Алексей (джен)

2232 лѣто

Звонок от Вадима раздался аж в середине октября, когда Дмитрий уже и думать забыл. А оказалось, что Аристархов-старший банально запамятовал. И на волне того, что «Арлег» возможность к массовому производству получил, о том, что ему Дмитрий насчёт Алексея сказал, буквально забыл. По итогу извинялся он со слов Вадима долго и вдумчиво. И вот, собственно, два дня спустя переваривший слова деда Вадим Семёнович Аристархов и набрал и без того известный ему номер ставшего с некоторых пор владетелем Ярославского лена Дмитрия.

И в начале они, естественно, вокруг да около ходили, как там стройка нового медцентра, когда готов будет? И нет ли у него, Дмитрия, идей каких-либо о том о сём, кардиологическом.

В итоге Дмитрий далеко не сразу понял, что собеседник-то, оказывается, попросту храбрости набирается. Одно ведь дело, если б сразу, ну или недели в течение, а тут пять месяцев спустя, а что, как и неактуально уже.

Но нет, актуально, и как только Дмитрий наконец-таки сообразил, стало как будто бы и проще:

— Вадим, ты звонишь-то чего? Видно же, что не кардио обсудить, неужто заинтересовался-таки?

— Заинтересовался, — уцепился за подаренную ему возможность для смены тематики разговора Аристархов, — я… ты не поверишь, поди, но дед же попросту забыл. А второго дня притопал, виноватый весь, прости, мол, меня дурного. Я ему от обиды таблеток для памяти как есть на бланке рецептурном выписал. И он даже сказал, что пить будет. Но да чего уж там… и собственно?..

— Актуально ли?

— Да!

— Актуально, я своих слов назад не забирал, хотя и думал признаться, что неинтересно тебе, но раз такое, что ж. На память не жалуюсь и, как случай представится, ещё и от себя главе вашему добавлю, а то дело ли, забыл он, непорядок, обследоваться пора, и лучше бы у нормального кого, а то имеются претенденты. И то сердце проглядят, то вот, к примеру, декстрокардию*. полную проморгают. Я как узрел сіе, месяц вопросом задавался, как! Как чёрт возьми они ЭКГ* ему делали и не нашли.

— Декстрокардию?

— Угу, без имён ты уж прости, но просто факт, обследование за обследованием, а до меня за три недели до всего. Недостаточность сердечная, именно с этим по первоначалу тот пациент ко мне загремел. Ответ капиллярный да чтоб я так жил. Жалобы на боли в плече, правом. И вот делают ему МРТ* и ох ты ж, перевёртыш, притом полный. Представляешь? Но да не суть, а вот деда своего посмотреть советую. Чудес, разумеется, не будет, но да мало ли, вдруг и ему со «светилом» медицины кабинетного пошиба не свезло.

— Обязательно, благодарю за подсказку, и собственно…

— Собственно, обсуждаемо, но только очно и только под затвор , но да тут-то, я думаю, и не новость даже.

— Не новость, и я постараюсь, понимаю, как звучит, но график операций, и я Алёшу больше жизни люблю, и если б речь была строго во мне. Вот только сказать ожидающим парой и по лѣту* своего сердца людям, простите, у меня…

— Не вопрос, ты прости, конечно, но Алексей же не умирает?

— Нет, однозначно нет, он «Арлегом» второй ревизии занят.

— Вот и славно, а остальное при встрече.

— Договорились, и я полагаю, через месяц не ранее.

Прилёт Вадима, как он и говорил, состоялся практически через месяц, а точнее, если то через двадцать восемь дней.

Но вот шасси его самолёта коснулись ВПП* «Золотого кольца», а тридцать минут спустя они уже в кабинете у Дмитрия сидели.

— Я, собственно… — начал было после того, как с сохранением тайны разобрались Вадим Семёнович.

— Да просто всё, и коль скоро своим молчанием ты по рукам и ногам связан, то просто факт. Я лазарь, Вадим, тот самый, легендарный, и генконструкт могу, и не только его. И думается мне, что понятно тебе, что я и в самом деле смог бы. А если и нет, в смысле не думается, то просто всё, и в дневниках деда моего об этом виде дара так сказано: «Единственное, чего не может дар сей, так это усечение головы исправить, всё остальное же…» И если Радан Всеволодович Селивёрстов писал о том именно так, то кто я такой, чтобы спорить с ним. В конце концов, это же именно он у Свѣтлицкого самолично учился.

— Невероятно… — спустя что-то около минуты в неверии выдохнул всё это время, судя по всему, переваривавший услышанное Вадим Семёныч.

— Как есть, и когда я говорил деду твоему, именно это я и имел в виду. Медицина не может, да много чего, а вот я. Ну вот, к примеру, в тридцать первом в августе. Ты не можешь не знать, Корнилов к предкам в итоге преставился, а Свѣтлодар Игоревич тут-то с нами. И даже рука его восстановилась иногда, но и только то. И думается мне, понятно тебе, что на Корнилова лазаря, увы, не сыскалось, тогда как у Свѣтлодара Игоревича я был.

— То есть?..

— То есть я восстановил сожжённые той атакой дядюшки моего энергоканалы, а к ним в придачу и нервы. И именно момент с нервами и говорит о том, что если я смог это, то и больше смогу. Ты, увы, немногословен по этой теме был. Сказал, что болен и что аутизм. Вот только обычные аутисты, ну прямо скажем, арлегов-то не создают, а этот… Отсюда вывод: обычный, да не совсем, и если оно у него не по генетике, а ты уж прости, на аутиста не тянешь, то исправимо. Как именно — пока не представляю, тут комплексно смотреть надо.

— Это ты сейчас так сказал, что если, к примеру, человеку по травме полголовы снести, то ты и это починить смог бы?

— Не знаю, такого не пробовал, но в целом, если он само лечение пережил бы, то да.

Брови Вадима полетели вверх:

— А ты как думал? Это не магия, не чудо, хотя с точки зрения классической клинической медицины оно самое и есть. Я ведь лазарь, а не условный невролог, гепатолог или же нефролог*. И я не буду пытаться спасти и поддержать больное, я это просто заменю. И перед тем, как ты скажешь, что нефрогенез* по природе своей во взрослом возрасте невозможен, я скажу, что если лазарь сказал запустить, то он запустится. И организм примется штамповать стволовые клетки так же, как делал это, когда в утробе матушки своей был. Эти клетки, потому что я им так приказал, будут свято верить в то, что они в будущем те самые нефроны* и стремиться они будут именно к почкам, а не ну вот, к примеру, щитовидке. Прибыв, так сказать, к месту дислокации, они опять же встроятся не абы как, а именно туда, куда велено было, и место там, поверь мне, будет. Освободится аккурат к моменту прибытия нового жильца. То есть речь о регулируемом апоптозе и замене тканей новыми, услышь меня, именно новыми, а не стимулированными к мейозу клетками. Не попытках заставить больное или же на последнем издыхании поделиться на два в надежде, что так всяко лучше, чем вообще без этого будет.

Он сделал паузу, подбирая слова.

— Но этого приказа недостаточно. Мало сказать «иди и строй». Нужна карта, нужен чертёж, нужна инструкция, в которой расписано: вот сюда — гепатоциты, вот сюда — нефроны, вот здесь — сосудистая сеть, а здесь — желчные протоки. И главное — это не ураган, не лавина, не за день и не за два. Потому что представь, что я разом приказываю повреждённой, скажем, на пятьдесят процентов печени: исцелись. Заставляю организм сгенерировать стволовые клетки — а именно ими я в итоге и оперирую, — и говорю им: идите туда-то и станьте тем-то. И они идут, и становятся. Но в лучшем случае я получу интоксикацию. Потому что старая, ещё работающая ткань не горит желанием уступать место новой. А новая растёт поверх, наползает, конфликтует. И что в итоге? Такой орган, прости, как работать-то будет?

