Мусуби (гет)

Том 1. Ниточки

Луна над Конохой в ту ночь была неправильной.

Старики потом спорили, какого она была цвета. Одни говорили «медная», другие «ржавая», третьи вспоминали, что она была просто очень большой и очень близкой, как глаз, который наклонился посмотреть. Сходились все только в одном: в такую луну детей не рожают.

Но детей не спрашивают.

* * *

Убежище находилось в двух часах ходьбы от деревни, в скале, которую не было видно ни с одной тропы. Три кольца барьеров, четыре поста АНБУ, печати на каждом камне. Минато Намиказе ставил их сам, а Минато не умел делать что-то наполовину.

Внутри пахло кипячёной водой, травами и страхом.

Кушина Узумаки лежала на каменном ложе, привязанная к нему не верёвками, а печатью. Восемь триграмм горели у неё на животе, расползаясь по коже, как трещины по льду. Её рыжие волосы прилипли ко лбу, губы были искусаны в кровь.

— Ещё немного, — сказала Бивако Сарутоби. Она держала Кушину за руку так, как держат за руку дочь. — Ещё немного, девочка.

— Если вы ещё раз... скажете... «немного», — выдохнула Кушина, — я вас... укушу... даттебане!

Бивако улыбнулась. Пока Кушина ругается, всё хорошо.

Рядом стоял Минато. Обеими ладонями он прижимал печать на её животе. Пот стекал у него по вискам, но лицо оставалось спокойным, и это спокойствие стоило ему больше, чем любой бой. Под его руками билось нечто огромное. Девятихвостый Лис чувствовал, что печать слабеет, и давил на неё изнутри всей своей ненавистью, как давит вода на треснувшую плотину.

— Держу, — тихо сказал Минато. — Кушина, я держу. Думай только о нём.

— О нём, — повторила она, и вдруг её лицо изменилось, разгладилось, словно в комнату вошёл кто-то очень родной. — О нём...

Крик разрезал тишину, тонкий, сердитый, живой.

Таджи, помощница Бивако, приняла младенца, и на секунду в убежище не осталось ни Лиса, ни печати, ни войны, ничего, кроме маленького красного существа с мокрыми светлыми волосами, которое орало так, будто весь мир уже успел его чем-то обидеть.

— Мальчик, — сказала Бивако, и голос у неё дрогнул. — Здоровый мальчик.

— Наруто, — прошептала Кушина. — Наруто...

Минато засмеялся. Коротко, почти беззвучно, так смеются люди, у которых с плеч свалилась гора. Печать под его ладонями успокаивалась.

— Дайте мне его, — попросила Кушина. — Хоть на секунду. Дайте...

Именно в эту секунду погасли барьеры.

Не сломались, не треснули, а погасли, как задутые свечи, разом, все три кольца. Минато почувствовал это кожей, как чувствуют сквозняк из открытой двери в зимнюю ночь, и обернулся.

Снаружи не было слышно ни звука. Четыре поста АНБУ молчали.

Бивако успела повернуть голову.

Воздух у входа скрутился воронкой, словно кто-то провернул пространство пальцем, и из воронки шагнул человек. Чёрный плащ. Оранжевая маска, спиралью закрученная к единственной прорези. А в прорези красным огнём горел глаз с тремя чёрными запятыми.

Шаринган.

Таджи вскрикнула. Бивако шагнула вперёд, закрывая собой ложе. Старая куноичи, жена Третьего Хокаге, она прошла две войны и не стала тратить время на вопросы. Её руки уже складывали печать.

Она не успела.

Кунай вошёл ей в горло так быстро, что звука удара не было. Был только хрип. Бивако медленно опустилась на колени, всё ещё пытаясь закончить печать, а потом упала на бок. Таджи упала рядом, не успев даже понять, что умерла.

— Отойди от джинчурики, Четвёртый Хокаге, — сказал человек в маске.

Голос был ровным, почти скучающим. В одной руке у него был кунай, а в другой...

В другой у него был Наруто.

