Алексей (джен)

2232 лѣто

Звонок от Вадима раздался аж в середине октября, когда Дмитрий уже и думать забыл. А оказалось, что Аристархов-старший банально запамятовал. И на волне того, что «Арлег» возможность к массовому производству получил, о том, что ему Дмитрий насчёт Алексея сказал, буквально забыл. По итогу извинялся он со слов Вадима долго и вдумчиво. И вот, собственно, два дня спустя переваривший слова деда Вадим Семёнович Аристархов и набрал и без того известный ему номер ставшего с некоторых пор владетелем Ярославского лена Дмитрия.

И в начале они, естественно, вокруг да около ходили, как там стройка нового медцентра, когда готов будет? И нет ли у него, Дмитрия, идей каких-либо о том о сём, кардиологическом.

В итоге Дмитрий далеко не сразу понял, что собеседник-то, оказывается, попросту храбрости набирается. Одно ведь дело, если б сразу, ну или недели в течение, а тут пять месяцев спустя, а что, как и неактуально уже.

Но нет, актуально, и как только Дмитрий наконец-таки сообразил, стало как будто бы и проще:

— Вадим, ты звонишь-то чего? Видно же, что не кардио обсудить, неужто заинтересовался-таки?

— Заинтересовался, — уцепился за подаренную ему возможность для смены тематики разговора Аристархов, — я… ты не поверишь, поди, но дед же попросту забыл. А второго дня притопал, виноватый весь, прости, мол, меня дурного. Я ему от обиды таблеток для памяти как есть на бланке рецептурном выписал. И он даже сказал, что пить будет. Но да чего уж там… и собственно?..

— Актуально ли?

— Да!

— Актуально, я своих слов назад не забирал, хотя и думал признаться, что неинтересно тебе, но раз такое, что ж. На память не жалуюсь и, как случай представится, ещё и от себя главе вашему добавлю, а то дело ли, забыл он, непорядок, обследоваться пора, и лучше бы у нормального кого, а то имеются претенденты. И то сердце проглядят, то вот, к примеру, декстрокардию*. полную проморгают. Я как узрел сіе, месяц вопросом задавался, как! Как чёрт возьми они ЭКГ* ему делали и не нашли.

— Декстрокардию?

— Угу, без имён ты уж прости, но просто факт, обследование за обследованием, а до меня за три недели до всего. Недостаточность сердечная, именно с этим по первоначалу тот пациент ко мне загремел. Ответ капиллярный да чтоб я так жил. Жалобы на боли в плече, правом. И вот делают ему МРТ* и ох ты ж, перевёртыш, притом полный. Представляешь? Но да не суть, а вот деда своего посмотреть советую. Чудес, разумеется, не будет, но да мало ли, вдруг и ему со «светилом» медицины кабинетного пошиба не свезло.

— Обязательно, благодарю за подсказку, и собственно…

— Собственно, обсуждаемо, но только очно и только под затвор , но да тут-то, я думаю, и не новость даже.

— Не новость, и я постараюсь, понимаю, как звучит, но график операций, и я Алёшу больше жизни люблю, и если б речь была строго во мне. Вот только сказать ожидающим парой и по лѣту* своего сердца людям, простите, у меня…

— Не вопрос, ты прости, конечно, но Алексей же не умирает?

— Нет, однозначно нет, он «Арлегом» второй ревизии занят.

— Вот и славно, а остальное при встрече.

— Договорились, и я полагаю, через месяц не ранее.

Прилёт Вадима, как он и говорил, состоялся практически через месяц, а точнее, если то через двадцать восемь дней.

Но вот шасси его самолёта коснулись ВПП* «Золотого кольца», а тридцать минут спустя они уже в кабинете у Дмитрия сидели.

— Я, собственно… — начал было после того, как с сохранением тайны разобрались Вадим Семёнович.

— Да просто всё, и коль скоро своим молчанием ты по рукам и ногам связан, то просто факт. Я лазарь, Вадим, тот самый, легендарный, и генконструкт могу, и не только его. И думается мне, что понятно тебе, что я и в самом деле смог бы. А если и нет, в смысле не думается, то просто всё, и в дневниках деда моего об этом виде дара так сказано: «Единственное, чего не может дар сей, так это усечение головы исправить, всё остальное же…» И если Радан Всеволодович Селивёрстов писал о том именно так, то кто я такой, чтобы спорить с ним. В конце концов, это же именно он у Свѣтлицкого самолично учился.

