Мусуби (гет)

Том 1. Ниточки

Луна над Конохой в ту ночь была неправильной.

Старики потом спорили, какого она была цвета. Одни говорили «медная», другие «ржавая», третьи вспоминали, что она была просто очень большой и очень близкой, как глаз, который наклонился посмотреть. Сходились все только в одном: в такую луну детей не рожают.

Но детей не спрашивают.

* * *

Убежище находилось в двух часах ходьбы от деревни, в скале, которую не было видно ни с одной тропы. Три кольца барьеров, четыре поста АНБУ, печати на каждом камне. Минато Намиказе ставил их сам, а Минато не умел делать что-то наполовину.

Внутри пахло кипячёной водой, травами и страхом.

Кушина Узумаки лежала на каменном ложе, привязанная к нему не верёвками, а печатью. Восемь триграмм горели у неё на животе, расползаясь по коже, как трещины по льду. Её рыжие волосы прилипли ко лбу, губы были искусаны в кровь.

— Ещё немного, — сказала Бивако Сарутоби. Она держала Кушину за руку так, как держат за руку дочь. — Ещё немного, девочка.

— Если вы ещё раз... скажете... «немного», — выдохнула Кушина, — я вас... укушу... даттебане!

Бивако улыбнулась. Пока Кушина ругается, всё хорошо.

Рядом стоял Минато. Обеими ладонями он прижимал печать на её животе. Пот стекал у него по вискам, но лицо оставалось спокойным, и это спокойствие стоило ему больше, чем любой бой. Под его руками билось нечто огромное. Девятихвостый Лис чувствовал, что печать слабеет, и давил на неё изнутри всей своей ненавистью, как давит вода на треснувшую плотину.

— Держу, — тихо сказал Минато. — Кушина, я держу. Думай только о нём.

— О нём, — повторила она, и вдруг её лицо изменилось, разгладилось, словно в комнату вошёл кто-то очень родной. — О нём...

Крик разрезал тишину, тонкий, сердитый, живой.

Таджи, помощница Бивако, приняла младенца, и на секунду в убежище не осталось ни Лиса, ни печати, ни войны, ничего, кроме маленького красного существа с мокрыми светлыми волосами, которое орало так, будто весь мир уже успел его чем-то обидеть.

— Мальчик, — сказала Бивако, и голос у неё дрогнул. — Здоровый мальчик.

— Наруто, — прошептала Кушина. — Наруто...

Минато засмеялся. Коротко, почти беззвучно, так смеются люди, у которых с плеч свалилась гора. Печать под его ладонями успокаивалась.

— Дайте мне его, — попросила Кушина. — Хоть на секунду. Дайте...

Именно в эту секунду погасли барьеры.

Не сломались, не треснули, а погасли, как задутые свечи, разом, все три кольца. Минато почувствовал это кожей, как чувствуют сквозняк из открытой двери в зимнюю ночь, и обернулся.

Снаружи не было слышно ни звука. Четыре поста АНБУ молчали.

Бивако успела повернуть голову.

Воздух у входа скрутился воронкой, словно кто-то провернул пространство пальцем, и из воронки шагнул человек. Чёрный плащ. Оранжевая маска, спиралью закрученная к единственной прорези. А в прорези красным огнём горел глаз с тремя чёрными запятыми.

Шаринган.

Таджи вскрикнула. Бивако шагнула вперёд, закрывая собой ложе. Старая куноичи, жена Третьего Хокаге, она прошла две войны и не стала тратить время на вопросы. Её руки уже складывали печать.

Она не успела.

Кунай вошёл ей в горло так быстро, что звука удара не было. Был только хрип. Бивако медленно опустилась на колени, всё ещё пытаясь закончить печать, а потом упала на бок. Таджи упала рядом, не успев даже понять, что умерла.

— Отойди от джинчурики, Четвёртый Хокаге, — сказал человек в маске.

Голос был ровным, почти скучающим. В одной руке у него был кунай, а в другой...

В другой у него был Наруто.

Минато не помнил, как выпрямился. Помнил только, что в мире стало очень тихо, а младенец в чужих руках перестал кричать и смотрел на маску. Смотрел так, как смотрят все новорождённые, никуда и сквозь всё.

— Иначе, — продолжил человек в маске, — ребёнок не проживёт и минуты.

Он поднял кунай над крошечным телом.

— Подожди, — сказал Минато. Голос у него был чужой. — Успокойся.

— Это тебе стоит успокоиться.

Кунай пошёл вниз.

