, но наша жизнь только началась, и наша совместная миссия не завершена.

В этот момент в его душе что-то перевернулось. Он понял, что дождь за окном — это не просто погода. Это было отражением его собственного состояния — серого, меланхоличного, но с надеждой на солнце, которое обязательно выглянет. И это солнце, как ему казалось, сейчас улыбалось ему с экрана телефона, обещая новый, лучший день. Это был его нуар — мрачная хроника, ведущая не к смерти, а к новой, светлой истории.