— Невероятно… — спустя что-то около минуты в неверии выдохнул всё это время, судя по всему, переваривавший услышанное Вадим Семёныч.

— Как есть, и когда я говорил деду твоему, именно это я и имел в виду. Медицина не может, да много чего, а вот я. Ну вот, к примеру, в тридцать первом в августе. Ты не можешь не знать, Корнилов к предкам в итоге преставился, а Свѣтлодар Игоревич тут-то с нами. И даже рука его восстановилась иногда, но и только то. И думается мне, понятно тебе, что на Корнилова лазаря, увы, не сыскалось, тогда как у Свѣтлодара Игоревича я был.

— То есть?..

— То есть я восстановил сожжённые той атакой дядюшки моего энергоканалы, а к ним в придачу и нервы. И именно момент с нервами и говорит о том, что если я смог это, то и больше смогу. Ты, увы, немногословен по этой теме был. Сказал, что болен и что аутизм. Вот только обычные аутисты, ну прямо скажем, арлегов-то не создают, а этот… Отсюда вывод: обычный, да не совсем, и если оно у него не по генетике, а ты уж прости, на аутиста не тянешь, то исправимо. Как именно — пока не представляю, тут комплексно смотреть надо.

— Это ты сейчас так сказал, что если, к примеру, человеку по травме полголовы снести, то ты и это починить смог бы?

— Не знаю, такого не пробовал, но в целом, если он само лечение пережил бы, то да.

Брови Вадима полетели вверх:

— А ты как думал? Это не магия, не чудо, хотя с точки зрения классической клинической медицины оно самое и есть. Я ведь лазарь, а не условный невролог, гепатолог или же нефролог*. И я не буду пытаться спасти и поддержать больное, я это просто заменю. И перед тем, как ты скажешь, что нефрогенез* по природе своей во взрослом возрасте невозможен, я скажу, что если лазарь сказал запустить, то он запустится. И организм примется штамповать стволовые клетки так же, как делал это, когда в утробе матушки своей был. Эти клетки, потому что я им так приказал, будут свято верить в то, что они в будущем те самые нефроны* и стремиться они будут именно к почкам, а не ну вот, к примеру, щитовидке. Прибыв, так сказать, к месту дислокации, они опять же встроятся не абы как, а именно туда, куда велено было, и место там, поверь мне, будет. Освободится аккурат к моменту прибытия нового жильца. То есть речь о регулируемом апоптозе и замене тканей новыми, услышь меня, именно новыми, а не стимулированными к мейозу клетками. Не попытках заставить больное или же на последнем издыхании поделиться на два в надежде, что так всяко лучше, чем вообще без этого будет.

Он сделал паузу, подбирая слова.

— Но этого приказа недостаточно. Мало сказать «иди и строй». Нужна карта, нужен чертёж, нужна инструкция, в которой расписано: вот сюда — гепатоциты, вот сюда — нефроны, вот здесь — сосудистая сеть, а здесь — желчные протоки. И главное — это не ураган, не лавина, не за день и не за два. Потому что представь, что я разом приказываю повреждённой, скажем, на пятьдесят процентов печени: исцелись. Заставляю организм сгенерировать стволовые клетки — а именно ими я в итоге и оперирую, — и говорю им: идите туда-то и станьте тем-то. И они идут, и становятся. Но в лучшем случае я получу интоксикацию. Потому что старая, ещё работающая ткань не горит желанием уступать место новой. А новая растёт поверх, наползает, конфликтует. И что в итоге? Такой орган, прости, как работать-то будет?

Вадим поморщился, явно представив себе эту не сказать чтоб радужную картину:

— Никак.

— Вот именно, и поэтому это целый комплекс. Я тому пациенту, всего этого не объяснял, оперировал понятными ему терминами. А тебе, как специалисту, скажу: от начала работы и до этапа полного восстановления прошло почти поллѣта. Медленно, потихонечку, шаг за шагом. Спешить нам было некуда, слава предкам, запас по времени имелся. Но это печень и почки, Вадим.

Дмитрий подался вперёд, и его голос стал тише, весомее.