И мир стал жёлтым.

* * *

Хирайшин, Техника Летящего Бога Грома, не была скоростью. Скорость можно увидеть. Хирайшин была отсутствием расстояния: Минато не бежал к цели, он просто оказывался там, где стояла его метка. А там, где метки не было, он двигался так, что глаз и мысль не успевали следом.

В одно мгновение он стоял у ложа, а в следующее держал сына на руках, по ту сторону комнаты.

Человек в маске опустил пустую руку и посмотрел на неё, как будто она его немного удивила.

— Как и говорят, — сказал он. — Быстр.

Минато не слушал. Он смотрел на одеяльце, в которое был завёрнут Наруто. Под складками ткани что-то шипело. Шипело тихо и злобно, и от этого шипения у него похолодел затылок.

Взрывные печати. Десяток. Обмотанные вокруг ребёнка, как пелёнки.

— Но что ты будешь делать теперь? — спросил масочник.

Жёлтая вспышка.

Минато появился на крыше старого склада у границы деревни, куда давно, ещё в первый год службы, бросил одну из своих меток. Он сорвал одеяльце одним движением, и взрывные печати разлетелись, как листья. Прижимая голого сына к груди, он прыгнул снова.

Взрыв за спиной разнёс склад в щепки. Волна жара догнала Минато на излёте прыжка, и осколок дерева распорол ему бедро. Он даже не почувствовал боли.

Следующий прыжок — домой.

Их дом. Тихий, тёмный, с не разобранной до конца колыбелью, которую Кушина ругала за то, что она «скрипит, как старый Джирайя».

Минато уложил Наруто в эту колыбель. Укрыл первым, что попалось под руку: своим старым шарфом. Младенец был цел. На нём не было ни царапины. Он опять смотрел вверх, в потолок, туда, где ничего не было, и Минато на мгновение показалось, что сын что-то там видит. Что-то, чего не видит он сам.

— Я сейчас, — сказал он сыну. — Я только маму заберу.

Он застегнул плащ с надписью «Четвёртая Тень Огня», и голос его на последних словах всё-таки сорвался.

— Я быстро. Я всегда быстро.

Жёлтая вспышка.

* * *

Кушину он нашёл у подножия скалы, на старой каменной площадке за деревней. Человек в маске привёл её сюда тем же путём, каким пришёл сам: сквозь собственную воронку.

Она была прикована к земле. Не верёвкой, а столбами чёрного камня, проросшими сквозь её одежду. Печать на животе, и без того ослабленная родами, светилась рваным, неровным светом.

— Ты... не сможешь, — прохрипела Кушина. Из её спины, из-под лопаток, вырвались сверкающие цепи чакры, адамантовые цепи Узумаки, легендарная техника её клана, и метнулись к масочнику.

Цепи прошли сквозь него, как сквозь туман.

— Ошибаешься, — сказал он.

Его пальцы сложили печать. Он прижал ладонь к животу Кушины и повернул её, будто открывал замок.

Печать треснула.

Кушина закричала. Не от боли, а от ужаса, потому что почувствовала, как из неё уходит то, что она держала в себе с детства. Огромное, багровое, ненавидящее. Из её тела вырвался столб красной чакры, поднялся над деревьями, загустел, обрёл форму: лапы, морду, девять хвостов, бьющих по небу.

Курама, Девятихвостый Лис, был свободен.

Он вдохнул ночной воздух впервые за много лет. Он открыл пасть, чтобы зареветь, и тогда человек в маске посмотрел ему в глаза.

Багровые зрачки Лиса дрогнули. В них, как отражение, проступили три чёрные запятые.

— Иди, — сказал масочник. — Убей деревню.

И Девятихвостый шагнул к Конохе.

* * *

Минато появился за секунду до того, как масочник протянул к Кушине кунай, чтобы добить. Подхватил её, израненную, с чёрным камнем в одежде, и исчез вместе с ней.

Через мгновение Кушина лежала дома, на кровати, рядом с колыбелью, в которой спал Наруто. Она повернула голову и увидела сына. Её лицо, серое от потери чакры, вдруг стало мягким.

— Он... цел?

— Цел. — Минато провёл рукой по её волосам. — Вы оба. Лежи. Я вернусь.

— Минато, — она поймала его за рукав. — Это... Учиха... Шаринган...

— Я знаю. — Он мягко освободил рукав. — Лежи.

Он уже был у двери, когда она сказала:

— Убей его.

Он не обернулся. Только кивнул.