Минато не помнил, как выпрямился. Помнил только, что в мире стало очень тихо, а младенец в чужих руках перестал кричать и смотрел на маску. Смотрел так, как смотрят все новорождённые, никуда и сквозь всё.

— Иначе, — продолжил человек в маске, — ребёнок не проживёт и минуты.

Он поднял кунай над крошечным телом.

— Подожди, — сказал Минато. Голос у него был чужой. — Успокойся.

— Это тебе стоит успокоиться.

Кунай пошёл вниз.

И мир стал жёлтым.

* * *

Хирайшин, Техника Летящего Бога Грома, не была скоростью. Скорость можно увидеть. Хирайшин была отсутствием расстояния: Минато не бежал к цели, он просто оказывался там, где стояла его метка. А там, где метки не было, он двигался так, что глаз и мысль не успевали следом.

В одно мгновение он стоял у ложа, а в следующее держал сына на руках, по ту сторону комнаты.

Человек в маске опустил пустую руку и посмотрел на неё, как будто она его немного удивила.

— Как и говорят, — сказал он. — Быстр.

Минато не слушал. Он смотрел на одеяльце, в которое был завёрнут Наруто. Под складками ткани что-то шипело. Шипело тихо и злобно, и от этого шипения у него похолодел затылок.

Взрывные печати. Десяток. Обмотанные вокруг ребёнка, как пелёнки.

— Но что ты будешь делать теперь? — спросил масочник.

Жёлтая вспышка.

Минато появился на крыше старого склада у границы деревни, куда давно, ещё в первый год службы, бросил одну из своих меток. Он сорвал одеяльце одним движением, и взрывные печати разлетелись, как листья. Прижимая голого сына к груди, он прыгнул снова.

Взрыв за спиной разнёс склад в щепки. Волна жара догнала Минато на излёте прыжка, и осколок дерева распорол ему бедро. Он даже не почувствовал боли.

Следующий прыжок — домой.

Их дом. Тихий, тёмный, с не разобранной до конца колыбелью, которую Кушина ругала за то, что она «скрипит, как старый Джирайя».

Минато уложил Наруто в эту колыбель. Укрыл первым, что попалось под руку: своим старым шарфом. Младенец был цел. На нём не было ни царапины. Он опять смотрел вверх, в потолок, туда, где ничего не было, и Минато на мгновение показалось, что сын что-то там видит. Что-то, чего не видит он сам.

— Я сейчас, — сказал он сыну. — Я только маму заберу.

Он застегнул плащ с надписью «Четвёртая Тень Огня», и голос его на последних словах всё-таки сорвался.

— Я быстро. Я всегда быстро.

Жёлтая вспышка.

* * *

Кушину он нашёл у подножия скалы, на старой каменной площадке за деревней. Человек в маске привёл её сюда тем же путём, каким пришёл сам: сквозь собственную воронку.

Она была прикована к земле. Не верёвкой, а столбами чёрного камня, проросшими сквозь её одежду. Печать на животе, и без того ослабленная родами, светилась рваным, неровным светом.

— Ты... не сможешь, — прохрипела Кушина. Из её спины, из-под лопаток, вырвались сверкающие цепи чакры, адамантовые цепи Узумаки, легендарная техника её клана, и метнулись к масочнику.

Цепи прошли сквозь него, как сквозь туман.

— Ошибаешься, — сказал он.

Его пальцы сложили печать. Он прижал ладонь к животу Кушины и повернул её, будто открывал замок.

Печать треснула.

Кушина закричала. Не от боли, а от ужаса, потому что почувствовала, как из неё уходит то, что она держала в себе с детства. Огромное, багровое, ненавидящее. Из её тела вырвался столб красной чакры, поднялся над деревьями, загустел, обрёл форму: лапы, морду, девять хвостов, бьющих по небу.

Курама, Девятихвостый Лис, был свободен.

Он вдохнул ночной воздух впервые за много лет. Он открыл пасть, чтобы зареветь, и тогда человек в маске посмотрел ему в глаза.

Багровые зрачки Лиса дрогнули. В них, как отражение, проступили три чёрные запятые.

— Иди, — сказал масочник. — Убей деревню.

И Девятихвостый шагнул к Конохе.