Вадим поморщился, явно представив себе эту не сказать чтоб радужную картину:

— Никак.

— Вот именно, и поэтому это целый комплекс. Я тому пациенту, всего этого не объяснял, оперировал понятными ему терминами. А тебе, как специалисту, скажу: от начала работы и до этапа полного восстановления прошло почти поллѣта. Медленно, потихонечку, шаг за шагом. Спешить нам было некуда, слава предкам, запас по времени имелся. Но это печень и почки, Вадим.

Дмитрий подался вперёд, и его голос стал тише, весомее.

— Мозг же — это самый сложный орган. И мы с тобой одну и ту же лекцию на первом курсе слушали, и оба знаем, что это не просто живая клеточная ткань, но миллиарды нейронов с триллионами связей, каждая из которых уникальна. Нельзя просто сказать: «построй новую кору». Это не печень, где архитектоника проще, и не почка, где главное — восстановить нефроны и клубочки. Мозг — это личность. Это сам Алексей. И если мы с тобой затеваем подобное, то я должен понимать, что именно повреждено, в каком объёме, какова природа этих повреждений и как они соотносятся с тем, что было заложено генетически. А для этого нужны даже не недели — месяцы подготовки.

Вадим хотел было что-то сказать, но Дмитрий поднял руку, останавливая его.

— КТ* , МРТ, длительное монитори́рование ЭЭГ*, там же кардио и анализ состояния всё тех же самых печени и почек. И если ты спросишь, да их-то зачем, так тебе отвечу. Тем, что ты и так знаешь, но с ситуацией банально не связал. Мы, конфигураторы, едим больше обычных людей, это ты и без меня знаешь. А теперь представь: в тот момент, когда я запускаю нейрогенез миллионов клеток, организм получает приказ на тотальную перестройку. Ему нужно строить буквально. Транспортировать строительный материал, синтезировать белки, генерировать мембраны, прокладывать сосуды. И на всё это нужна энергия. Я проверял на практике: пациент, который до начала лечения потреблял примерно три с половиной тысячи калорий в сутки, что, как ты знаешь, обычный для конфигуратора показатель, через три дня после запуска процесса вышел на восемь. Восемь тысяч калорий в сутки, Вадим. Ты кардиолог, ты прекрасно понимаешь, что это значит для организма.

— Двойной удар по ЖКТ* , — Медленно, словно размышляя вслух, произнёс Аристархов. — Печень перегружена метаболитами, почки — повышенным объёмом фильтрации. И это при том, что они сами ещё нездоровы, а только начали восстанавливаться.

— Именно, и это в случае с печенью и почками — органами, которые относительно автономны. А теперь представь, что я запускаю что-то подобное в мозге. Резкий скачок метаболизма — это удар по всему организму. ЖКТ должен усвоить вдвое больше пищи. Печень — переработать вдвое больше нутриентов. Почки — вывести вдвое больше продуктов обмена. И если хоть одно звено этой цепочки не справится, мы получим пациента, который, возможно, и обрёл здоровый мозг, но при этом теперь ему нужны новые почки и печень, оно, конечно, не страшно, заменим и их, но это ещё поллѣта. Тех самых, в которых парню бы новые нейроны тренировать, да глюкозу и прочее употреблять, а он не может, итог: мозг вырос, но голодный, не кормят твари, ведь ему жиры подавай, а печень отвечает: «Какой жир, сдурел что ли, и вообще я помираю».

В кабинете повисла тишина. Вадим смотрел на Дмитрия, и в его медовых глазах читалось странное. Не страх, не сомнение, а скорее узнавание. Словно он увидел перед собой что-то давно знакомое, но под новым углом.

— Ты говоришь со мной как врач с врачом, — произнёс он наконец. — Не как лазарь, не как одарённый, не как… не как легенда. Ты говоришь про ЭЭГ, МРТ, КТ, анализы, метаболизм, нагрузку на органы. Ты оперируешь понятиями, которые я знаю, которым я доверяю, с которыми я работаю каждый день. Почему?

Дмитрий улыбнулся — открыто, с какой-то спокойной, почти устоявшейся самоиронией.

— А ты ожидал, что я буду рассуждать о потоках энергии, о вибрациях ядра и сонастройки каналов? Клеточном уроне и ДНК наконец? — Он покачал головой. — Я, Вадим, с исторической точки зрения, наверное, неправильный лазарь. У меня всё вышло шиворот-навыворот. Сначала я стал врачом. Диплом, ординатура, лѣта. практики, сотни пациентов, операции, диагнозы, ошибки, удачи — всё как у всех. Я учился лечить руками и головой, а не даром. А потом, по ряду причин, которые я предпочёл бы оставить неозвученными, спавший дар проснулся. И когда это случилось, я уже был врачом. Не просто одарённым с целительскими способностями, а врачом. С клиническим мышлением, с привычкой опираться на факты, с пониманием патофизиологии и фармакологии.

Дмитрий развёл руками, словно извиняясь:

— Я, наверное, просто лазарь новой формации. Потому что я не понимаю, зачем мне тратить три часа своей жизни и три часа жизни пациента на, скажем мою вариацию МРТ, которое я могу выполнить сам. А я могу, и получится даже чуточку лучше — где-то восьмой класс точности, полторашка, и даже четвёрка понятное дело, так не сможет. Но вот время. Обычное МРТ делается за час. Я угроблю три. Три часа неподвижности против одного. И результат то почти тот же самый, а МРТ оно покажет, где и что. И тогда-когда у меня будет карта, — я уточню, точечно, не сканируя всё. Потому что чем сканировать миллиарды клеток наугад, куда как проще пройтись по конкретной области. Прицельно, точечно, с пониманием, что именно я ищу.

Слушающий пояснения Дмитрия Вадим медленно, почти благоговейно кивнул. Потом хмыкнул и покачал головой — совсем как давеча, когда речь шла о деде. Такая позиция и подход ему определённо нравились. Не неведомо что, но понятный, просто способный на большее специалист. Три лѣта назад он уже видел применение Селивёрстовского «чуда» в исполнении этого монстра, и теперь пусть пока и не ясный ему в полной мере дар Лазаря весьма органично ложился, словно надстройка. Как будто бы он только что узрел лестницу и лишь теперь понял, что у дома того не только фундамент и первый этаж имеются.

— Знаешь, Дим, я ведь действительно ожидал чего-то… другого. Нет, не заклинаний и не пассов руками. Но когда ты заговорил про анализы и обследования, я вдруг понял: ты не просто даёшь мне надежду. Ты даёшь мне понятный, прозрачный, воспроизводимый, хотя и невозможный с моей точки зрения протокол. Но это то, с чем я могу работать. То, что я могу объяснить коллегам, если потребуется.

— И когда Алексей приедет и окажется здесь, это не вызовет у него стресса, больница, врачи, оборудование. Всё знакомое, всё понятное.

— Придёт… — невесело протянул Вадим.

— Ага, а вот и нюансы подъехали, и правильно ли я понимаю, что смена обстановки для него, скажем так… — Дмитрий неопределённо повёл рукой в явной попытке подыскать подходящее слово.

— Максимально нежелательна. — подсказал ему прекрасно понимающий, что и почему Вадим.

— Насколько?

— Махровых аутистов, бьющихся в истерике, видел?

— Признаться, только на видео.

