Эхо ушедших (гет)

После войны Хогвартс научился молчать по-новому. Днём это молчание заглушали звуки ремонта.

Вместо привычного скрипа лестниц по утрам слышался стук молотков. На месте разбитых витражей сквозняк шевелил натянутую парусину, а по коридорам, где прежде носились опаздывающие на занятия ученики, теперь ходили волшебники с чертежами и вёдрами строительного раствора. Портреты жаловались на пыль. Доспехи — на то, что их постоянно переставляли. Замок, казалось, терпел всё это с достоинством старого человека, вынужденного принимать помощь незнакомцев.

Я возвращалась сюда почти каждый день и всё ещё не могла решить, что хуже: видеть его разрушенным или привыкать к разрушениям. В тот вечер меня отправили в северную переходную галерею. По словам профессора Макгонагалл, там возникла «небольшая неполадка с освещением». Когда директор Хогвартса называла неполадку небольшой, это означало лишь, что пострадавших пока нет.

— К вечеру там гаснут все фонари, — объяснила она, протягивая мне план этажа. — Чары приходится накладывать заново, и через несколько минут всё повторяется. Рабочие отказываются оставаться после заката.

— Из-за темноты?

Макгонагалл посмотрела на меня поверх очков.

— Из-за того, что проход иногда кажется замурованным. А иногда нет. Постарайтесь выяснить причину прежде, чем кто-нибудь решит проверить это лбом.

Указание выглядело вполне разумным. Я взяла план и отправилась на северную лестницу. Галерея встретила меня запахом сырого дерева и холодом. Несколько новых фонарей стояли вдоль стен, освещая длинный проход. В дальнем конце темнело окно с наполовину восстановленным витражом: солнце над башнями Хогвартса, составленное из золотых, синих и зеленоватых стёкол. Уцелевшие части светились в последних лучах дня. Недостающие заменяла серая доска. Возле окна кто-то негромко выругался.

— Надеюсь, это не начало объяснения причины, — сказала я.

Фигура у стены выпрямилась. Драко Малфой держал в одной руке складную лестницу, в другой — металлический крепёж. Его тёмная мантия была забрызгана известью, светлые волосы растрепались, а на щеке тянулась узкая полоска пыли. Он окинул меня взглядом и приподнял бровь.

— Грейнджер. Теперь даже фонарям требуется твой надзор?

— Только тем, которые работают лучше некоторых реставраторов.

— Значит, ты пришла понаблюдать за редким исключением.

Он поставил лестницу к стене. На его лице появилась та самая усмешка, которую я помнила ещё со школы. Малфой произносил колкости так, будто оказывал собеседнику услугу, позволяя их услышать. И, что особенно раздражало, обычно ждал ответа с нескрываемым интересом.

— Макгонагалл сказала, здесь исчезает свет, — произнесла я, раскрывая план. — Что ты успел выяснить?

— Что темнота наступает ежедневно. Поразительное открытие, можешь записать.

— А ты успел проверить, связано ли это с заходом солнца, или слишком занят наблюдением за календарём?

Уголок его рта дрогнул.

— Вот теперь узнаю Грейнджер.

Я сделала вид, что не услышала. В этом и заключалась его игра: сказав что-нибудь совершенно невыносимое, Малфой начинал следить, как быстро мне надоест сохранять терпение. В школе я часто доставляла ему удовольствие немедленным возмущением. Теперь старалась хотя бы заставлять его потрудиться.

— Ты здесь работаешь по распоряжению директора? — спросила я.

— Представь себе. Удивительно, сколько строительных обязанностей может вместить одно искупление, когда его распределяют по расписанию.

Прозвучало легко, но он чуть крепче сжал железный уголок. Я заметила это и не стала комментировать. Мы оба знали, почему его присутствие в Хогвартсе до сих пор вызывало вопросы. Нескольких месяцев работы среди развалин было недостаточно, чтобы стереть прошлое, и никто не собирался делать вид, будто достаточно.

— Тогда начнём с полезных обязанностей, — сказала я. — Покажи, что происходит.