* * *

Минато появился за секунду до того, как масочник протянул к Кушине кунай, чтобы добить. Подхватил её, израненную, с чёрным камнем в одежде, и исчез вместе с ней.

Через мгновение Кушина лежала дома, на кровати, рядом с колыбелью, в которой спал Наруто. Она повернула голову и увидела сына. Её лицо, серое от потери чакры, вдруг стало мягким.

— Он... цел?

— Цел. — Минато провёл рукой по её волосам. — Вы оба. Лежи. Я вернусь.

— Минато, — она поймала его за рукав. — Это... Учиха... Шаринган...

— Я знаю. — Он мягко освободил рукав. — Лежи.

Он уже был у двери, когда она сказала:

— Убей его.

Он не обернулся. Только кивнул.

* * *

Над деревней стоял рёв.

Крыши на окраине горели. Первые дома в северном квартале были раздавлены лапой, и улицы заполнились людьми, бегущими, кричащими, падающими. Шиноби Конохи выстроились цепью, швыряли в Лиса техники, но он даже не замечал их. Он был ростом с гору, и его хвосты сносили деревья, как траву.

Где-то в тени у развалин, в стороне от боя, стоял одноглазый старик с перебинтованной половиной лица и тростью в руке. Данзо Шимура смотрел на Лиса, и глаза Лиса смотрели на мир тремя чёрными запятыми.

— Учиха, — сказал Данзо очень тихо, почти с удовольствием. — Конечно, Учиха.

А Минато был уже не в деревне.

Он нашёл масочника на той же каменной площадке. Тот стоял спокойно, словно ждал гостей.

— Ты выиграл время, чтобы спасти жену, — сказал масочник. — Но деревню ты не спасёшь.

— Кто ты?

Масочник ответил не сразу. Ветер шевельнул полы чёрного плаща.

— Мадара Учиха.

— Мадара давно мёртв.

— Как знать, — ответил масочник, и под маской, кажется, улыбнулся.

Он прыгнул первым.

Минато метнул кунай, и кунай прошёл сквозь врага. Масочник вытянул руку, целясь Минато в плечо, и Минато в последний момент исчез с места, ушёл на метку, брошенную секундой раньше за спину врагу.

«Его тело становится нематериальным, — думал он, пока мир вокруг мелькал жёлтыми вспышками. — Но чтобы схватить меня, он должен стать твёрдым. В момент касания он открыт. Значит, нужно дать ему коснуться».

И он дал. Позволил врагу подойти. Позволил вытянуть руку. Позволил пальцам в чёрной перчатке почти лечь на свой плащ, и в ту долю мгновения, когда рука масочника обрела плоть, Минато ушёл на метку прямо у него за спиной.

В его ладони уже вращался Расенган.

Синий шар чакры с рёвом врезался масочнику в спину. Плащ разлетелся клочьями, хрустнули кости, маска треснула у виска. Человек в маске отлетел, проехав по камню, и в этот же миг Минато коснулся его спины второй ладонью. Под пальцами вспыхнула формула.

— Печать разрыва контракта, — выдохнул он.

Где-то далеко, над деревней, Девятихвостый пошатнулся. Три чёрные запятые в его глазах мигнули, потускнели, исчезли.

Масочник поднялся. Медленно, с трудом. Одна его рука висела.

— Ты лишил меня Девятихвостого... — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то живое. Злость. — Ничего. Однажды он снова станет моим. Мир всё равно будет моим.

Пространство вокруг него свернулось воронкой.

— Я ещё вернусь, Четвёртый, — сказал масочник и исчез.

* * *

Девятихвостый, освобождённый от чужой воли, не остановился. Ему больше не нужно было приказов. Ему хватало собственной ненависти.

Минато появился на голове гигантской жабы Гамабунты, призванной в самый центр поля боя, ровно в тот миг, когда Лис раскрыл пасть.

В пасти рождался шар. Чёрно-красный, плотный, гудящий так, что у шиноби внизу пошла кровь из ушей. Бомба Хвостатого Зверя. Если она ударит, северной половины Конохи не станет.

