Песня молний (джен)

В небе лениво парили скаты, слегка шевеля плавниками: приближалась гроза. Через пару часов, когда небо окончательно потемнеет и воздух замрет в ожидании первого шквала, они облепят грозовые башни, втягивая молнии в свои тела и вторя раскатам грома своими воющими, ни на что не похожими, песнями. А потом они уплывут вместе с тучами, оставляя на земле маленькие, отколовшиеся от гибких, похожих на хлыст, хвостов чешуйки. Говорят, что если носить такую на шее, то молния тебя никогда не убьет, но смельчаков проверить это не находилось. А старики и вовсе твердили, что собирать чешую штормового ската — это всё одно, что молнию в дом зазывать.

А вот Илька ничего не боялась. Как только глухой рокот грома становился тише, она выскакивала из дома, не обращая внимания на строгие окрики бабушки, и бежала, щелкая сандалиями по мокрому асфальту, к грозовым башням, изредка ежась от тяжелых капель дождя, падающих на макушку. А подбежав к ним — высоким, обшитым железом, она задирала голову, смаргивая дождевые капли, и смотрела как штормовые скаты медленно и величественно покидают свои пристанища, чуть шевеля плавниками. Ильке было интересно: куда они плывут и что делают, когда заканчивается сезон гроз, но в поселковой библиотеке про штормовых скатов ничего не было, а в город ее саму не отпускали — мол, маленькая еще, подрасти сначала.

Когда последний скат растворялся в уходящем грозовом облаке, Илька принималась деловито собирать чешуйки с земли. Одни были черными, как угольки, другие — серые, третьи и вовсе белые, но все немного выпуклые, похожие на скорлупку от подсолнухового семечка — или на раковинку мидии. Настоящих мидий Илька никогда не видела, только на картинке в учебнике природоведения, но они были очень похожи на чешуйки штормового ската. Легкие и тоненькие, они шуршали и шелестели в ее ладонях, как самая обычная лузга, и Илька старательно их прятала в кармашке платья, возвращаясь домой — не хватало еще получить нагоняй от бабушки. Миновав строгий взгляд, и почти не слушая беззлобное ворчание, что «опять вымокла под дождем, так и ангину можно подхватить», Илька ныряла в свою комнатушку и бережно пересыпáла чешуйки в шкатулочку, а потом мастерила из них бусы и ожерелья, добавляя к ним ягоды рябины.

Когда Илька стала уже совсем взрослой и ей исполнилось целых десять лет, случилось странное. Едва отгремела гроза, она выскочила из дома, перепрыгивая лужи, в которых отражалось хмурое, сизовато-лиловое, словно грудка вяхиря, небо, в котором уже не осталось молний. Почти добежав до грозовых башен, Илька замедлила шаг: показалось, что ветром у кого-то сдуло простыню и принесло сюда — может, у тети Саны, та вечно забывала белье перед дождем снять, и перестирывала потом, причитая над своей рассеянностью… Сделав еще пару шагов, Илька замерла, широко распахнув глаза — на земле лежал штормовой скат. Абсолютно белый, огромный, как простыня с родительской кровати, которую Илька даже сложить в одиночку не могла и ей всегда помогали мама или бабушка... Илька прислушалась: что-то гудело, очень тихо, и очень гулко, отдаваясь внутри тела зябкой дрожью и зудом в зубах. Она медленно подошла ближе к штормовому скату — он лежал неподвижно, и только спина его еле заметно приподнималась и опускалась в такт дыханию. Сглотнув — в горле стало совсем сухо, и Илька бездумно облизнула губы, собирая языком дождевые капельки, — она опустилась коленями в мягкую, мокрую землю возле ската, и осторожно протянула руку, дотрагиваясь до снежно-белой чешуи.

Он был сухим и немного шершавым, и Илька чуть не взвизгнула, когда его спина шевельнулась под ее ладонью. А потом она услышала песню. Это нельзя было назвать мелодией или музыкой, больше всего этот звук напоминал свист ветра, пролетавшего через густые ветви, но это была именно песня. Она рождалась где-то внутри ската и эхом отдавалась в ее собственном теле. Илька сидела, чувствуя, как волоски на ее руке становятся дыбом, как усиливается неслышимое гудение, от которого зубы сами собой начали стучать… Гибкий, похожий на хлыст, хвост ската дернулся, и Илька, очнувшись, с визгом отпрянула назад, падая на мокрую землю. Скат издал последний тонкий свист, а затем из его тела с шипящим треском вырвалась ослепительно-яркая, фиолетово-белая молния, ударяя в небо. Илька рухнула лицом вниз, зажимая уши и крича: «Мамочки, я больше не буду, ой мамочка!», но больше ничего не случилось. Полежав немного, Илька рискнула поднять голову и заморгала — перед глазами все еще плавали белые пятна, но вскоре и они пропали. Дрожащей рукой Илька дотронулась до своей шеи, где висели простенькие бусы из чешуек громового ската — выходит, правду говорят, если носишь такие, то молнией не убьет. Скат исчез — вместо него на земле лежал полупрозрачный скелет, больше похожий на кружевную салфетку. Илька, обмирая от страха и, одновременно, от восхищения, на четвереньках переползла ближе, глядя на то, как тонкие, словно стеклянные, косточки тают под каплями дождя. Домой она вернулась с головы до ног перемазанная в грязи, и получила нагоняй и от родителей, и от бабушки. Отстирывая сарафан в ванной, Илька вспоминала последнюю песню штормового ската и, сама того не замечая, пыталась ее напеть.