— Увидишь живьём. Он не будет паинькой, это я тебе гарантирую, а как я его через всю страну повезу, я и вовсе не представляю. Понимаю, почему ты сказал, что он приедет, а не ты к нему. Было бы наглостью просить о подобном. А потому просто факт. Любое изменение в окружающей среде моментальный триггер. Нельзя переставить вещь, нельзя увести на незнакомый маршрут. Шаг максимум два, и… и лучше тебе этого не видеть. — с горечью произнёс в моменте устало прикрывший глаза Вадим. И чуть помолчав продолжил: — Иногда мне кажется, что мы с ним оба больны, я даже себя на стереотипиях иногда ловлю. Проверялся — это не оно. Просто повторяю за ним, особенно если задумаюсь. Это выматывает, потому как нужно ещё и за собой следить.

— Не буду говорить, что я тебя понимаю, — полным спокойной уверенности в том, что так оно и есть, голосом ответил ему Дмитрий. — А потому просто факт. В том, что именно перевезти проблемы не будет, я почти на сто процентов уверен. Самый очевидный вариант — это самолёт…

— И как ты себе это представляешь? — вскинув голову, с лёгким удивлением в голосе ответил чуть подавшийся вперёд Вадим и, чуть подумав, продолжил: — Хотя… месяц, два — и мне, возможно, удалось бы научить его заходить хотя бы в салон. Но что будет, когда взлетим? Боюсь, тут моё воображение просто пасует. А привязывать и седировать… — он осёкся. — Мы оба знаем, чем это закончится. Не первая стезя, очевидно, но и его тройки на то, чтобы сброс устроить, хватит. Да и нельзя ему.

— Вот это, как ни странно, решаемо. — Дмитрий, как и его собеседник, чуть подался вперёд. — И кстати, что у него в принципе со сном?

— Плохо у нас с этим.

— Насколько?

— Настолько, что он доводит себя до момента, когда просто физически выключается. Обычно это у нас сезонное. В основном летом. Может не спать от суток до трёх. Заставить или же дать успокоительное — либо регресс, либо то, что бывает… когда-либо тебе лучше не знать. Поэтому в такие моменты я, признаться, просто в отпуск на всё лето ухожу. Оставить одного — не вариант. Он может сделать «Арлег», но он не понимает, почему надо поменять бельё. И в душе зачем раздеваться он тоже не понимает. Так пойдёт, сколько раз было. Воду мы любим, очень, нам хорошо в душе, а в одежде или нет — не важно. Одновременно с тем он моет руки перед едой сам. Сам почистит зубы, а вот одежду снять — нет, не слышали.

Вадим замолчал, и в наступившей тишине отчётливо прозвучал его короткий, наполненный безпомощностью выдох — не то смешок, не то сдавленный стон.

— Знаешь, Дима, не было бы так смешно, если б не было так грустно. Мой сын — гений. Он создал «Арлег», понимаешь? Конструкт, который перевернул всю кардиологию. А я не могу заставить его снять одежду перед душем. И курицу он варил десять часов — хорошо, что в мультиварке. Он не понимает, когда блюдо готово. Просто не понимает. Нет вот этого — «оно уже сварилось». Он поставил таймер на десять часов, и всё. Десять часов — значит, десять часов. Почему — неясно.

Дмитрий медленно кивнул. Принимая и понимая, хотя как понять настолько странную логику, и тем не менее он именно понимал, не конкретный момент, но в целом.

— Островковые очаги активности, — проговорил он скорее себе, чем собеседнику. — Руки моет сам. Зубы чистит сам. Значит, бытовые ритуалы закреплены. Это хорошо. Это точки опоры.

— Точки опоры, — эхом повторил Вадим. — Звучит красиво, а по факту — стоит забыть напомнить про душ, и он зайдёт прямо в рубашке. Потому что напоминание — это часть ритуала. Без него ритуал неполный, а значит, и раздеваться не надо.

— А еду разогреть может?

— Только уже готовое. То есть сам не готовит. Не понимает как. Вернее, понимает, но по-своему. Курица, про которую я сказал, — он же не дурак, он прочитал, что курицу варят час. Но в мультиварке, понимаешь? В мультиварке! А в книге было про плиту. И поскольку мультиварка — это не плита, к ней у него доступа нет, во избежание, он честно пересчитал: плита — час, а мультиварка… ну, он что-то там прикинул и решил, что десять. Я потом нашёл его расчёты — там такая схемотехника, джоули, кельвины, денатурация белка.

Дмитрий, представивший это себе, не выдержал — хмыкнул. И Вадим, сам того не ожидая, ответил ему схожим коротким, почти нормальным смешком. Тем самым, которым смеются люди, когда понимают, что иначе — заплачут.

— Я тебя понял, — произнёс Дмитрий, отсмеявшись. — Теперь же давай по делу. Ты боишься транспортировки. Это понятно и правильно. Но я не просто так спросил про сон, смотри. У нас есть две проблемы. Первая — это дорога. Вторая — это пребывание здесь. И если со второй мы ещё будем разбираться отдельно, то первая решается на удивление просто. Твой сын плохо спит. Он может не спать сутками. А потом выключается. Я правильно понимаю, что когда он выключается, то спит крепко?

— Тут не поспоришь, от двенадцати часов и до суток, если, конечно, у него его прилив не начнётся, тогда и это не поможет, и пока он не сделает то, что вообразил, не успокоится.

— Вот как, — в задумчивости протянул Дмитрий, — что ж, я думаю, что знаю способ, а если нет, если он сумеет, скажем так, моё воздействие обойти, то тогда я просто Александру за ним слетать попрошу. Заодно компанию тебе на обратном пути составит. Но для начала мы виэрит попробуем, и перед тем, как ты скажешь, что нельзя же и вообще не успокоительное ни хрена. Я тебе один секретик открою. Лазарь — это ходячий комбинат по его производству, и для меня создать нужную мне, — намеренно выделяя голосом это своё мне, продолжил свою мысль Дмитрий, — версию по сложности примерно то же, что деду твоему кристалл энергонита из песка. И если я говорю версию, то значит, это именно то, что я и сказал. И тот виэрит, который ты в арлеги льёшь, это техническая инертная компонента. Тогда как живой — это отдельная песня. И именно как песню его некоторые и понимают. Сашка моя, к примеру, поёт, говорит тихо так, мелодично, будто колокольчик звенит. Дар Игоревич тоже нотный стан в моих творениях слышит. И у каждой вариации он сугубо свой и не в одну ноту, это целая мелодия жизни. Один я глух, но да, мне медведи все ухи, вероятно, что ещё в утробе матери оттоптали, ни петь, ни играть не умею. Мой придел — это хорошую музыку на нормальных колонках или же в наушниках послушать.

Говоря всё это, Дмитрий чуть потянулся и взял со стола самую обыкновенную бутылку питьевой воды: пластик, фабричная этикетка, пол-литра объёма, ничего примечательного. Показал её Вадиму, чуть качнув в руке, словно приглашая убедиться: да, самая обычная вода, из тех, что в любом ларьке продаются.

— Вода и энергонит — вот составляющие виэрита, это общеизвестно, и это верно, за одним исключением. Ты ведь наверняка натыкался на упоминающуюся в сказках и былинах воду жизни и что свойства у неё были, ну прямо сказать, целебные. Так вот те, кто те сказки некогда написал, понятия не имели о том, что пройдёт несколько сотен лѣтъ и то, что они водой жизни именовали, мы виэритом называть будем.

В моменте бросая в бутылку самый обыкновенный кристалл энергонита, продолжил наблюдающий за тем, как тот на дно оной падает Дмитрий, а затем она вспыхнула. Ярко, словно солнечный луч гребень морской волны пронизал.