— С удовольствием. Правда, предупреждаю: у темноты скверный характер. В этом вы, возможно, найдёте общий язык.

— Малфой, если после твоего ухода фонари начнут светить ярче, я обязательно сообщу Макгонагалл о твоём вкладе.

Он тихо рассмеялся. Не громко и не издевательски — скорее, как человек, которому наконец попалась интересная задача.

Я предпочла смотреть на стены.

Мы прошли к середине галереи. На каменном полу виднелись свежие прямоугольники кладки; выше тянулся восстановленный карниз. По обеим сторонам окна строители установили новые железные скобы, удерживавшие старую раму. Ничего подозрительного, если не считать того, что Малфой то и дело поглядывал на потолок.

— Ты проверял защитные чары?

— Трижды. Они работают. Когда никого нет в проходе, всё освещается как положено.

— А когда кто-то входит?

— Смотри сама.

Он отошёл к окну, а мне указал на белую отметку, нанесённую мелом поперёк пола.

— Только не дальше неё.

— Ты всегда так любезно отдаёшь распоряжения или для меня стараешься?

— Для тебя стараюсь особенно. Ты удивительно плохо слушаешь предупреждения.

Я встала перед отметкой и подняла палочку.

— Люмос.

Над кончиком вспыхнул устойчивый белый свет. Настенные фонари горели ровно. Я сделала шаг. Ещё один. Когда носок ботинка пересёк меловую линию, пламя в ближайшем фонаре сжалось до тонкой искры. За ним погасли остальные. Свет моей палочки не исчез, но сделался тусклым, будто его накрыли толстым стеклом.

И галерея изменилась.

Вместо дальнего окна передо мной оказалась глухая каменная стена. Она стояла там, где секунду назад был проход; гладкая, старая, без малейшего намёка на дверь. Я остановилась.

— Интересно.

— Обычно в этот момент люди говорят что-нибудь менее академическое, — заметил Малфой откуда-то сбоку.

Я вытянула руку. Пальцы встретили холодный воздух, а не камень. Видимая стена была иллюзией.

— Она не пытается причинить вред. Она заставляет повернуть обратно.

— Ты говоришь так, будто это приятная особенность характера.

Я отступила за отметку. Фонари зажглись один за другим. Окно вернулось на место.

— Кто нанёс мел?

— Я. После того как рабочий попытался пройти через «стену» с полной тачкой раствора. Раствор мы потом собирали два часа.

— И ты не предупредил его?

— Грейнджер, я как раз был тем, кто собирал.

Я снова посмотрела на линию. Она проходила не под окном, как следовало бы ожидать от неисправной витражной магии, а почти точно под серединой восстановленного карниза. Это различие казалось важным.

— Почему все решили, что проблема в освещении?

— Потому что свет гаснет первым. Люди склонны верить тому, что видят.

— А ты?

— Я склонен не входить туда, где полчаса назад исчезла половина коридора.

— Редкое проявление здравого смысла. Нужно отметить дату.

Он усмехнулся, но продолжал наблюдать за моим лицом. Иногда я подозревала, что Малфой мог бы провести здесь целый день, даже не притрагиваясь к инструментам, если бы я достаточно часто возмущалась. Я решила не оправдывать его ожиданий.

— Мне нужны старые планы, не только эта копия.

— На столе под лестницей. Но учти, там пыль, а не тайный ответ на все вопросы.

— В таком случае ты ничем не рискуешь: ответ я найду сама.

Мы устроились за рабочим столом у входа. На столешнице лежал свёрнутый пергамент с чертежом галереи, подписанный чернилами нескольких поколений смотрителей. Некоторые линии были настолько старыми, что едва различались. Я сопоставляла размеры арок, высоту окон и пометки о зачарованных переходах, пока Малфой в тишине приводил в порядок инструменты. Тишина продлилась недолго.

— Ты хмуришься, — заметил он.

— Я читаю.

— Разница невелика.

— А ты следишь за мной так пристально, потому что закончил свою работу?

— Нет. Потому что пока не решил, когда сообщить, что ты держишь план вверх ногами.