Уже позже, став не просто Илькой, а доктором Иляной, она узнала, что скаты оставались самыми странными и загадочными существами в мире. Их невозможно было приручить, они не выживали в неволе, их нельзя было убить или ранить — ни одно оружие не могло пробить крепкую чешую, но вот любой нападающий погибал на месте от удара электричеством: скаты жалили своими хвостами без промаха. В биологическом институте штормовым скатам уделялось преступно-малое количество времени, но Илька-Иляна не сдавалась. Связавшись с профессором из зарубежного института, она вступила в группу таких же энтузиастов — просиживателей штанов и проедателей грантов, как считали все окружающие. И правда, в чем смысл изучать существ, от которых ни пользы, ни вреда, и которых даже вскрыть после смерти невозможно: умирая, скаты выпускали из своего тела разряд электричества под двести тысяч ампер, оставляя только быстро растворяющийся под воздействием кислорода скелет. Но Иляне не хотелось вскрывать скатов. Ей хотелось их понять.

После сезона гроз, в середине осени, скаты уходили на зимовку. Они селились в огромных пещерах в горах, и впервые увидев «лежку» штормовых скатов, Иляна застыла, забыв даже дышать от охватившего ее восторга пополам со страхом. Перед своим долгим снов они откладывали икру — одну огромную, с арбуз размером, икринку: матово-черную, непрозрачную и круглую. Икринки слеплялись в гроздь, крепившуюся к потолку, и скаты укрывали свое будущее потомство собственными телами. Иляна, не испугавшись холода и скуки, осталась на зиму в исследовательском городке неподалеку от пещеры, и каждый день приходила проверять скатов. Воздух становился все холоднее, солнце садилось все раньше, и в темной, промерзшей до основания, пещере, был слышен тихий гул, исходивший от спящих скатов и, порой, Иляна замечала слабые электрические разряды, перебегавшие по всей стае от одного к другому.

Конечно, дома ее не понимали. Конечно, и родители, и приятели по институту пытались ей объяснить, что ничего нового она не узнает, и что вместо того, чтоб зарабатывать себе воспаление легких в холодной пещере, ей бы стоило сосредоточиться на поиске нормальной работы, хорошего мужа и наконец-то остепениться. Илька никогда не спорила, а лишь кивала, соглашаясь со всем сразу и ничем конкретно, и, выждав пару недель, снова срывалась в экспедицию к скатам.

Ей нравилось наблюдать за их пробуждением: вот еще пару часов назад скаты были неподвижными, словно груда одеял, подвешенных под потолком, а вот они уже мягко расправляют плавники и, оттолкнувшись от икряной грозди, плывут в воздухе. Илька помнила свой искренний, какой-то детский восторг, когда ей удалось увидеть рождение новых скатов: они были черными, совсем маленькими, и лепились на спину взрослых особей, практически сливаясь с ними. Илька скрупулезно запоминала и записывала все, что уже было известно и до нее: что чем скат старше, тем светлее чешуя, что брачные игры у них отсутствуют и вообще непонятно, есть ли у скатов самцы и самки, и не являются ли они обоеполыми…

— И делать тебе нечего, что ли? — спрашивал ее двоюродный брат Михал, с которым она сталкивалась на каждом семейном застолье, которое нельзя было пропустить. — Ладно бы, с них польза какая, так просто сидишь, мерзнешь в этих пещерах, а время-то идет, уже не девочка…

«Не девочка» Иляна кивала, соглашалась, отшучивалась и, прикрыв глаза, видела пещеру со скатами, висящими под самым сводом, представляла их тихий гул, который перекрывал неразборчивые людские голоса за столом и звяканье вилок.

Их исследовательская группа все время менялась, единственными постоянными участниками оказались профессор Антонио Пьедра, их отец-основатель, и она сама. Кто-то приезжал на месяц и потом уже не возвращался, кто-то выдерживал год, но люди уходили, одни лица менялись на другие, имена сливались в одну бесконечную ленту, утекая за горизонт словесной рекой и срываясь через край водопадом.

