Тот, кто тоже выжил (джен)

Северус Снейп выжил.

Эта мысль по-прежнему казалась ему нелепой, почти оскорбительной. Он возвращался к ней всякий раз, когда просыпался утром, когда замечал собственное отражение в зеркале, когда машинально тянулся к шее и чувствовал под пальцами неровный след от укуса. Выжил. Не погиб в Визжащей хижине, не исчез вместе с последним дыханием, не получил того единственного завершения, которое считал для себя заслуженным.

Ему не удалось даже умереть как следует.

Всё произошло вопреки его ожиданиям. Его нашли достаточно быстро. Целители Святого Мунго сумели удержать его на границе жизни и смерти, а затем, после долгих недель лечения, буквально собрали заново. Восстановление было мучительным и долгим. Иногда ему казалось, что проще было бы не приходить в сознание вовсе. Но его возвращали к жизни снова и снова — терпеливо, настойчиво, не спрашивая, желает ли он этого.

Потом были допросы, слушания и суд. Вопросы повторялись, обвинения всплывали вновь, свидетельства заслушивали по нескольку раз. Снейп отвечал сухо и точно, не пытаясь вызвать сочувствие и не рассчитывая на него. Он не оправдывался там, где считал оправдания унизительными, и не просил снисхождения. В конце концов его признали невиновным по предъявленным обвинениям. Его служба Ордену и роль в поражении Волдеморта были официально признаны. Ему вручили награду — под аплодисменты людей, многие из которых ещё недавно охотно отправили бы его в Азкабан.

После этого его отпустили. Без надзора, без обязательств, без предписаний, куда явиться и чем заниматься. Его имя очистили настолько, насколько это вообще было возможно после всего случившегося. Формально он снова был свободным человеком.

И вот тут обнаружилась главная неприятность.

Свобода предполагала наличие хотя бы одного желания, ради которого стоило бы ею воспользоваться. У Снейпа такого желания не было.

Возвращение в Хогвартс он отверг почти сразу. Мысль о том, чтобы снова переступить порог школы, вызывала у него раздражение, близкое к физическому отвращению. Он никогда не считал преподавание своим призванием и не испытывал к нему особой любви даже в лучшие годы. Теперь же перспектива вновь оказаться перед классом, встречать взгляды коллег и учеников, слышать осторожные приветствия, неловкие благодарности или плохо скрываемое недоверие казалась совершенно невыносимой. Он слишком хорошо представлял себе эти разговоры, паузы и выражения лиц. Одни смотрели бы на него как на героя, другие — как на человека, которому удалось избежать заслуженного наказания. И те и другие были бы одинаково утомительны.

Министерство магии подходило ещё меньше. Снейп с трудом мог вообразить, что добровольно станет работать в учреждении, с которым за последние годы его связывали преимущественно обвинения, подозрения, допросы и судебные разбирательства. Он не желал проводить дни среди людей, чьи подписи стояли под документами о его аресте, и тем более не собирался изображать, будто прежние отношения можно исправить несколькими деловыми совещаниями.

Святой Мунго тоже не привлекал. Он уважал мастерство целителей, которым был обязан жизнью, но благодарность не означала желания навсегда остаться в больничных коридорах. К тому же он не питал иллюзий относительно того, насколько охотно там приняли бы бывшего шпиона с его характером и репутацией.

Работа, следовательно, отпадала. По крайней мере, всякая работа, связанная с людьми.

Снейп хотел тишины. Не торжественных речей, не признания заслуг, не попыток примирения. Он хотел, чтобы его оставили в покое. Чтобы никто не произносил его имя с придыханием или презрением, не пытался заглянуть в прошлое и не требовал от него объяснений. Он хотел пройти по улице, не замечая чужих лиц, купить необходимые вещи и вернуться домой, не обнаружив на пороге очередного журналиста.

Но покой оказался роскошью, которую ему не собирались предоставлять.

Стоило ему появиться в Косом переулке или даже просто выйти из дома, как где-нибудь поблизости обнаруживался человек с блокнотом, фотоаппаратом или слишком внимательным взглядом. Журналисты караулили его у дверей, задавали вопросы о войне, Дамблдоре, Волдеморте и годах, проведённых под чужими подозрениями. Некоторые пытались добиться сенсационного признания. Другие предлагали интервью, обещая представить его историю «честно и без предубеждений». Снейп не отвечал ни тем ни другим.