— Минато! — рявкнул Гамабунта. — Что бы ты ни задумал, задумывай быстрее!

Минато уже складывал печати. Перед ним, в воздухе, развернулся огромный барьер-формула: столбы символов, круги, спирали, тот же принцип, что у его меток, только во сто крат больше.

Лис выплюнул шар, и шар исчез. Он ушёл сквозь барьер Минато, как камень сквозь воду, и вынырнул в десяти километрах от деревни, над пустым горным хребтом. Вспышка была такой, что ночь на секунду стала днём, и грохот докатился до Конохи через полминуты, как далёкий гром.

Минато упал на одно колено. Чакры почти не осталось. Чтобы переместить такую массу энергии, он отдал больше, чем имел.

Но Лис уже вдыхал снова.

— Этого не хватит, — тихо сказал Минато. — Его нельзя победить. Его можно только запечатать.

Он прыгнул ещё раз. Последний раз за эту ночь, но не на поле боя.

Домой.

* * *

Кушина стояла у колыбели. Она не должна была стоять: с её ранами, с опустошённой чакрой, после родов. Но она стояла, держа на руках сына, и когда Минато появился рядом, она уже знала, что он скажет.

— Я его запечатаю, — сказал он. — Мне понадобится печать Бога Смерти.

Она закрыла глаза и ответила не сразу.

— Это стоит жизни.

— Да.

— В кого?

Он помолчал. Посмотрел на сына.

— Кушина, его нельзя запечатать в тебя. Ты не выдержишь, ты сейчас умрёшь от одной только печати. А если Лис останется на свободе, деревни не будет. — Он запнулся. — Я заберу в себя его Инь. Половину. А вторую, Ян, придётся...

— Нет.

— ...в него. В Наруто.

— Нет! — Она прижала ребёнка к себе. — Он только родился! Минато, он только родился, какой из него сосуд, ты знаешь, как живут джинчурики, ты знаешь, как жила я...

— Знаю. — Он обнял их обоих. — Поэтому я оставлю в печати часть своей чакры. И ты оставишь часть своей. Когда-нибудь, когда ему будет плохо, мы будем там. Мы будем с ним. Он не будет один.

Она плакала. Беззвучно, уткнувшись лбом ему в плечо, так, чтобы не разбудить сына.

— Ты всегда... — прошептала она. — Ты всегда всё решаешь быстрее, чем я успеваю поспорить.

— Прости.

— Не прощу. — Она подняла мокрое лицо и улыбнулась. — Никогда не прощу. Пошли.

Жёлтая вспышка.

* * *

Поле у края леса. Земля, вспоротая когтями. Деревья, поваленные, как спички. И над всем этим Девятихвостый, рыжий, огромный, с горящими глазами, втягивающий воздух для нового удара.

Кушина подняла руки, и цепи вырвались из неё снова. На этот раз они не прошли сквозь врага. Десятки сверкающих цепей взметнулись в небо, обвили лапы Лиса, его шею, его хвосты, и рванули вниз. Девятихвостый взревел, ударил о землю, попытался вырваться. Земля под ним раскололась. Цепи натянулись, зазвенели и выдержали.

Из-под цепей во все стороны поднялся барьер, огромный красный купол, накрывший поле. Внутри остались только они трое: Минато, Кушина, Наруто. И Лис.

— Держу! — крикнула Кушина. — Минато, держу!

Минато положил сына на маленький алтарь, который вырастил из земли техникой печатей. Наруто лежал на холодном камне, завёрнутый в отцовский шарф, и не плакал. Он смотрел в небо, туда, где цепи его матери светились на фоне красной луны.

Минато сложил печати. Медленно, одну за другой, как молитву.

— Техника запечатывания. Печать Поглощения Мёртвого Демона.

За его спиной мир потемнел.

Он не видел этого. Он почувствовал. Холод. Тишину. Огромное присутствие, вставшее у него за плечами, как гора, бесконечно древнее и бесконечно спокойное.

Шинигами.