— Мозг же — это самый сложный орган. И мы с тобой одну и ту же лекцию на первом курсе слушали, и оба знаем, что это не просто живая клеточная ткань, но миллиарды нейронов с триллионами связей, каждая из которых уникальна. Нельзя просто сказать: «построй новую кору». Это не печень, где архитектоника проще, и не почка, где главное — восстановить нефроны и клубочки. Мозг — это личность. Это сам Алексей. И если мы с тобой затеваем подобное, то я должен понимать, что именно повреждено, в каком объёме, какова природа этих повреждений и как они соотносятся с тем, что было заложено генетически. А для этого нужны даже не недели — месяцы подготовки.

Вадим хотел было что-то сказать, но Дмитрий поднял руку, останавливая его.

— КТ* , МРТ, длительное монитори́рование ЭЭГ*, там же кардио и анализ состояния всё тех же самых печени и почек. И если ты спросишь, да их-то зачем, так тебе отвечу. Тем, что ты и так знаешь, но с ситуацией банально не связал. Мы, конфигураторы, едим больше обычных людей, это ты и без меня знаешь. А теперь представь: в тот момент, когда я запускаю нейрогенез миллионов клеток, организм получает приказ на тотальную перестройку. Ему нужно строить буквально. Транспортировать строительный материал, синтезировать белки, генерировать мембраны, прокладывать сосуды. И на всё это нужна энергия. Я проверял на практике: пациент, который до начала лечения потреблял примерно три с половиной тысячи калорий в сутки, что, как ты знаешь, обычный для конфигуратора показатель, через три дня после запуска процесса вышел на восемь. Восемь тысяч калорий в сутки, Вадим. Ты кардиолог, ты прекрасно понимаешь, что это значит для организма.

— Двойной удар по ЖКТ* , — Медленно, словно размышляя вслух, произнёс Аристархов. — Печень перегружена метаболитами, почки — повышенным объёмом фильтрации. И это при том, что они сами ещё нездоровы, а только начали восстанавливаться.

— Именно, и это в случае с печенью и почками — органами, которые относительно автономны. А теперь представь, что я запускаю что-то подобное в мозге. Резкий скачок метаболизма — это удар по всему организму. ЖКТ должен усвоить вдвое больше пищи. Печень — переработать вдвое больше нутриентов. Почки — вывести вдвое больше продуктов обмена. И если хоть одно звено этой цепочки не справится, мы получим пациента, который, возможно, и обрёл здоровый мозг, но при этом теперь ему нужны новые почки и печень, оно, конечно, не страшно, заменим и их, но это ещё поллѣта. Тех самых, в которых парню бы новые нейроны тренировать, да глюкозу и прочее употреблять, а он не может, итог: мозг вырос, но голодный, не кормят твари, ведь ему жиры подавай, а печень отвечает: «Какой жир, сдурел что ли, и вообще я помираю».

В кабинете повисла тишина. Вадим смотрел на Дмитрия, и в его медовых глазах читалось странное. Не страх, не сомнение, а скорее узнавание. Словно он увидел перед собой что-то давно знакомое, но под новым углом.

— Ты говоришь со мной как врач с врачом, — произнёс он наконец. — Не как лазарь, не как одарённый, не как… не как легенда. Ты говоришь про ЭЭГ, МРТ, КТ, анализы, метаболизм, нагрузку на органы. Ты оперируешь понятиями, которые я знаю, которым я доверяю, с которыми я работаю каждый день. Почему?

Дмитрий улыбнулся — открыто, с какой-то спокойной, почти устоявшейся самоиронией.

— А ты ожидал, что я буду рассуждать о потоках энергии, о вибрациях ядра и сонастройки каналов? Клеточном уроне и ДНК наконец? — Он покачал головой. — Я, Вадим, с исторической точки зрения, наверное, неправильный лазарь. У меня всё вышло шиворот-навыворот. Сначала я стал врачом. Диплом, ординатура, лѣта. практики, сотни пациентов, операции, диагнозы, ошибки, удачи — всё как у всех. Я учился лечить руками и головой, а не даром. А потом, по ряду причин, которые я предпочёл бы оставить неозвученными, спавший дар проснулся. И когда это случилось, я уже был врачом. Не просто одарённым с целительскими способностями, а врачом. С клиническим мышлением, с привычкой опираться на факты, с пониманием патофизиологии и фармакологии.