Я немедленно посмотрела на край пергамента. Северная стрелка была справа; всё правильно. Малфой уже улыбался.

— Ты совершенно невыносим.

— Но проверила же.

Я подавила желание бросить в него свёртком. Он явно рассчитывал именно на это. Через несколько минут я нашла запись о старой системе безопасности. Первоначально галерея соединяла учебные помещения с северной лестницей. Когда-то её перегородили во время ремонта, и смотритель установил чары, которые должны были отвращать случайных прохожих от повреждённой кладки. В примечании говорилось, что они реагируют не на время суток, а на состояние несущей опоры.

— Вот, — сказала я, разворачивая пергамент к Малфою. — «При нарушении устойчивости пролёта проход скрывается от взгляда до устранения опасности».

Он придвинул лампу.

— Значит, темнота — предупреждение.

— А не поломка. Кто-то восстанавливал освещение, не устранив причину, по которой оно гасло.

— Рабочие меняли фонари три раза, — сухо произнёс Малфой. — Должно быть, четвёртый набор сделал бы нас непобедимыми.

Я снова подняла взгляд на карниз.

— Если защита активируется, опора всё ещё нестабильна.

Малфой перестал улыбаться.

— Карниз закрепляли на прошлой неделе. Я сам видел акт приёмки.

— Но ты ведь поглядывал на него с тех пор, как я пришла.

Он помолчал.

— Вчера ночью там осыпалась штукатурка. Совсем немного. Рабочие решили, что её оторвало сквозняком.

— А ты?

— Мне не понравилась трещина под краской.

— И ты никому не сказал?

— Сказал прорабу. Он предложил замазать её ещё раз.

Я отложила пергамент. Так объяснялось многое: наружная кладка могла выглядеть восстановленной, тогда как старый крепёж под ней продолжал разрушаться. Пока люди не подходили близко, галерея оставалась светлой. Но стоило нагрузке перераспределиться из-за шагов, старая защита реагировала на опасность.

— Придётся вскрыть участок стены, — сказала я.

— И услышать, как прораб сообщает, что мы испортили неделю его работы.

— Ты боишься прораба, Малфой?

— Исключительно за его душевное равновесие.

Он взял с края стола небольшой молоток и направился к карнизу.

— Постой, — окликнула я. — Сначала проверим, насколько сильна нагрузка.

Мы установили на безопасной стороне прохода несколько пустых строительных ящиков. Я подвесила один в воздухе, осторожно перевела его за меловую линию и опустила на каменный пол. Ящик был лёгким; ничего не произошло. Затем добавила к нему несколько кирпичей. На третьем кирпиче фонари мигнули. Вверху послышался короткий сухой треск. Малфой мгновенно схватил меня за локоть и оттянул от линии.

— Достаточно.

— Я ещё не закончила измерение.

— Зато карниз, похоже, готов закончить за тебя.

Я посмотрела вверх. От старой лепнины отделился мелкий кусочек и рассыпался у наших ног. В этот раз спорить было бессмысленно.

— Ладно. Теперь точно знаем, что опора повреждена.

— Какое утешение. У нас остаётся всего один вопрос: что именно рухнет первым.

Я высвободила руку. Малфой сразу отступил, словно не заметил собственного движения.

— Мы не будем ничего ронять, — сказала я. — Ты знаешь, где находится крепёж. Я удержу нагрузку на соседних плитах, пока ты его проверишь.

— Любишь отдавать распоряжения, Грейнджер?

— Только людям, которые слишком много разговаривают и слишком мало работают.

Он медленно улыбнулся.

— Тогда мы отлично поладим.

— Не торопись с выводами.

Мы готовились почти четверть часа. Я поставила временные поддерживающие чары на безопасной части свода; Малфой принёс рабочую лестницу, новые металлические скобы и набор ключей, не слишком похожих на волшебные инструменты. Я удивилась, когда он уверенно выбрал нужный размер.

— Не смотри так, — сказал он. — Я умею пользоваться вещами, которые не подчиняются приказу «Репаро».

— Впечатляет. Что дальше, научишься сам завязывать шнурки?