* * *

Над деревней стоял рёв.

Крыши на окраине горели. Первые дома в северном квартале были раздавлены лапой, и улицы заполнились людьми, бегущими, кричащими, падающими. Шиноби Конохи выстроились цепью, швыряли в Лиса техники, но он даже не замечал их. Он был ростом с гору, и его хвосты сносили деревья, как траву.

Где-то в тени у развалин, в стороне от боя, стоял одноглазый старик с перебинтованной половиной лица и тростью в руке. Данзо Шимура смотрел на Лиса, и глаза Лиса смотрели на мир тремя чёрными запятыми.

— Учиха, — сказал Данзо очень тихо, почти с удовольствием. — Конечно, Учиха.

А Минато был уже не в деревне.

Он нашёл масочника на той же каменной площадке. Тот стоял спокойно, словно ждал гостей.

— Ты выиграл время, чтобы спасти жену, — сказал масочник. — Но деревню ты не спасёшь.

— Кто ты?

Масочник ответил не сразу. Ветер шевельнул полы чёрного плаща.

— Мадара Учиха.

— Мадара давно мёртв.

— Как знать, — ответил масочник, и под маской, кажется, улыбнулся.

Он прыгнул первым.

Минато метнул кунай, и кунай прошёл сквозь врага. Масочник вытянул руку, целясь Минато в плечо, и Минато в последний момент исчез с места, ушёл на метку, брошенную секундой раньше за спину врагу.

«Его тело становится нематериальным, — думал он, пока мир вокруг мелькал жёлтыми вспышками. — Но чтобы схватить меня, он должен стать твёрдым. В момент касания он открыт. Значит, нужно дать ему коснуться».

И он дал. Позволил врагу подойти. Позволил вытянуть руку. Позволил пальцам в чёрной перчатке почти лечь на свой плащ, и в ту долю мгновения, когда рука масочника обрела плоть, Минато ушёл на метку прямо у него за спиной.

В его ладони уже вращался Расенган.

Синий шар чакры с рёвом врезался масочнику в спину. Плащ разлетелся клочьями, хрустнули кости, маска треснула у виска. Человек в маске отлетел, проехав по камню, и в этот же миг Минато коснулся его спины второй ладонью. Под пальцами вспыхнула формула.

— Печать разрыва контракта, — выдохнул он.

Где-то далеко, над деревней, Девятихвостый пошатнулся. Три чёрные запятые в его глазах мигнули, потускнели, исчезли.

Масочник поднялся. Медленно, с трудом. Одна его рука висела.

— Ты лишил меня Девятихвостого... — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то живое. Злость. — Ничего. Однажды он снова станет моим. Мир всё равно будет моим.

Пространство вокруг него свернулось воронкой.

— Я ещё вернусь, Четвёртый, — сказал масочник и исчез.

* * *

Девятихвостый, освобождённый от чужой воли, не остановился. Ему больше не нужно было приказов. Ему хватало собственной ненависти.

Минато появился на голове гигантской жабы Гамабунты, призванной в самый центр поля боя, ровно в тот миг, когда Лис раскрыл пасть.

В пасти рождался шар. Чёрно-красный, плотный, гудящий так, что у шиноби внизу пошла кровь из ушей. Бомба Хвостатого Зверя. Если она ударит, северной половины Конохи не станет.

— Минато! — рявкнул Гамабунта. — Что бы ты ни задумал, задумывай быстрее!

Минато уже складывал печати. Перед ним, в воздухе, развернулся огромный барьер-формула: столбы символов, круги, спирали, тот же принцип, что у его меток, только во сто крат больше.

Лис выплюнул шар, и шар исчез. Он ушёл сквозь барьер Минато, как камень сквозь воду, и вынырнул в десяти километрах от деревни, над пустым горным хребтом. Вспышка была такой, что ночь на секунду стала днём, и грохот докатился до Конохи через полминуты, как далёкий гром.

Минато упал на одно колено. Чакры почти не осталось. Чтобы переместить такую массу энергии, он отдал больше, чем имел.

Но Лис уже вдыхал снова.

— Этого не хватит, — тихо сказал Минато. — Его нельзя победить. Его можно только запечатать.

Он прыгнул ещё раз. Последний раз за эту ночь, но не на поле боя.

Домой.

* * *

Кушина стояла у колыбели. Она не должна была стоять: с её ранами, с опустошённой чакрой, после родов. Но она стояла, держа на руках сына, и когда Минато появился рядом, она уже знала, что он скажет.