Дмитрий развёл руками, словно извиняясь:

— Я, наверное, просто лазарь новой формации. Потому что я не понимаю, зачем мне тратить три часа своей жизни и три часа жизни пациента на, скажем мою вариацию МРТ, которое я могу выполнить сам. А я могу, и получится даже чуточку лучше — где-то восьмой класс точности, полторашка, и даже четвёрка понятное дело, так не сможет. Но вот время. Обычное МРТ делается за час. Я угроблю три. Три часа неподвижности против одного. И результат то почти тот же самый, а МРТ оно покажет, где и что. И тогда-когда у меня будет карта, — я уточню, точечно, не сканируя всё. Потому что чем сканировать миллиарды клеток наугад, куда как проще пройтись по конкретной области. Прицельно, точечно, с пониманием, что именно я ищу.

Слушающий пояснения Дмитрия Вадим медленно, почти благоговейно кивнул. Потом хмыкнул и покачал головой — совсем как давеча, когда речь шла о деде. Такая позиция и подход ему определённо нравились. Не неведомо что, но понятный, просто способный на большее специалист. Три лѣта назад он уже видел применение Селивёрстовского «чуда» в исполнении этого монстра, и теперь пусть пока и не ясный ему в полной мере дар Лазаря весьма органично ложился, словно надстройка. Как будто бы он только что узрел лестницу и лишь теперь понял, что у дома того не только фундамент и первый этаж имеются.

— Знаешь, Дим, я ведь действительно ожидал чего-то… другого. Нет, не заклинаний и не пассов руками. Но когда ты заговорил про анализы и обследования, я вдруг понял: ты не просто даёшь мне надежду. Ты даёшь мне понятный, прозрачный, воспроизводимый, хотя и невозможный с моей точки зрения протокол. Но это то, с чем я могу работать. То, что я могу объяснить коллегам, если потребуется.

— И когда Алексей приедет и окажется здесь, это не вызовет у него стресса, больница, врачи, оборудование. Всё знакомое, всё понятное.

— Придёт… — невесело протянул Вадим.

— Ага, а вот и нюансы подъехали, и правильно ли я понимаю, что смена обстановки для него, скажем так… — Дмитрий неопределённо повёл рукой в явной попытке подыскать подходящее слово.

— Максимально нежелательна. — подсказал ему прекрасно понимающий, что и почему Вадим.

— Насколько?

— Махровых аутистов, бьющихся в истерике, видел?

— Признаться, только на видео.

— Увидишь живьём. Он не будет паинькой, это я тебе гарантирую, а как я его через всю страну повезу, я и вовсе не представляю. Понимаю, почему ты сказал, что он приедет, а не ты к нему. Было бы наглостью просить о подобном. А потому просто факт. Любое изменение в окружающей среде моментальный триггер. Нельзя переставить вещь, нельзя увести на незнакомый маршрут. Шаг максимум два, и… и лучше тебе этого не видеть. — с горечью произнёс в моменте устало прикрывший глаза Вадим. И чуть помолчав продолжил: — Иногда мне кажется, что мы с ним оба больны, я даже себя на стереотипиях иногда ловлю. Проверялся — это не оно. Просто повторяю за ним, особенно если задумаюсь. Это выматывает, потому как нужно ещё и за собой следить.

— Не буду говорить, что я тебя понимаю, — полным спокойной уверенности в том, что так оно и есть, голосом ответил ему Дмитрий. — А потому просто факт. В том, что именно перевезти проблемы не будет, я почти на сто процентов уверен. Самый очевидный вариант — это самолёт…

— И как ты себе это представляешь? — вскинув голову, с лёгким удивлением в голосе ответил чуть подавшийся вперёд Вадим и, чуть подумав, продолжил: — Хотя… месяц, два — и мне, возможно, удалось бы научить его заходить хотя бы в салон. Но что будет, когда взлетим? Боюсь, тут моё воображение просто пасует. А привязывать и седировать… — он осёкся. — Мы оба знаем, чем это закончится. Не первая стезя, очевидно, но и его тройки на то, чтобы сброс устроить, хватит. Да и нельзя ему.

— Вот это, как ни странно, решаемо. — Дмитрий, как и его собеседник, чуть подался вперёд. — И кстати, что у него в принципе со сном?

— Плохо у нас с этим.

— Насколько?