— Твоё здоровье, — спокойно произнёс он, дождавшись, когда вспышка угаснет. С чем просто и без затей несколько глотков полученной им только что субстанции сделал.

— А?! — в неверии выдохнул наблюдающий за ним Вадим, — ты совсем что-ли, оно же…

— Без желудка оставит, ты это хотел сказать? Если да, то нет, это не технический, у технического вспышка белая, а этот, этот живой, и я не сильно мудрил, обычный энергетик, как раз после сложного дня самое то. Всё одно, что магния принять, и побольше, друг мой, побольше. А на вкус, что ж, можешь сам попробовать. И те, кто пробовал, отказываться, скажем так, не изволили.

Вадим смотрел на бутылку в руке Дмитрия и чувствовал, как внутри него борются два совершенно разных человека. Один — профессор, учёный, привыкший оперировать категориями стоимости, редкости, опасности. Другой — отец, которому только что показали путь и теперь предлагают сделать по этому пути первый шаг.

— Ты хочешь, чтобы я… это выпил? — уточнил он сипло.

— Хочу, чтобы ты убедился, — просто ответил Дмитрий и протянул ему бутылку. — Не бойся. Заряд бодрости и только-то, никакого подвоха.

Вадим принял бутылку. Рука не дрожала во благо многолѣтней хирургической практике, но где-то в глубине сознания билась мысль: «Я держу в руках пол-литра виэрита. Его стоимость… да к чёрту стоимость, его просто не может быть так много». И однако — вот она, пластиковая бутылка, с самой обыкновенной этикеткой «Питьевая вода негазированная». И жидкость внутри — кристально чистая, но при этом имеющая ту самую столь характерную для виэрита дополнительную глубину. Захочешь, не перепутаешь. Он заметил её ещё в первые секунды. Словно в ней отражалось что-то, чего не видит глаз.

Он осторожно поднёс горлышко к губам, принюхался. Запах — или, скорее, отсутствие оного, только лёгкая, едва уловимая присущая воде как таковой свежесть. И прежде, чем страх успел взять верх, сделал глоток. Маленький, осторожный, почти символический.

И замер.

Вкус был ему знаком. И не просто знаком — он знал этот вкус. Вкус талой родниковой воды. Не дистиллированной, не фильтрованной, не кипячёной — а той самой, живой, что пьётся прямо из ладоней, когда тебе десять лѣтъ и ты с дедом первый раз в горах. Холодная, до ломоты в зубах, мягкая, с каким-то едва уловимым оттенком, который не описать словами, но который ни с чем не перепутаешь. Вкус чистоты. Вкус самой жизни.

Вадим отнял бутылку от губ и медленно, всё ещё не веря себе, посмотрел на Дмитрия.

— Это… — начал он, но осёкся, не в силах подобрать слова.

— Талая родниковая вода, — закончил за него Дмитрий.

— Понимаю, — кивнул Дмитрий. — Но ты не до конца жизни будешь считать это чудом. Ты просто привыкнешь. Как привык я. Как привыкла Сашка. Как привык Свѣтлодар Игоревич к тому, что вот конкретно в этом лѣте его заводы обслуживаются ни чем иным, как компотом из княженики. Если, конечно, на этикетку на банке смотреть. Так что нет, это не чудо, Вадим, это дар. И этот дар — такая же часть нашего міра, как ваш с Алексеем конструкт, просто вы, обыкновенные конфигураторы, работаете с энергонитом и полями. А мы, лазари, — с живой материей. И да, у меня в доме вся медицина на нём, деть плачет, зубы лезут, да нет ничего проще, пара вдохов, аккуратно смазанные дёсны, и всё, милота. Родители спят, деть спокойно во сне чмокает, а зубки себе приспокойнейше лезут. Все довольны, все счастливы.

Вадим слушал, и в его глазах постепенно, словно солнце, поднимающееся над сопками его родного Владивостока, занималось понимание.

Он вновь взял со стола бутылку. Теперь уже не с опаской, не с предшествовавшим предыдущему разу благоговейным трепетом перед безценной субстанцией, а с каким-то новым, почти хозяйским интересом.

— Знаешь, что я тебе скажу, — произнёс он медленно, всё ещё глядя на виэрит в бутылке. — Ты сейчас, сам того, может, и не ведая, снял самый главный вопрос.

— Какой же? — приподнял бровь Дмитрий.

— Как дать. — Вадим отставил бутылку и поднял взгляд на собеседника. — Алексей — он ведь... Любое лекарство через систему — это бой. Сперва успокоить, чтобы систему поставить, потом удержать, пока вливается, потом пережить неизбежный откат. А если через рот — так он же всё чувствует. Горькое — выплюнет. Сладкое — ещё куда ни шло, мармеладки там, но попробуй подмешай в них что-то реально нужное. Почти все препараты горчат, и он это чует за версту. У него на запахи и вкусы — звериное чутьё. Не обманешь.

Слушающий слова Вадима Дмитрий кивнул:

— А это... — Вадим снова кивнул на бутылку. — Это же на вкус — талая вода. Понимаешь? Та самая, которую он обожает. Только не замороженная.

— Замороженная? — Дмитрий чуть склонил голову, и в его зелёных глазах мелькнул не ускользнувший от внимания Вадима профессиональный интерес.

И тот вздохнул — глубоко, как родитель, когда собирается рассказать о чём-то, что одновременно и умиляет, и сводит с ума.

— Сосульки, Дим. Мой сын ест сосульки.

— В смысле? — Дмитрий даже подался вперёд.

— В прямом, это его любимое лакомство. Не мороженое, не фруктовый лёд, не десерты из холодильника — нет. Только сосульки. Самые обыкновенные, с крыши. Почему именно так — я, при всём своём немалом багаже знаний и опыте, не знаю. Могу только гадать. Может, вкус. Может, текстура. Может, сам процесс — как она тает на языке. Я не знаю, — повторил он с каким-то почти отчаянным смирением. — Но факт есть факт. И, что характерно, не абы какие. Не просто воду замороженную — нет, ты что. Сосульку чтобы на солнце, и чтобы именно та, которая сама натекла и замёрзла, а лучше ещё и со сгущёнкой. Попытка обмануть — однозначная истерика.

— И что, как ты выкручиваешься?..

— Ледогенератор, — ответил Вадим буднично, словно речь шла о покупке хлеба в булочной. — Пришлось поднапрячься и вспомнить курс физики, а на выходе занимающий полкрыши нашего дома ледогенератор на элементах Пельтье. Что интересно, ещё и систему тёплого пола обслуживающий. Как итог, столь желанные им ледышки у него есть круглое лето, плюс-минус час на запуск.

Повисла пауза. Дмитрий смотрел на Вадима, и во взгляде его читалось что-то новое — не просто сочувствие и не профессиональный интерес, а глубокое, пронизанное восхищением почтение. Не даром, не титулом, не научными заслугами. Но той самой отцовской любовью, что заставила руководителя научного института собрать в своём доме устройство для производства искусственных, но при этом самых настоящих сосулек.

— Смотри только виэрит в него не заливай, его замораживать, как, собственно, и кипятить, категорически не рекомендую. Ибо все свойства свои потеряет.

— О как! И что ж, буду знать, и я так понимаю?..