На улицах было не лучше. Люди узнавали его. Кто-то отворачивался, демонстративно отводя детей в сторону. Кто-то смотрел вслед с таким выражением, будто оправдательный приговор был личным оскорблением. Иногда он слышал обрывки фраз — достаточно громкие, чтобы их невозможно было принять за случайность. Ему напоминали, что не все поверили суду, что некоторые по-прежнему считали его убийцей и предателем, что официальное решение не заставит их изменить мнение.

Были и другие. Те, кто торопливо подходил к нему, сбивчиво просил прощения за прежние слова или признавался, что всегда сомневался в его виновности. Они ждали ответа, иногда — благодарности, иногда хотя бы короткого подтверждения, что их раскаяние принято. Снейп не знал, что раздражало его сильнее: откровенная враждебность или запоздалая доброжелательность. И то и другое требовало от него реакции, которой он не собирался давать.

Поначалу он старался не обращать внимания. Затем стал выходить из дома реже. Потом начал выбирать время, когда на улицах было меньше людей, и маршруты, где вероятность встретить знакомого была невелика. Это мало помогало. Его прошлое словно обрело собственные ноги и следовало за ним повсюду.

Решение уехать пришло не внезапно. Скорее, оно постепенно оформилось из множества мелких раздражений, бессонных ночей и всё более долгих периодов, когда он сидел в кабинете, не в силах заставить себя открыть книгу. Однажды утром Снейп понял, что больше не желает видеть ни этот дом, ни улицу за окном, ни город, в котором каждый прохожий считал себя вправе иметь мнение о его жизни.

Он не стал устраивать сборы. Не написал писем, не предупредил знакомых и не оставил объяснений. В доме почти всё осталось на своих местах: мебель, посуда, одежда, лабораторные принадлежности. Он забрал лишь несколько книг — те, к которым действительно собирался возвращаться, хотя сам не мог сказать, зачем. Остальное не имело значения.

Перед уходом он запер дом чарами. Одно заклинание сменяло другое, защитные контуры ложились поверх уже наложенных, и вскоре даже опытному волшебнику пришлось бы потратить немало времени, чтобы понять, с какой стороны подступиться к замкам. Снейп проверил защиту дважды, затем ещё раз — скорее по привычке, чем из опасения. После этого взял чемодан и ушёл, не оглянувшись.

Он выбрал деревню на самом краю Британии — небольшую, ничем не примечательную, затерянную среди холмов и вересковых пустошей. Там не было волшебной общины, не жили волшебники, не находилось ни лавок с зельями, ни заведений, где его могли бы узнать по газетному портрету. Местные жители занимались своими делами и не задавали лишних вопросов. Для них он был просто новым жильцом в старом доме на окраине: угрюмым, немногословным человеком, который предпочитал держаться в стороне.

Это его вполне устраивало.

Дни стали похожи один на другой. Он читал, разбирал привезённые книги, иногда выходил на долгие прогулки по пустынным дорогам. Порой часами сидел у окна, не замечая, как меняется свет за стеклом. Время проходило, но не приносило с собой ничего, что требовало бы от него участия.

Алкоголь появился в его жизни незаметно. Сначала это был бокал вечером — способ приглушить мысли перед сном. Потом второй. Иногда он наливал себе немного днём, особенно в те часы, когда тишина в доме становилась слишком отчётливой. Он никогда не напивался до беспамятства и не позволял себе потерять контроль настолько, чтобы утром не помнить предыдущего вечера. Снейп по-прежнему вставал, приводил себя в порядок и выполнял необходимые дела.

Он не считал происходящее проблемой. По крайней мере, не той, которую стоило обсуждать или решать.

Ему просто требовалось чем-то заполнить часы, в которых больше не было ни долга, ни чужих приказов, ни необходимости притворяться кем-то другим. Он получил жизнь, за которую когда-то не рассчитывал держаться. Теперь она принадлежала ему целиком — и он обнаружил, что совершенно не представляет, что с ней делать.