— Настолько, что он доводит себя до момента, когда просто физически выключается. Обычно это у нас сезонное. В основном летом. Может не спать от суток до трёх. Заставить или же дать успокоительное — либо регресс, либо то, что бывает… когда-либо тебе лучше не знать. Поэтому в такие моменты я, признаться, просто в отпуск на всё лето ухожу. Оставить одного — не вариант. Он может сделать «Арлег», но он не понимает, почему надо поменять бельё. И в душе зачем раздеваться он тоже не понимает. Так пойдёт, сколько раз было. Воду мы любим, очень, нам хорошо в душе, а в одежде или нет — не важно. Одновременно с тем он моет руки перед едой сам. Сам почистит зубы, а вот одежду снять — нет, не слышали.

Вадим замолчал, и в наступившей тишине отчётливо прозвучал его короткий, наполненный безпомощностью выдох — не то смешок, не то сдавленный стон.

— Знаешь, Дима, не было бы так смешно, если б не было так грустно. Мой сын — гений. Он создал «Арлег», понимаешь? Конструкт, который перевернул всю кардиологию. А я не могу заставить его снять одежду перед душем. И курицу он варил десять часов — хорошо, что в мультиварке. Он не понимает, когда блюдо готово. Просто не понимает. Нет вот этого — «оно уже сварилось». Он поставил таймер на десять часов, и всё. Десять часов — значит, десять часов. Почему — неясно.

Дмитрий медленно кивнул. Принимая и понимая, хотя как понять настолько странную логику, и тем не менее он именно понимал, не конкретный момент, но в целом.

— Островковые очаги активности, — проговорил он скорее себе, чем собеседнику. — Руки моет сам. Зубы чистит сам. Значит, бытовые ритуалы закреплены. Это хорошо. Это точки опоры.

— Точки опоры, — эхом повторил Вадим. — Звучит красиво, а по факту — стоит забыть напомнить про душ, и он зайдёт прямо в рубашке. Потому что напоминание — это часть ритуала. Без него ритуал неполный, а значит, и раздеваться не надо.

— А еду разогреть может?

— Только уже готовое. То есть сам не готовит. Не понимает как. Вернее, понимает, но по-своему. Курица, про которую я сказал, — он же не дурак, он прочитал, что курицу варят час. Но в мультиварке, понимаешь? В мультиварке! А в книге было про плиту. И поскольку мультиварка — это не плита, к ней у него доступа нет, во избежание, он честно пересчитал: плита — час, а мультиварка… ну, он что-то там прикинул и решил, что десять. Я потом нашёл его расчёты — там такая схемотехника, джоули, кельвины, денатурация белка.

Дмитрий, представивший это себе, не выдержал — хмыкнул. И Вадим, сам того не ожидая, ответил ему схожим коротким, почти нормальным смешком. Тем самым, которым смеются люди, когда понимают, что иначе — заплачут.

— Я тебя понял, — произнёс Дмитрий, отсмеявшись. — Теперь же давай по делу. Ты боишься транспортировки. Это понятно и правильно. Но я не просто так спросил про сон, смотри. У нас есть две проблемы. Первая — это дорога. Вторая — это пребывание здесь. И если со второй мы ещё будем разбираться отдельно, то первая решается на удивление просто. Твой сын плохо спит. Он может не спать сутками. А потом выключается. Я правильно понимаю, что когда он выключается, то спит крепко?

— Тут не поспоришь, от двенадцати часов и до суток, если, конечно, у него его прилив не начнётся, тогда и это не поможет, и пока он не сделает то, что вообразил, не успокоится.

— Вот как, — в задумчивости протянул Дмитрий, — что ж, я думаю, что знаю способ, а если нет, если он сумеет, скажем так, моё воздействие обойти, то тогда я просто Александру за ним слетать попрошу. Заодно компанию тебе на обратном пути составит. Но для начала мы виэрит попробуем, и перед тем, как ты скажешь, что нельзя же и вообще не успокоительное ни хрена. Я тебе один секретик открою. Лазарь — это ходячий комбинат по его производству, и для меня создать нужную мне, — намеренно выделяя голосом это своё мне, продолжил свою мысль Дмитрий, — версию по сложности примерно то же, что деду твоему кристалл энергонита из песка. И если я говорю версию, то значит, это именно то, что я и сказал. И тот виэрит, который ты в арлеги льёшь, это техническая инертная компонента. Тогда как живой — это отдельная песня. И именно как песню его некоторые и понимают. Сашка моя, к примеру, поёт, говорит тихо так, мелодично, будто колокольчик звенит. Дар Игоревич тоже нотный стан в моих творениях слышит. И у каждой вариации он сугубо свой и не в одну ноту, это целая мелодия жизни. Один я глух, но да, мне медведи все ухи, вероятно, что ещё в утробе матери оттоптали, ни петь, ни играть не умею. Мой придел — это хорошую музыку на нормальных колонках или же в наушниках послушать.