— Я его запечатаю, — сказал он. — Мне понадобится печать Бога Смерти.

Она закрыла глаза и ответила не сразу.

— Это стоит жизни.

— Да.

— В кого?

Он помолчал. Посмотрел на сына.

— Кушина, его нельзя запечатать в тебя. Ты не выдержишь, ты сейчас умрёшь от одной только печати. А если Лис останется на свободе, деревни не будет. — Он запнулся. — Я заберу в себя его Инь. Половину. А вторую, Ян, придётся...

— Нет.

— ...в него. В Наруто.

— Нет! — Она прижала ребёнка к себе. — Он только родился! Минато, он только родился, какой из него сосуд, ты знаешь, как живут джинчурики, ты знаешь, как жила я...

— Знаю. — Он обнял их обоих. — Поэтому я оставлю в печати часть своей чакры. И ты оставишь часть своей. Когда-нибудь, когда ему будет плохо, мы будем там. Мы будем с ним. Он не будет один.

Она плакала. Беззвучно, уткнувшись лбом ему в плечо, так, чтобы не разбудить сына.

— Ты всегда... — прошептала она. — Ты всегда всё решаешь быстрее, чем я успеваю поспорить.

— Прости.

— Не прощу. — Она подняла мокрое лицо и улыбнулась. — Никогда не прощу. Пошли.

Жёлтая вспышка.

* * *

Поле у края леса. Земля, вспоротая когтями. Деревья, поваленные, как спички. И над всем этим Девятихвостый, рыжий, огромный, с горящими глазами, втягивающий воздух для нового удара.

Кушина подняла руки, и цепи вырвались из неё снова. На этот раз они не прошли сквозь врага. Десятки сверкающих цепей взметнулись в небо, обвили лапы Лиса, его шею, его хвосты, и рванули вниз. Девятихвостый взревел, ударил о землю, попытался вырваться. Земля под ним раскололась. Цепи натянулись, зазвенели и выдержали.

Из-под цепей во все стороны поднялся барьер, огромный красный купол, накрывший поле. Внутри остались только они трое: Минато, Кушина, Наруто. И Лис.

— Держу! — крикнула Кушина. — Минато, держу!

Минато положил сына на маленький алтарь, который вырастил из земли техникой печатей. Наруто лежал на холодном камне, завёрнутый в отцовский шарф, и не плакал. Он смотрел в небо, туда, где цепи его матери светились на фоне красной луны.

Минато сложил печати. Медленно, одну за другой, как молитву.

— Техника запечатывания. Печать Поглощения Мёртвого Демона.

За его спиной мир потемнел.

Он не видел этого. Он почувствовал. Холод. Тишину. Огромное присутствие, вставшее у него за плечами, как гора, бесконечно древнее и бесконечно спокойное.

Шинигами.

Бог Смерти был высок, бледен и наг до пояса. В зубах он держал короткий клинок, а длинные седые волосы шевелились, хотя ветра не было. Его руки, синеватые, бесплотные, лежали у Минато на плечах. Одна из этих рук медленно прошла сквозь тело Минато, как сквозь воду, и вытянулась вперёд, к Лису.

Курама увидел. Девятихвостый, который не боялся ни людей, ни богов, ни времени, вдруг замер. Он узнал эту руку. Все хвостатые звери знали её по старым, очень старым снам.

— Нет... — Голос Лиса был громом. — НЕТ!

Он рванулся. Цепи Кушины лопнули одна, другая, третья. Кушина закричала, удерживая остальные. Из её рта потекла кровь.

И Курама понял, что не вырвется. И тогда он сделал единственное, что ещё мог: последнюю пакость перед тем, как исчезнуть.

Он ударил когтем.

Не в Минато. Не в Кушину.

В алтарь. В младенца.

— НАРУТО!

Они бросились одновременно. Кушина успела первой: всегда успевала первой, когда дело касалось её мальчика. Она встала между когтем и алтарём, а Минато встал перед ней.

Коготь прошёл сквозь обоих.

Он остановился в ладони от Наруто, вздрогнул и замер.

Минато медленно выдохнул. Кровь текла по его губам, по подбородку, капала на плащ. Кушина висела на когте, как сломанная кукла, и держала цепи. Даже сейчас держала.

— Успели, — прошептал Минато. — Видишь... успели...

— Ты... — Кушина закашлялась кровью. — Ты как всегда... быстрее меня...

Минато сложил последние печати. Рука Шинигами внутри Лиса сжалась. Курама взвыл. Половину его чакры, тёмную, тяжёлую Инь, вырвало из гигантского тела и втянуло в Минато, в Бога Смерти, в никуда.