— Если расскажу, испорчу тебе удовольствие от догадок.

Я невольно фыркнула. Он немедленно поднял глаза.

— Ты сейчас смеялась?

— Задохнулась от строительной пыли.

— Конечно. В этой галерее она особенно остроумная.

Я отвернулась, чтобы он не увидел улыбку. Меня раздражало, что ему удалось её вызвать. Ещё сильнее — что он заметил. К работе мы приступили молча. Я сосредоточилась на удерживающих чарах, чувствуя, как по руке проходит слабая вибрация. Малфой поднялся по лестнице и осторожно поддел верхнюю плиту. За тонким слоем свежего раствора обнаружился старый железный штырь. Он почти полностью вышел из крепления, а камень держался лишь на временной распорке.

— Нашёл, — сказал Малфой. — Если вытащить его сейчас, весь край просядет.

— Не вытаскивай. Я перераспределю нагрузку.

— На счёт три?

— На счёт три.

Он взглянул вниз.

— Удивительно, что мы договорились с первого раза.

— Не трать момент. Он может не повториться.

Я подняла палочку выше. Заклинание легло на соседние плиты, связывая их невидимым напряжённым каркасом. Магия сопротивлялась: замок был стар, камень неоднороден, а восстановленные участки плохо сочетались с древней кладкой. Через несколько секунд у меня начали ныть пальцы.

— Раз, — произнесла я.

Малфой упёрся плечом в лестницу.

— Два.

Я усилила чары.

— Три!

Старая скоба со звоном упала в подставленное ведро. Карниз тяжело осел, но удержался на моей магии. Малфой быстро вставил новый крепёж и подтянул железный уголок.

— Держи ещё немного!

— Именно этим я и занята!

— А я боялся, что ты просто решила покрасоваться!

— Малфой, если сейчас не замолчишь, я закреплю тебя вместе с карнизом!

Снизу взлетела пыль. Я закашлялась, но не опустила палочку. Малфой затянул последний болт, коснулся новой скобы палочкой и коротко произнёс укрепляющее заклинание. Напряжение в моём запястье исчезло. Я осторожно сняла собственные чары. Карниз остался на месте. Несколько мгновений мы оба прислушивались к тишине. Потом я позволила себе выдохнуть.

— Готово?

Малфой спустился с лестницы и провёл ладонью по волосам, оставив на светлых прядях серую полоску.

— Готово. Если только замок не решит предъявить претензии к качеству обслуживания.

— Ему придётся занять очередь после меня.

— А ты ещё недовольна?

— Я пока ничего не проверила.

Он закатил глаза, но отошёл к окну, освобождая проход. Я подняла палочку, шагнула к меловой черте и остановилась. На секунду вспомнилась осыпавшаяся штукатурка. Не хотелось снова проверять старую магию собственной головой — в этом Макгонагалл была права. Вместо этого я направила вперёд тяжёлый ящик. Он пересёк отметку и беспрепятственно прокатился по полу. Фонари не мигнули. Я осторожно добавила вес, а затем сама сделала шаг. Свет остался ровным.

За окном сгущались сумерки. Золотое солнце на витраже больше не сияло, как днём, но через уцелевшие стёкла пробивалась мягкая полоска последнего вечернего света. Она легла на камень у моих ботинок.

Никакой стены передо мной не возникло.

— Проход открыт, — сказала я.

— Потрясающе. Завтра здесь снова можно будет ходить без риска случайно встретить архитектуру лицом.

Я повернулась к нему.

— Ты ведь понимал, что дело не в фонарях, ещё до того, как нашёл чертёж.

Малфой пожал плечами.

— Подозревал. Но подозрение не держит камень на месте.

Я вспомнила его лицо, когда он рассказал о трещине под краской. Он мог бы промолчать, ограничиться выданным заданием и оставить ответственность за ремонт другим. Вместо этого задержался в галерее, поставил предупреждающую линию и продолжал проверять то, что казалось всем незначительным. Это не делало его другим человеком. И уж точно не перечёркивало того, что было прежде. Но сегодня он поступил правильно.

— Ты был прав насчёт опоры, — сказала я.