Говоря всё это, Дмитрий чуть потянулся и взял со стола самую обыкновенную бутылку питьевой воды: пластик, фабричная этикетка, пол-литра объёма, ничего примечательного. Показал её Вадиму, чуть качнув в руке, словно приглашая убедиться: да, самая обычная вода, из тех, что в любом ларьке продаются.

— Вода и энергонит — вот составляющие виэрита, это общеизвестно, и это верно, за одним исключением. Ты ведь наверняка натыкался на упоминающуюся в сказках и былинах воду жизни и что свойства у неё были, ну прямо сказать, целебные. Так вот те, кто те сказки некогда написал, понятия не имели о том, что пройдёт несколько сотен лѣтъ и то, что они водой жизни именовали, мы виэритом называть будем.

В моменте бросая в бутылку самый обыкновенный кристалл энергонита, продолжил наблюдающий за тем, как тот на дно оной падает Дмитрий, а затем она вспыхнула. Ярко, словно солнечный луч гребень морской волны пронизал.

— Твоё здоровье, — спокойно произнёс он, дождавшись, когда вспышка угаснет. С чем просто и без затей несколько глотков полученной им только что субстанции сделал.

— А?! — в неверии выдохнул наблюдающий за ним Вадим, — ты совсем что-ли, оно же…

— Без желудка оставит, ты это хотел сказать? Если да, то нет, это не технический, у технического вспышка белая, а этот, этот живой, и я не сильно мудрил, обычный энергетик, как раз после сложного дня самое то. Всё одно, что магния принять, и побольше, друг мой, побольше. А на вкус, что ж, можешь сам попробовать. И те, кто пробовал, отказываться, скажем так, не изволили.

Вадим смотрел на бутылку в руке Дмитрия и чувствовал, как внутри него борются два совершенно разных человека. Один — профессор, учёный, привыкший оперировать категориями стоимости, редкости, опасности. Другой — отец, которому только что показали путь и теперь предлагают сделать по этому пути первый шаг.

— Ты хочешь, чтобы я… это выпил? — уточнил он сипло.

— Хочу, чтобы ты убедился, — просто ответил Дмитрий и протянул ему бутылку. — Не бойся. Заряд бодрости и только-то, никакого подвоха.

Вадим принял бутылку. Рука не дрожала во благо многолѣтней хирургической практике, но где-то в глубине сознания билась мысль: «Я держу в руках пол-литра виэрита. Его стоимость… да к чёрту стоимость, его просто не может быть так много». И однако — вот она, пластиковая бутылка, с самой обыкновенной этикеткой «Питьевая вода негазированная». И жидкость внутри — кристально чистая, но при этом имеющая ту самую столь характерную для виэрита дополнительную глубину. Захочешь, не перепутаешь. Он заметил её ещё в первые секунды. Словно в ней отражалось что-то, чего не видит глаз.

Он осторожно поднёс горлышко к губам, принюхался. Запах — или, скорее, отсутствие оного, только лёгкая, едва уловимая присущая воде как таковой свежесть. И прежде, чем страх успел взять верх, сделал глоток. Маленький, осторожный, почти символический.

И замер.

Вкус был ему знаком. И не просто знаком — он знал этот вкус. Вкус талой родниковой воды. Не дистиллированной, не фильтрованной, не кипячёной — а той самой, живой, что пьётся прямо из ладоней, когда тебе десять лѣтъ и ты с дедом первый раз в горах. Холодная, до ломоты в зубах, мягкая, с каким-то едва уловимым оттенком, который не описать словами, но который ни с чем не перепутаешь. Вкус чистоты. Вкус самой жизни.

Вадим отнял бутылку от губ и медленно, всё ещё не веря себе, посмотрел на Дмитрия.

— Это… — начал он, но осёкся, не в силах подобрать слова.

— Талая родниковая вода, — закончил за него Дмитрий.