— Нет ничего проще, конечно, если там ничего похожего на то, что у Дар Игоревича, когда он со своей рукой слёг, нет. Потому как столь сильный болевой синдром никаким виэритом не сдержишь. Но да, будь у твоего парня подобное, мы бы с тобою сейчас не разговаривали, а потому как факт. Лечение мы начнём далеко не сейчас. И даже не через неделю или же месяц. В начале обследование. Полное, всеобъемлющее, и я для него тебе не так чтобы нужен. Разве что виэрит для того, чтоб в том же МРТ тихо полежал, но и только-то. По результатам я уже думать буду, что именно и как именно ему нужно. А как придумаю, вот тогда и начнём интересное. Навскидку предположу, что маркером будем, что и как там у него смотреть. Для чего я к вам, ну скажем, вот ближе к лету загляну, точнее сложно. После опять перерыв, на этот раз уже на построение модели. Мозг — это не печёнка, иной подход требуется. Плюс общее состояние, и как минимум профилактика хронического воспалительного процесса. Не день и не два займёт. Он должен быть здоров, Вадим, иначе я не возьмусь, не игрушка. Жизнь человеческая, а я не из тех, кто ради эго своего наперекор всему и вся идти будет.

Вадим помолчал, переваривая. Потом кивнул — скупо, по-деловому, словно они только что не о судьбе его сына говорили, а обсудили план рядовой операции.

— Разумно, и я так понимаю, прямо сейчас ты мне с собой что-то дашь?

— Именно. — Дмитрий уже повернулся к небольшому шкафчику у стены, извлёк оттуда несколько продолговатых картриджей для инъектора. И они один за другим вспыхнули уже знакомыми Вадиму по так и оставшейся на столе бутылке аквамарином.

— Успокоительное, — продолжил тем временем Дмитрий, — можно внутривенно, можно перорально. Разницы практически нет, разве что время, за которое подействует. Нужно — если вскрываешь и подливаешь во что угодно. В чай, в воду, в ту же сгущёнку, если он её любит.

— Любит, — почти беззвучно отозвался Вадим, принимая картриджи, — сгущёнку — особенно. — ответил ему Вадим, чем сжал картриджи в ладони, и на мгновение его пальцы побелели от напряжения. Потом он выдохнул и убрал их во внутренний карман пиджака — бережно, словно не энергонит-титан с жидкостью внутри, но хрупкую хрустальную ампулу невероятной ценности.

— От сердца, — сказал он тихо, — я... не буду больше отнимать у тебя время.

— Лети, — просто ответил Дмитрий. — И помни: как будет готов результат по всем обследованиям — сразу мне. Дальше уже я думаю.

*Situs inversus totalis (полная транспозиция внутренних органов, «полная декстрокардия» в широком смысле) — это врождённый феномен, при котором все внутренние органы расположены зеркально относительно их типичного положения.

*ЭКГ (электрокардиография) — это метод исследования работы сердца, который регистрирует его электрическую активность. Результат записи называют электрокардиограммой.

МРТ (магнитно-резонансная томография) — это неинвазивный метод медицинской визуализации, позволяющий получать детальные послойные изображения внутренних органов, мягких тканей, костей и сосудов без использования ионизирующего излучения.

Слово «лето» как сейчас, так и до революции и урезания нашего языка имеет как минимум два значения. Мы скажем «лето», когда захотим указать на время года. И мы скажем «лето», когда захотим сказать о том, что прошло двенадцать месяцев. Вы можете перелопатить все словари міра, но не найдёте слова «годопись», как не существует «стогодия», а вот слова «столѣтие» и «лѣтопись» как раз-таки найдёте без какого бы то ни было труда. А потому натвердо, как предками завещано. Лето — те самые три месяца, которые большая часть из нас так любит. Лѣто — единица исчисления времени, полный круг нашей земли который она описывает по своей орбите вокруг солнца. Понятие же «год» — это новодел, происходящий от церковного праздника, именуемого Рождество. Полностью церковный термин. к летоисчислѣнию отношения не имеющий

*Затвор — Техника воздействия конфигуратора на человека, не важно одарённого или нет. позволяет заблокировать на выдачу какую бы то ни было оказавшуюся под затвором информацию. если какое-либо знание затворено сам его носитель его понимает и осознаёт. а вот рассказать кому бы то ни было не может.

* Врач специализирующийся на лечении почек.

*Процесс образования клеток почек

*Нефрон — структурно‑функциональная единица почки

*КТ — это компьютерная томография

* Желудочно-кишечный тракт

* ВПП — Взлётно-посадочная Полоса

Несколько дней спустя

Вечер во Владивостоке выдался тяжёлым. У Алексея случился приступ — один из тех, что накатывают без предупреждения и без видимой причины. Несколько часов непрерывной стереотипии: раскачивания, однотипные движения, эхолалия, обрывки фраз, сказанных кем-то когда-то и застрявших в памяти, словно заевшая пластинка.

Вадим не отходил от него ни на шаг, знал: в такие моменты главное — быть рядом. Не трогать, не пытаться остановить, не повышать голос. Просто ждать.

К ночи Алексей вымотался настолько, что уже не раскачивался — просто сидел, сгорбившись на кровати, обхватив колени руками, и тихо, монотонно гудел что-то себе под нос. Глаза его были открыты, но взгляд был отсутствующим, направленным куда-то внутрь, в те глубины собственного сознания, куда не было хода никому, кроме него самого.

И тогда Вадим решился. Достал из холодильника банку сгущённого молока. Вскрыл один из картриджей и аккуратно, каплю за каплей, подмешал его содержимое в любимое лакомство сына. Руки не дрожали — лѣта хирургической практики сказывались. Но где-то глубоко внутри, в том месте, которое не имеет отношения к профессии, но имеет к отцовству, билась тревожная мысль: «А вдруг не сработает? Вдруг распознает? Вдруг станет хуже?»

И всё же он поставил пиалу с лакомством на край стола — туда, где Алексей обычно замечал еду, — и отступил на шаг.

— Алёша, — позвал он негромко. — Посмотри, что у меня есть.

Тот повернул голову. Медленно, словно преодолевая сопротивление невидимой его отцу многометровой толщи воды. Взгляд скользнул по пиале, задержался. А затем — о чудо из чудес — он потянулся к ложке.

Ел он так же, как и всегда: сосредоточенно, отрешённо, не глядя по сторонам. Но ел. И Вадим, затаив дыхание, считал секунды.

Две минуты. Три. Пять.

Алексей доел сгущёнку, отставил выскобленную им едва ли не до стерильности пиалу и вдруг — впервые за много часов — зевнул. Широко, по-детски, прикрывая рот ладонью. Потом ещё раз. Его веки налились тяжестью, плечи расслабились, и впервые за много дней в его движениях не было той, привычной Вадиму, изнуряющей, выматывающей механической заряженности.

— Спать? — спросил он негромко, и наблюдающий за ним Вадим в неверии вздрогнул, потому что это был вопрос. Осмысленный, направленный вовне, а не внутрь.

— Спать, — подтвердил он, стараясь, чтобы голос его звучал ровно. — Ложись, я посижу рядом.

Алексей неровно, с характерным для себя заломом, кивнул, откинулся на подушку и закрыл глаза. А минуту спустя его дыхание стало уже глубоким, ровным и совершенно спокойным. Он именно спал — не выключался, не проваливался в изнеможении, а спал. Впервые за много дней.

Вадим просидел рядом до рассвета, боясь пошевелиться. А послеобеденного времени и вовсе ждал словно чуда, разница во времени чтоб её. Но вот стрелки часов перевалили за три, и он набрал номер Дмитрия.

Гудок, второй, третий:

— Получилось? — раздалось в динамике заместо приветствия.

— Получилось, — выдохнул Вадим. — Он уснул, Дима, не выключился, не провалился — уснул. Впервые за... я даже не помню, за сколько. Я ему в сгущёнку добавил, он съел и через пять минут сам спросил: «Спать?» Представляешь? Сам спросил!