Он посмотрел на меня с недоверием, нарочито преувеличенным.

— Повтори, пожалуйста. Кажется, у меня проблемы со слухом.

— Не испытывай удачу.

— Грейнджер признала мою правоту. Надо сообщить профессору Макгонагалл. Возможно, она прикажет объявить выходной.

— Я могу сообщить ей, что ты оставил грязные следы на только что отремонтированном полу.

Он опустил взгляд на собственные ботинки.

— Жестоко. А я почти поверил, что мы способны работать вместе.

— Мы только что работали вместе.

Слова вырвались прежде, чем я успела подумать. Малфой поднял глаза. На долю секунды его усмешка стала мягче — не теплее, пожалуй, а просто менее нарочитой.

— И замок уцелел, — заметил он. — Оба достижения заслуживают записи в отчёте.

Я покачала головой, но спорить не стала. Мы собрали инструменты и отнесли их к входу. Малфой записал в журнале, какой крепёж пришлось заменить. Я добавила схему старых защитных чар и указала, почему освещение гасло при нагрузке. Теперь следующий реставратор не стал бы снова менять фонари, если замок попытался бы предупредить его об опасности.

Когда мы закончили, галерея уже погрузилась в вечернюю синеву. Я зажгла два настенных светильника; оба послушно вспыхнули тёплым янтарным светом. Отблеск прошёл по золотым стёклам витража, и старое солнце на мгновение показалось настоящим.

— Странно, — произнесла я.

— Что именно?

— После войны мы всё время пытаемся вернуть замку прежний вид. А оказывается, иногда он просто просит нас заметить, что под новым камнем осталось старое повреждение.

Малфой помолчал.

— По крайней мере, замок умеет предупреждать, — сказал он. — Люди обычно предпочитают притворяться, что ничего не произошло.

Я посмотрела на него. Он уже закрывал журнал и не пытался выглядеть особенно многозначительным. В этом замечании не было привычной колкости. Именно поэтому я не нашлась с ответом. Через мгновение Малфой вновь приподнял бровь.

— Что, Грейнджер? Даже тебе иногда нечего сказать?

Вот теперь всё встало на место.

— Я просто выбираю, стоит ли тратить на тебя ещё одну умную мысль.

— И как успехи?

— Пока в пользу экономии.

Он рассмеялся — коротко и совершенно довольно. Казалось, именно за этой реакцией он весь вечер и охотился. Мы вышли на лестницу. Там пахло дождём, мокрой шерстью и свежей известью. Далеко внизу стучали инструменты: кто-то ещё продолжал работать, несмотря на поздний час. Я остановилась у поворота, где наши дороги расходились.

— Спасибо за помощь, Малфой.

Он склонил голову.

— Постарайся не привыкать.

— Не беспокойся. Это было бы серьёзным ударом по моему здравому смыслу.

— А он у тебя, несомненно, безупречен.

— В отличие от твоего умения вовремя замолчать.

Он отступил на ступень ниже, оставляя мне проход, и на прощание снова улыбнулся той невыносимой улыбкой.

— До следующей катастрофы, Грейнджер.

— Постарайся хотя бы не оказаться её причиной.

Я пошла вверх, не оборачиваясь. Только на следующей площадке заметила, что всё ещё улыбаюсь, и немедленно перестала. Малфой оставался высокомерным, язвительным и утомительно довольным собой. Один удачный вечер не менял ни его прошлого, ни моего отношения к нему. Но в северной галерее теперь горели фонари, а проход снова был безопасен. Завтра здесь пройдут люди, которые, возможно, даже не заметят, сколько труда потребовалось, чтобы им не пришлось идти в темноте. Мне нравилось думать, что это и есть смысл восстановления.

Не заставить замок притвориться, будто войны не было. А сделать так, чтобы в нём снова можно было жить. Внизу хлопнула дверь. Донёсся знакомый насмешливый голос — Малфой спорил с кем-то о лестнице, оставленной посреди прохода. Я закатила глаза и пошла дальше. Некоторые вещи, к сожалению, никакому восстановлению не поддавались.