— Понимаю, — кивнул Дмитрий. — Но ты не до конца жизни будешь считать это чудом. Ты просто привыкнешь. Как привык я. Как привыкла Сашка. Как привык Свѣтлодар Игоревич к тому, что вот конкретно в этом лѣте его заводы обслуживаются ни чем иным, как компотом из княженики. Если, конечно, на этикетку на банке смотреть. Так что нет, это не чудо, Вадим, это дар. И этот дар — такая же часть нашего міра, как ваш с Алексеем конструкт, просто вы, обыкновенные конфигураторы, работаете с энергонитом и полями. А мы, лазари, — с живой материей. И да, у меня в доме вся медицина на нём, деть плачет, зубы лезут, да нет ничего проще, пара вдохов, аккуратно смазанные дёсны, и всё, милота. Родители спят, деть спокойно во сне чмокает, а зубки себе приспокойнейше лезут. Все довольны, все счастливы.

Вадим слушал, и в его глазах постепенно, словно солнце, поднимающееся над сопками его родного Владивостока, занималось понимание.

Он вновь взял со стола бутылку. Теперь уже не с опаской, не с предшествовавшим предыдущему разу благоговейным трепетом перед безценной субстанцией, а с каким-то новым, почти хозяйским интересом.

— Знаешь, что я тебе скажу, — произнёс он медленно, всё ещё глядя на виэрит в бутылке. — Ты сейчас, сам того, может, и не ведая, снял самый главный вопрос.

— Какой же? — приподнял бровь Дмитрий.

— Как дать. — Вадим отставил бутылку и поднял взгляд на собеседника. — Алексей — он ведь... Любое лекарство через систему — это бой. Сперва успокоить, чтобы систему поставить, потом удержать, пока вливается, потом пережить неизбежный откат. А если через рот — так он же всё чувствует. Горькое — выплюнет. Сладкое — ещё куда ни шло, мармеладки там, но попробуй подмешай в них что-то реально нужное. Почти все препараты горчат, и он это чует за версту. У него на запахи и вкусы — звериное чутьё. Не обманешь.

Слушающий слова Вадима Дмитрий кивнул:

— А это... — Вадим снова кивнул на бутылку. — Это же на вкус — талая вода. Понимаешь? Та самая, которую он обожает. Только не замороженная.

— Замороженная? — Дмитрий чуть склонил голову, и в его зелёных глазах мелькнул не ускользнувший от внимания Вадима профессиональный интерес.

И тот вздохнул — глубоко, как родитель, когда собирается рассказать о чём-то, что одновременно и умиляет, и сводит с ума.

— Сосульки, Дим. Мой сын ест сосульки.

— В смысле? — Дмитрий даже подался вперёд.

— В прямом, это его любимое лакомство. Не мороженое, не фруктовый лёд, не десерты из холодильника — нет. Только сосульки. Самые обыкновенные, с крыши. Почему именно так — я, при всём своём немалом багаже знаний и опыте, не знаю. Могу только гадать. Может, вкус. Может, текстура. Может, сам процесс — как она тает на языке. Я не знаю, — повторил он с каким-то почти отчаянным смирением. — Но факт есть факт. И, что характерно, не абы какие. Не просто воду замороженную — нет, ты что. Сосульку чтобы на солнце, и чтобы именно та, которая сама натекла и замёрзла, а лучше ещё и со сгущёнкой. Попытка обмануть — однозначная истерика.

— И что, как ты выкручиваешься?..

— Ледогенератор, — ответил Вадим буднично, словно речь шла о покупке хлеба в булочной. — Пришлось поднапрячься и вспомнить курс физики, а на выходе занимающий полкрыши нашего дома ледогенератор на элементах Пельтье. Что интересно, ещё и систему тёплого пола обслуживающий. Как итог, столь желанные им ледышки у него есть круглое лето, плюс-минус час на запуск.

Повисла пауза. Дмитрий смотрел на Вадима, и во взгляде его читалось что-то новое — не просто сочувствие и не профессиональный интерес, а глубокое, пронизанное восхищением почтение. Не даром, не титулом, не научными заслугами. Но той самой отцовской любовью, что заставила руководителя научного института собрать в своём доме устройство для производства искусственных, но при этом самых настоящих сосулек.

— Смотри только виэрит в него не заливай, его замораживать, как, собственно, и кипятить, категорически не рекомендую. Ибо все свойства свои потеряет.

— О как! И что ж, буду знать, и я так понимаю?..