Дмитрий на том конце линии помолчал, и в этом молчании Вадиму послышалось что-то похожее на облегчение.

— Вот и славно. Теперь ты видишь, что оно работает. Пользуйся, когда потребуется, но не злоупотребляй. Это не лекарство от всего, это — помощь в крайних случаях.

— Да какое там злоупотреблять... — Вадим осёкся, вспомнив, что их разговор идёт по ВКС, и дисциплинированно перестроил фразу. — Твой препарат, Дим Олегыч... я на него едва ли не молюсь, Алёше лучше. Понимаешь?

Дмитрий на экране совершенно серьёзно кивнул, и в его зелёных глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Будет ещё лучше, — сказал он негромко. — Но не сразу, сейчас — обследования. Ты список мой получил?

— Получил, всё сделаем. Не быстро, но, думаю…

— Не торопись.

— Я уже договорился с коллегами, Алёшу проведут по максимально щадящему протоколу. Если где-то начнёт нервничать — у меня теперь есть чем его успокоить.

— Вот и работай. Как всё соберёшь — присылай. А я пока буду думать.

2233 лѣто

Следующие несколько месяцев прошли в, вообще-то, обычной работе, привычных хлопотах и том самом планомерно проводящемся обследовании. Медленно, методично, изматывающе Вадим, вооружённый списком Дмитрия, проводил сына через все возможные обследования: ЭЭГ, МРТ, КТ, развёрнутая биохимия, гормональная панель, полная иммунограмма , генетические тесты — всё, что могло бы дать картину состояния. Не только мозга, но всего организма.

Алексей переносил всё это на удивление терпимо. То ли сказывалось присутствие отца, то ли волшебные «капли в сгущёнку» делали своё дело, то ли сам он каким-то своим, непостижимым для всех образом понимал: это нужно. Так или иначе, а к середине следующего лета карта была составлена.

Дмитрий прилетел во Владивосток ясным июньским утром.

Встретились они прямо в институте сердца. Специально назначили встречу на выходной, чтобы не привлекать лишнего внимания.

— Вот, — Аристархов обвёл рукой активированные в моменте голограммы. — Всё, что ты просил, и даже больше.

Дмитрий кивнул и принялся за изучение. Просматривал снимки, вчитывался в анализы, сверял графики — молча, сосредоточенно, иногда хмурясь, иногда едва заметно кивая своим мыслям.

— Что скажешь? — не выдержал наконец примерно через час Вадим.

— Скажу, что ты проделал огромную работу, — отозвался Дмитрий, не отрывая глаз от очередного снимка. — Теперь мой черёд. МРТ и КТ — это хорошо, но мне нужно увидеть самому. То, что не покажет ни один прибор. Как и говорил тогда, знаю, куда смотреть и вижу то, что аппаратура упустила.

— Тогда?

— Сегодня, если получится, то сейчас, он?..

— В соседней комнате.

— Тогда не будем тянуть.

Они прошли в процедурную, где уже ждал Алексей. Он сидел на кушетке, подобрав под себя ноги — привычная, много раз виденная его отцом поза. Но было в ней сейчас что-то новое. Не напряжение — насторожённость, но не та, что предшествует буре, а та, с какой зверёк в лесу прислушивается к звуку, ещё не решив, опасен он или нет.

Вадим, замерший у двери, отметил, как губы сына чуть дрогнули — не то попытка улыбнуться, не то безмолвный вопрос. А потом Алёша вдруг выдохнул — длинно, протяжно, словно сбрасывая невидимый груз, — и плечи его, обычно сведённые в глухой защите от внешнего мïра , опустились, расслабились. Он смотрел на Дмитрия, не сквозь, не в стороны, но именно на него, и в его медовых глазах, обычно затянутых пеленой отстранённости, проступило что-то, чего Вадим не видел там, пожалуй, что и вовсе никогда — узнавание.

Алексей не знал слова «лазарь». Не знал, что перед ним — легенда медицинского мïра, одарённый, способный перекраивать живую материю. Но он видел суть. И суть эта его не пугала.

Безбрежный океан, спокойный, необъятный, пронизанный аквамариновым светом и кружащимися в его глубине столь заворожившими всё его я злато-серебряными искорками, он простирался перед внутренним взором Алексея, и в этом океане не было угрозы. Не было того, что так изматывало его в обычной жизни — кричащих красок, резких звуков, хаоса вибраций, бьющих по нервам, точно молот по наковальне. Здесь был только ритм. Мерный, неспешный, как дыхание прибоя. Как волны, накатывающие на берег и отступающие обратно, унося с собой тревогу, страх, усталость.

Он не перегружал, он баюкал.

— Здравствуй, Алексей, — произнёс Дмитрий мягко, точно так же, как некогда говорил с собственной племянницей. — Я друг твоего отца. Ты не против, если я тебя немного посмотрю?

И Алексей, словно заворожённый этим голосом, этим океаном, этим ритмом, коротко, но всё же слегка неровно кивнул.

— Вот и славно. Тогда давай ты приляжешь. Прямо здесь, на кушетку. Я буду смотреть, а ты — отдыхать. Договорились?

Ещё один кивок. И Алексей — сам, без подсказок, без напоминаний — вытянулся на кушетке, откинув голову на подложенную ещё до всего этого отцом подушку. Закрыл глаза и замер.

Вадим стоял у стены, боясь пошевелиться. Он видел, как Дмитрий присел на край. Как поднял руку и — медленно, почти церемониально — положил раскрытую ладонь на солнечное сплетение его сына. Туда, где у каждого конфигуратора бьётся его второе, энергетическое сердце.

И в этот момент Вадим едва не ахнул вслух. Он знал своего сына. Знал его неприятие к прикосновениям, его отстранённость, его глухую, почти звериную защиту от любого физического контакта. Даже ему, отцу, не всегда удавалось дотронуться до Алёши без того, чтобы тот не отшатнулся, не сжался, не ушёл в себя.

А сейчас — чужой человек. Не просто коснулся. Положил ладонь на солнечное сплетение — туда, где бьётся ядро. И Алексей принял это. Мало того — он словно сам подался навстречу, чуть прогнувшись в спине, открываясь, доверяясь.

Дмитрий же тем временем достал из кармана небольшой леденец.

— Это вкусно, как сосулька, только ещё и с мёдом.

— Мёдом… — спустя пару секунд повторил Алексей, а затем, заставив своего отца в неверии замереть, открыл рот.

А в следующий миг Вадим не сразу понял, что именно он видит. Сперва ему показалось, что в комнате просто изменилось освещение — солнце вышло из-за облака или, наоборот, спряталось за ним. Но нет — свет шёл не из окна. Он рождался прямо там, где ладонь Дмитрия касалась тела Алексея. Тёплый, мягкий, словно рассеянный толщей воды, он начал расползаться от точки касания, оплетая всё тело его сына тончайшей светящейся сетью.

Это было невероятно ярко — и в то же время невероятно мягко. Словно сам свет был живым, дышащим, и каждое его прикосновение к коже несло не обжигающую силу, являющуюся отголоском термоядерных реакций, но ласковое, едва уловимое тепло. Сеть пульсировала в такт чему-то, известному, вероятно, что одному лишь только Дмитрию. Ритм этот был медленным, завораживающим: вдох — и нити света натягиваются, становятся чуточку ярче; выдох — и они опадают, почти исчезая, чтобы мгновение спустя вспыхнуть вновь.

Вадим смотрел, не в силах отвести взгляд. Вот, значит, как. Вот оно — то, что не купить ни за какие деньги. Дар, который не спутать ни с чем.