Лис уменьшался. Таял, как туман.

Над Наруто вспыхнула вторая печать. Восемь триграмм, круг, спираль. Печать Восьми Триграмм. Шедевр Минато, который он рисовал на салфетках девять месяцев, пряча от жены.

— Наруто, — сказала Кушина.

Он смотрел на неё. Новорождённые ещё не видят лиц, это все знают. Но он смотрел.

— Наруто... Ешь много и расти сильным. Не будь привередой... Спи подольше, хорошо? Тепло одевайся... — Голос у неё был тихий и быстрый, она торопилась, она очень торопилась. — Тебе не нужно много друзей. Достаточно пары, но тех, кому ты действительно доверяешь. Учись хорошо... уважай учителей... и старших в академии. И... однажды ты влюбишься. Это нормально, это хорошо... только не влюбляйся в плохую девушку... найди... найди похожую на меня... И самое главное... берегись Джирайи-сенсея... — Она засмеялась сквозь кровь. — ...даттебане...

Слёзы текли у неё по лицу.

— Наруто... впереди у тебя будет столько боли... и столько хорошего... Я хотела бы... я так хотела бы... сказать тебе ещё... так много... Я люблю тебя.

Она повернулась к мужу.

— Минато... прости. Я потратила всё твоё время.

— Ничего. — Он улыбался. — Всё хорошо. Наруто... слушай свою болтливую маму. Она сказала всё, что я хотел.

Он положил ладонь на живот сына.

— Печать Восьми Триграмм.

* * *

Всё случилось за одно мгновение. Его потом не смог бы рассказать никто из живых, потому что живых рядом не было.

Цепи Кушины дрогнули и потянулись за Лисом в печать. Последняя, самая тонкая, ушла следом, как уходит за иглой нитка. Минато сложил последний знак. А сверху, из темноты, протянулась белая рука Шинигами и прошла сквозь алтарь, сквозь печать, сквозь крошечное тело, забирая то, за чем пришла.

Это заняло меньше удара сердца.

И в это мгновение глаза Наруто, мутные, младенческие, синие, отразили что-то.

Искорку. Крошечную, меньше макового зерна. Она висела в воздухе над алтарём и переливалась всеми цветами сразу: красным, жёлтым, синим, и какими-то ещё, у которых не было имён.

Минато её не видел. Кушина её не видела. Она длилась меньше мига и погасла.

Её видел только Бог Смерти.

Шинигами, уже забиравший свою плату, уже уходивший, остановился. Медленно наклонил огромную седую голову. И посмотрел на младенца. Долго, если у богов бывает «долго».

Потом клинок в его зубах чуть сдвинулся, и это было похоже на улыбку.

И Бог Смерти ушёл, унося с собой Инь Девятихвостого и душу Четвёртого Хокаге.

* * *

Цепи Кушины погасли.

Красный купол растаял. Коготь Лиса рассыпался искрами. Минато и Кушина упали рядом с алтарём, плечом к плечу, лицом друг к другу. Её рука лежала в его руке.

Когда через минуту на поле выскочили первые шиноби, а за ними, задыхаясь, в боевом облачении, примчался старый Хирузен Сарутоби, всё уже было кончено.

Тишина. Дымящаяся земля. Двое мёртвых, держащихся за руки.

И младенец на каменном алтаре, который кричал.

Сердито, тонко, живо. Так, будто весь мир уже успел его чем-то обидеть.

Хирузен поднял его на руки. На животе мальчика медленно гасла чёрная спираль печати.

— Минато, — сказал старик, глядя на мёртвого. — Мальчик мой... Что же ты наделал.

Младенец перестал кричать. Он смотрел мимо Хирузена, вверх, в небо, туда, где ещё висела медная луна. Смотрел внимательно, сосредоточенно, словно видел там что-то, чего не видел никто.

Хирузен поднял глаза следом.

Там ничего не было. Просто луна и дым.

— Пойдём, — сказал старик. — Пойдём домой, Наруто.

Позади, в тени поваленных деревьев, одноглазый человек с тростью проводил их взглядом и ушёл, не сказав ни слова.

Над Конохой медленно светало.

Девятихвостый был запечатан. Деревня была спасена. Её величайшие герои были мертвы.

А мальчик на руках старика спал. И во сне смотрел туда, где над алтарём только что висела искорка, которой никто, кроме него и Бога Смерти, не видел.