— Нет ничего проще, конечно, если там ничего похожего на то, что у Дар Игоревича, когда он со своей рукой слёг, нет. Потому как столь сильный болевой синдром никаким виэритом не сдержишь. Но да, будь у твоего парня подобное, мы бы с тобою сейчас не разговаривали, а потому как факт. Лечение мы начнём далеко не сейчас. И даже не через неделю или же месяц. В начале обследование. Полное, всеобъемлющее, и я для него тебе не так чтобы нужен. Разве что виэрит для того, чтоб в том же МРТ тихо полежал, но и только-то. По результатам я уже думать буду, что именно и как именно ему нужно. А как придумаю, вот тогда и начнём интересное. Навскидку предположу, что маркером будем, что и как там у него смотреть. Для чего я к вам, ну скажем, вот ближе к лету загляну, точнее сложно. После опять перерыв, на этот раз уже на построение модели. Мозг — это не печёнка, иной подход требуется. Плюс общее состояние, и как минимум профилактика хронического воспалительного процесса. Не день и не два займёт. Он должен быть здоров, Вадим, иначе я не возьмусь, не игрушка. Жизнь человеческая, а я не из тех, кто ради эго своего наперекор всему и вся идти будет.

Вадим помолчал, переваривая. Потом кивнул — скупо, по-деловому, словно они только что не о судьбе его сына говорили, а обсудили план рядовой операции.

— Разумно, и я так понимаю, прямо сейчас ты мне с собой что-то дашь?

— Именно. — Дмитрий уже повернулся к небольшому шкафчику у стены, извлёк оттуда несколько продолговатых картриджей для инъектора. И они один за другим вспыхнули уже знакомыми Вадиму по так и оставшейся на столе бутылке аквамарином.

— Успокоительное, — продолжил тем временем Дмитрий, — можно внутривенно, можно перорально. Разницы практически нет, разве что время, за которое подействует. Нужно — если вскрываешь и подливаешь во что угодно. В чай, в воду, в ту же сгущёнку, если он её любит.

— Любит, — почти беззвучно отозвался Вадим, принимая картриджи, — сгущёнку — особенно. — ответил ему Вадим, чем сжал картриджи в ладони, и на мгновение его пальцы побелели от напряжения. Потом он выдохнул и убрал их во внутренний карман пиджака — бережно, словно не энергонит-титан с жидкостью внутри, но хрупкую хрустальную ампулу невероятной ценности.

— От сердца, — сказал он тихо, — я... не буду больше отнимать у тебя время.

— Лети, — просто ответил Дмитрий. — И помни: как будет готов результат по всем обследованиям — сразу мне. Дальше уже я думаю.

*Situs inversus totalis (полная транспозиция внутренних органов, «полная декстрокардия» в широком смысле) — это врождённый феномен, при котором все внутренние органы расположены зеркально относительно их типичного положения.

*ЭКГ (электрокардиография) — это метод исследования работы сердца, который регистрирует его электрическую активность. Результат записи называют электрокардиограммой.

МРТ (магнитно-резонансная томография) — это неинвазивный метод медицинской визуализации, позволяющий получать детальные послойные изображения внутренних органов, мягких тканей, костей и сосудов без использования ионизирующего излучения.

Слово «лето» как сейчас, так и до революции и урезания нашего языка имеет как минимум два значения. Мы скажем «лето», когда захотим указать на время года. И мы скажем «лето», когда захотим сказать о том, что прошло двенадцать месяцев. Вы можете перелопатить все словари міра, но не найдёте слова «годопись», как не существует «стогодия», а вот слова «столѣтие» и «лѣтопись» как раз-таки найдёте без какого бы то ни было труда. А потому натвердо, как предками завещано. Лето — те самые три месяца, которые большая часть из нас так любит. Лѣто — единица исчисления времени, полный круг нашей земли который она описывает по своей орбите вокруг солнца. Понятие же «год» — это новодел, происходящий от церковного праздника, именуемого Рождество. Полностью церковный термин. к летоисчислѣнию отношения не имеющий

*Затвор — Техника воздействия конфигуратора на человека, не важно одарённого или нет. позволяет заблокировать на выдачу какую бы то ни было оказавшуюся под затвором информацию. если какое-либо знание затворено сам его носитель его понимает и осознаёт. а вот рассказать кому бы то ни было не может.

* Врач специализирующийся на лечении почек.

*Процесс образования клеток почек

*Нефрон — структурно‑функциональная единица почки

*КТ — это компьютерная томография

* Желудочно-кишечный тракт

* ВПП — Взлётно-посадочная Полоса