Прошло полчаса или, может быть, вечность — Вадим потерял счёт времени. Но вот светящаяся сеть начала тускнеть, истончаться, и в какой-то момент просто опала, словно её и не было. Остались только отдельные, едва заметные искорки — те самые, злато-серебряные, что кружились в океане перед внутренним взором Алексея, — которые теперь, казалось, были видны и обычным глазом.

И Алексей, зашевелившийся вместе с этим моментом, вдруг открыл глаза.

Вадим затаил дыхание, ожидая привычного: протеста, испуга, отката. Но Алёша не плакал. Не кричал. Не отшатывался. Он смотрел на искры, кружащиеся над его собственной грудью, и на лице его — бледном, тонком, таком знакомом и таком непостижимом — расцветала улыбка.

Он протянул руку. Медленно, осторожно, словно боялся спугнуть. Пальцы его сомкнулись вокруг одной из искр, и он замер, глядя на собственный кулак с выражением предельной, почти детской сосредоточенности.

— Ап! — сказал он.

И разжал пальцы. Искры там уже не было — погасла. Но Алексей, кажется, этого и не заметил. Он улыбался — широко, открыто, как улыбаются дети, поймавшие светлячка летней ночью.

— Молодец, — тихо произнёс Дмитрий. Голос его звучал ровно, но где-то в глубине его, если прислушаться, можно было различить ту же самую мягкость, что и в угасшей сети. — Хорошо поймал. — С чем поднялся с кушетки неспешно, без резких движений. И, бросив короткий взгляд на всё ещё прибывающего в немом шоке Вадима, буднично, словно речь шла о чём-то само собой разумеющемся, произнёс:

— Вадим Семёнович, будь добр, найди мне в ближайший час-два воротник Шанца. Не фиксирующий, мягкий, просто защитно-разгрузочный, справишься?

— Воротник?.. — Вадим моргнул, всё ещё не в силах отойти от увиденного. Сын, его сын, который шарахается от собственной тени, только что позволил чужому человеку не просто прикоснуться к себе, но и, судя по всему, провести полноценное сканирование. А теперь ещё и улыбается. Улыбается!

— Воротник Шанца , — повторил Дмитрий с терпеливой настойчивостью врача, привыкшего к тому, что его указания выполняются не сразу. — Мягкий, защитно-разгрузочный. Найди, будь добр.

И, не дожидаясь ответа, снова повернулся к Алексею.

Тот лежал всё в той же расслабленной позе, глядя куда-то в потолок.

Сместился к изголовью кушетки, наклонился, и его пальцы — длинные, чуткие пальцы хирурга — очень мягко коснулись шеи парня. Вадим видел, как они легли на боковую поверхность, чуть ниже уха, и начали осторожно, почти невесомо разминать мышцы.

И Алексей не напрягся. Напротив — он словно ещё больше обмяк, и с его губ сорвался тихий, едва слышный вздох облегчения.

Дмитрий работал молча. Его пальцы двигались по шее Алексея, находя какие-то одному ему ведомые точки, и в какой-то момент он бережно, почти любовно повернул голову парня — сперва чуть влево, потом чуть вправо, потом слегка запрокинул назад, придерживая за затылок. Движения его были точны и выверены до миллиметра, словно он настраивал тончайший музыкальный инструмент.

И вдруг — щелчок и ещё один — глуховатый, внутренний, какой бывает, когда сустав встаёт на место.

Алексей издал тихий, вопросительный звук — нечто среднее между мычанием и попыткой что-то спросить. Он приоткрыл глаза и посмотрел на Дмитрия снизу вверх.

— Чуть пошумит, дружок, — произнёс тот всё тем же мягким, почти колыбельным голосом. — Не бойся. Засыпай, будет хорошо.

— Хорошо? — повторил за ним Алексей, и в его голосе прозвучало что-то трудноуловимое — не то эхолалия, не то полувопрос‑полуутверждение. Он словно пробовал это слово на вкус, проверял, настоящее ли оно, можно ли ему доверять.

— Хорошо, — подтвердил Дмитрий, — спи.

Вадим стоял у стены и чувствовал, как его собственное восприятие реальности трещит по швам. Сын только что — осмысленно? Или всё-таки нет? — поймал взглядом уходящую искру дара, поймал рукой, сказал «ап!», а теперь лежит и повторяет «хорошо», как будто и впрямь понимает, о чём речь.

— Воротник Шанца, — напомнил Дмитрий, выпрямляясь. — И да, Вадим, пока ты его ищешь, я поясню, зачем он нужен. Оказывается, сын твой своими тиками буквально шею себе подвернул.

— Что?! — Вадим подался вперёд, мгновенно выныривая из шока в привычную врачебную сосредоточенность. — Как подвернул?

— А вот так, — Дмитрий провёл ладонью по собственному затылку, показывая. — Видишь ли, стереотипия — это не только раскачивания и эхолалия. Это ещё и постоянное напряжение определённых групп мышц. В случае Алексея — шеи и плечевого пояса. Он, сам того не замечая, месяцами держал голову под неестественным углом. В итоге — подвывих на уровне второго-третьего шейных позвонков. Зажим, из-за которого у него развилась венозная недостаточность.

— Гипертермия, — прошептал Вадим, уже понимая, к чему ведёт коллега.

— Именно, локальная гипертермия ствола мозга. Венозный отток нарушен, кровь застаивается, теплоотдача снижена — и как следствие температура его мозга примерно на семь десятых градуса выше нормы. А что такое для конфигуратора перегрев даже на полградуса, не мне тебе объяснять.

Вадим почувствовал, как его собственное ядро — слабое, девятой стези — отозвалось глухим спазмом где-то в солнечном сплетении. Перегрев для конфигуратора — это не про дискомфорт. Это про потерю точности дара, нарастание шума в поле, а в долгосрочной перспективе — ишемические риски и деградация каналов.

— Семь десятых... — повторил он. — И ты хочешь сказать, что это неврология? Не последствия энцефалита?

— Энцефалит запустил процесс, — покачал на его слова головой Дмитрий. — Но то, что я сейчас видел, — это уже механика. Чистая, простая, идиотская механика. Парень лѣтами жил с подвывихом, который никто не диагностировал, потому что всё списывали его состояние на аутизм. Аутист не даёт себя осмотреть — значит, смотрим только мозг. Мозг в порядке — значит, проблема в поведении. А проблема, Вадим, была вот тут, — он коснулся собственной шеи, — и вот тут, — пальцы переместились на затылок.

— Но как ты... как ты понял?

— Я же говорил: я сперва врач, а потом лазарь. — Дмитрий чуть усмехнулся, но усмешка эта вышла усталой. — Парень лёг на кушетку, и я сразу увидел: голова лежит неровно. Подушка сминается под правым плечом сильнее, чем под левым. Мышцы шеи напряжены асимметрично. А когда я начал смотреть даром — подтвердилось. Зажим, воспаление, нарушенный кровоток. Я убрал зажим. Сейчас позвонки встали на место. Но мышцы помнят неправильное положение, и как только он начнёт нервничать — а он начнёт, — всё вернётся обратно. Поэтому и нужен воротник. Мягкий, не фиксирующий, просто чтобы напоминать: голову держим прямо. В моменты приступов будешь одевать. И не давать ему вредить себе.

Вадим молчал долго, глядя на сына, который уже начал засыпать прямо так, прямо на кушетке. По-настоящему засыпать, ровно и глубоко, как тогда, после сгущёнки. И в голове его рушились одни картины и складывались другие. Лѣта мучений, терапии, попыток понять, что именно пошло не так. И вот теперь выясняется, что часть проблемы всё это время была — в шее. В банальном подвывихе, который не увидел ни один невролог, потому что Алёша не давал себя осмотреть.