На похороны профессора Пьедры пришло много людей, и Иляна, стоя в черном пальто, слушала прощальные речи, в которых было много умных и красивых фраз, и не было совсем ничего о том, как профессор Пьедра пытался говорить со скатами на языке музыки и клялся, что однажды у него получится войти с ними в конакт.

— Мечтатель, — шепотом донеслось до нее из одного угла, и Иляна поправила букет белых тяжелых калл у себя в руках.

— Фантазер, потративший кучу денег в пустоту, — донеслось из другого, еще тише, и Иляна прошагала к гробу профессора, положив каллы, в которых, спрятавшись между твердых зеленых стеблей, лежало простенькое, сплетенное маленькой девочкой Илькой, ожерелье из чешуек ската.

Профессор Иляна Гирей отпраздновала свой шестидесятый юбилей в экспедиции, на очередной зимовке скатов. Из угощений была уже холодная вареная картошка, которую Иляна сжевала, запивая чаем из термоса. В следующем году Институт закрывал кафедру, изучавшую штормовых скатов, и это была ее последняя экспедиция. Научная, во всяком случае — никто бы не смог запретить Иляне приехать сюда следующей зимой уже на свои деньги. Другой вопрос в том, будут ли они у нее. Профессорская пенсия, конечно, звучала солидно только на словах — хоть она и писала исследовательские статьи, в научном мире они не производили никакого ажиотажа.

— Вот и с днем рождения меня, — сказала она вслух. Голос прокатился в пещере гулким эхом, затих… и отразился гулом. Иляна замерла с чаем во рту. Гул шел от спящих скатов: вначале неслышимый, а ощутимый телом, он нарастал, и скоро между стен пещеры волнами плескалась мелодия, до боли похожая на ту песню ската, которую Иляна-Илька услышала в детстве.

Она медленно поднялась с камня, шагнула вперед, к краю площадки, где белели крепкие перила, выкрашенные в яркий бело-желтый цвет, недоверчиво глядя на скатов, которые пели для нее.

Или просто так — как ученая, Иляна не хотела принимать желаемое за действительность.

Песня постепенно затихала, снова становясь низким гулом, пока в пещере не воцарилась полная тишина.

— Спасибо, — прошептала Иляна, возвращаясь к камню и своему окончательно остывшему чаю.

Институт не обманул, и в начале декабря Иляна получила письмо счастья — с первого января следующего года кафедра закрывалась, от нее и тех оставшихся энтузиастов требовалось очистить помещение, забрать все материалы и перестать мозолить глаза настоящим ученым. Последнее, конечно, написано не было, но явно читалась между строк. Собрав все сбережения, Иляна отправилась к своим скатам.

В первый — и уже точно в последний раз она встречала Новый Год не с людьми, а в темной, промерзшей пещере. Скаты — молчаливые, загадочные и так до сих пор никем не понятые, спали в ожидании первых весенних гроз, и Иляна отсалютовала им стаканчиком с чаем:

— С Новым годом!

Скаты ничего не ответили, но ей и не нужно было ничего. Они просто были сейчас, и будут потом, даже когда самой Иляны уже не станет.

На этот раз от нее не требовалось ни отчета для бухгалтерии, ни статьи, и Иляна осталась в своей личной экспедиции на всю зиму. Жила она в научном городке, но каждый день с утра уходила в пещеру, чтобы вернуться уже в ночи.

Погода менялась, и Иляна знала, что скоро скаты проснутся. Она сама себе поставила срок — увидеть еще раз, как они вылетают, и все. Чем заниматься теперь, без науки, Иляна не представляла — может, хоть репетитором попытаться работать. Или уборщицей. А может и вовсе вернуться в свой поселок, который уже давно превратился в маленький город, и работать в тамошней библиотеке…

Скаты просыпались, и это было прекрасно — потому что она наблюдала за ними в последний раз. В воздухе снова повис знакомый, звенящий гул, перерастающий в песню — и Иляна раньше никогда не слышала ее. «И диктофона нет!» — пронеслось у нее в голове, и Иляна, зажмурившись, стала тихо напевать мелодию, пытаясь запомнить как можно лучше. Скаты не замолкали, их песня нарастала, и Иляна с ослепительной ясностью поняла, как она должна звучать.

Иляна пела со скатами в унисон, и ее голос сливался с их гулом. Она распахнула глаза, смаргивая слезы, видя перед собой белого — совсем старого — ската, который чуть шевелил плавниками, замерев рядом с ней. Они пели вместе, и Иляна протянула руку, бесстрашно касаясь сухой, теплой чешуи.