— Я найду воротник, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо, словно издалека. — Сегодня же. У меня есть на примете хороший ортопедический салон.

— Вот и славно, я пока пойду приведу себя в порядок. А ты побудь с ним. Ему сейчас нужен покой. И ещё, Вадим...

— Да?

— Твой сын, как и моя жена, видит больше, помнишь, как она тогда в сто второй секреты работы сердца нам всем троим открыла?

— ?!— В неверии приоткрыл рот Вадим.

— Угу, так что ответ на твой вопрос «как» весьма прост. Всё это время он на моё ядро смотрел. А это, скажу я тебе, со слов некоторых, занятие весьма залипательное.

Вадим перевёл взгляд на сына. Тот уже дремал, свернувшись на кушетке, и на губах его всё ещё играла та самая невесомая улыбка. Затем снова посмотрел на Дмитрия, и в его медовых, точно таких же, как и у сына, глазах читался вопрос, который он не решался произнести вслух.

— Не понимаешь, — констатировал Дмитрий и устало потёр переносицу. — Ладно, слушай, объясню, раз уж начал.

Он помолчал, подбирая слова:

— Александра — моя жена — смотрит на мiръ иначе. Не так, как мы с тобой. Не так, как обычные люди. Не так, как обыкновенные конфигураторы. Она видит не просто поля, структуры и каналы — она видит суть. И твой сын, Вадим, видит так же. Это редкость, огромная, невероятная редкость. Я, признаться, за всю свою жизнь только двоих таких и встречал: Сашку и вот теперь твоего Алёшу.

— Но что именно он видит? — тихо спросил Вадим, подавшись вперёд.

— Ядро, — просто ответил Дмитрий, с чем положил ладонь чуть пониже собственной груди, туда, где у каждого конфигуратора бьётся его второе, энергетическое сердце. — Ядро лазаря, и вот тут начинается самое интересное. Ты, как конфигуратор, знаешь, что ядро у каждого стабильно. У тебя — девятой стези, слабое, но оно имеет постоянную конфигурацию. Раз и навсегда заданную. У Алёши — третьей, и его ядро тоже неизменно. У меня — всё иначе.

Он сделал паузу, и в его зелёных глазах отразилось что-то трудноуловимое — словно отсвет той самой пронизанной светом дара бездны, которую только что видел Алексей.

— Ядро лазаря не имеет постоянной конфигурации. Оно — как океан. Изменчивое, текучее, непостоянное. Оно никогда не бывает одним и тем же два мгновения подряд. Понимаешь? Оно всё время в движении: вектора перестраиваются, токи энергии меняют направление, каналы то расширяются, то сужаются. И всё это — не хаос, отнюдь. Это скорее... танец. Или музыка — кому как удобнее. И оно меняется не просто так, не само по себе — оно подстраивается. Под пациента. Под задачу. Под момент. Для каждого человека, к которому я прикасаюсь, моё ядро становится немножко другим. Таким, какое нужно именно ему. Именно сейчас. Именно здесь.

Он перевёл взгляд на спящего Алексея.

— Твой сын это увидел. Он не смотрел на моё лицо или же руки. Он смотрел прямо в ядро. А оно, как я уже сказал, — зрелище весьма залипательное. Особенно для того, кто видит. Представь себе: безбрежный океан, пронизанный солнечным светом. В его глубине кружатся злато-серебряные искры родового дара Селиверстовых словно светлячки по одним только им ведомым траекториям. И всё это движется. Мерно, ритмично, но при этом каждый миг чуть иначе. Вектор перестроился, и рисунок течений изменился. Течение сменило направление, и искры потекли по новому руслу. И всё это не перегружает, не бьёт по нервам, не вызывает того хаоса, который Алексей испытывает от обычного мiра. Потому что это — живое. Гармоничное. Настоящее.

— И он... — начал Вадим и осёкся.

— И он залип, — просто закончил за него Дмитрий. — Как ребёнок залипает на языки пламени в костре. Как взрослый — на волны прибоя. Это завораживает. Это невозможно перестать смотреть, если уж начал. А учитывая состояние твоего сына — его повреждённый мозг, его аутизм, его обострённое восприятие, — для него это зрелище оказалось сродни колыбельной. Всеобъемлющей, всепроникающей. Он просто смотрел и успокаивался. Потому что ядро лазаря — это не угроза. Это приглашение к покою.

Вадим слушал и чувствовал, как у него в груди что-то медленно, осторожно, словно лёд по весне, начинает оттаивать.

— Так вот почему он тебя не боится, — прошептал он. — Ты для него не человек. Ты для него... океан.

— Океан, — согласился Дмитрий. — Светящийся, тёплый, баюкающий океан. Тот, который не требует ничего взамен. Тот, который не пугает, но скорее обнимает.

— И искры, — вдруг добавил Вадим, и в его голосе прорезалась та самая, давно забытая нотка отцовской гордости. — Я видел их, забавные, злато-серебряные. Он ловил искры, как светлячков.

— Ага, дар Селиверстовых, «чудо». Ему в этом океане, как оказалось, весьма уютно. Вот и проявляется столь интересным образом.

Повисла долгая, наполненная невысказанным тишина. Вадим смотрел на спящего сына и впервые за много лѣтъ видел его не «пациентом», не «случаем», не «проблемой». А просто мальчиком. Уставшим, измученным, но — живым. И получившим наконец-то возможность просто выдохнуть.

— Я должен извиниться, — произнёс он наконец.

— За что? — не понял Дмитрий.

— За то, что думал, будто ты — чудо. Ты не чудо, Дима. Ты — врач. Просто врач, у которого скальпель — это его собственное сердце. И инструмент этот, как выяснилось, мой сын видит.

*Иммунограмма — это комплексное лабораторное исследование, которое даёт оценку состояния иммунной системы человека. В случае необходимости выявляет иммунный ответ на конкретную болезнь, титр антител. В стандартный тест не входит.

* Слово «мир» как сейчас, так и до революции и урезания нашего языка имеет несколько диаметрально противоположных значений. Мы скажем «мир», когда закончится война. Мы скажем «мир», когда захотим посмотреть на то, что находится дальше нашего дома. Миром же мы назовём и общность человеческую. Со всеми её противоречиями, изъянами, добром, злом, эмоциями и прочими атрибутами. А если пойдём к психологу, то там мы миром назовём так необходимую нам внутреннюю гармонию с самим собой. Все эти слова мы пишем одинаково, и в школе нам сказали: по контексту поймёшь. А вот сто лѣтъ назад нас бы не поняли. И спросили, почему это мы про мирное время, к примеру, с обществом или же вселенной путаем. Ответ же на вопрос будет прост. Покинувшие нас, но так необходимые нам буквы, а потому запоминаем:

миръ — состояние, когда нет войны; мiръ — окружающий нас, вся вселенная, если хотите; мïръ — общность человеческая. Например, мïръ волшебный и мïръ без магии. И наконец, мѵръ — наше внутреннее бытие. Процесс нашего мышления, если так понятнее, именно этим мѵромъ оперирует конфигуратор, когда создаёт конструкт. Читаются же все эти слова в сути одинаково, разница в длине звука «и»: и — долгое, с протяжением; i — ровное, обычное (наиболее, на самом деле, часто нами произносимое); ï — полукраткое, средне между й и i; ѵ — средне краткое, образуется, когда корень языка при произнесении приобретает форму v.

*Воротник шанца — Фиксирующий шею воротник, применяется при травмах шейного отдела позвоночника.