Бог Смерти был высок, бледен и наг до пояса. В зубах он держал короткий клинок, а длинные седые волосы шевелились, хотя ветра не было. Его руки, синеватые, бесплотные, лежали у Минато на плечах. Одна из этих рук медленно прошла сквозь тело Минато, как сквозь воду, и вытянулась вперёд, к Лису.

Курама увидел. Девятихвостый, который не боялся ни людей, ни богов, ни времени, вдруг замер. Он узнал эту руку. Все хвостатые звери знали её по старым, очень старым снам.

— Нет... — Голос Лиса был громом. — НЕТ!

Он рванулся. Цепи Кушины лопнули одна, другая, третья. Кушина закричала, удерживая остальные. Из её рта потекла кровь.

И Курама понял, что не вырвется. И тогда он сделал единственное, что ещё мог: последнюю пакость перед тем, как исчезнуть.

Он ударил когтем.

Не в Минато. Не в Кушину.

В алтарь. В младенца.

— НАРУТО!

Они бросились одновременно. Кушина успела первой: всегда успевала первой, когда дело касалось её мальчика. Она встала между когтем и алтарём, а Минато встал перед ней.

Коготь прошёл сквозь обоих.

Он остановился в ладони от Наруто, вздрогнул и замер.

Минато медленно выдохнул. Кровь текла по его губам, по подбородку, капала на плащ. Кушина висела на когте, как сломанная кукла, и держала цепи. Даже сейчас держала.

— Успели, — прошептал Минато. — Видишь... успели...

— Ты... — Кушина закашлялась кровью. — Ты как всегда... быстрее меня...

Минато сложил последние печати. Рука Шинигами внутри Лиса сжалась. Курама взвыл. Половину его чакры, тёмную, тяжёлую Инь, вырвало из гигантского тела и втянуло в Минато, в Бога Смерти, в никуда.

Лис уменьшался. Таял, как туман.

Над Наруто вспыхнула вторая печать. Восемь триграмм, круг, спираль. Печать Восьми Триграмм. Шедевр Минато, который он рисовал на салфетках девять месяцев, пряча от жены.

— Наруто, — сказала Кушина.

Он смотрел на неё. Новорождённые ещё не видят лиц, это все знают. Но он смотрел.

— Наруто... Ешь много и расти сильным. Не будь привередой... Спи подольше, хорошо? Тепло одевайся... — Голос у неё был тихий и быстрый, она торопилась, она очень торопилась. — Тебе не нужно много друзей. Достаточно пары, но тех, кому ты действительно доверяешь. Учись хорошо... уважай учителей... и старших в академии. И... однажды ты влюбишься. Это нормально, это хорошо... только не влюбляйся в плохую девушку... найди... найди похожую на меня... И самое главное... берегись Джирайи-сенсея... — Она засмеялась сквозь кровь. — ...даттебане...

Слёзы текли у неё по лицу.

— Наруто... впереди у тебя будет столько боли... и столько хорошего... Я хотела бы... я так хотела бы... сказать тебе ещё... так много... Я люблю тебя.

Она повернулась к мужу.

— Минато... прости. Я потратила всё твоё время.

— Ничего. — Он улыбался. — Всё хорошо. Наруто... слушай свою болтливую маму. Она сказала всё, что я хотел.

Он положил ладонь на живот сына.

— Печать Восьми Триграмм.

* * *

Всё случилось за одно мгновение. Его потом не смог бы рассказать никто из живых, потому что живых рядом не было.

Цепи Кушины дрогнули и потянулись за Лисом в печать. Последняя, самая тонкая, ушла следом, как уходит за иглой нитка. Минато сложил последний знак. А сверху, из темноты, протянулась белая рука Шинигами и прошла сквозь алтарь, сквозь печать, сквозь крошечное тело, забирая то, за чем пришла.

Это заняло меньше удара сердца.

И в это мгновение глаза Наруто, мутные, младенческие, синие, отразили что-то.

Искорку. Крошечную, меньше макового зерна. Она висела в воздухе над алтарём и переливалась всеми цветами сразу: красным, жёлтым, синим, и какими-то ещё, у которых не было имён.

Минато её не видел. Кушина её не видела. Она длилась меньше мига и погасла.

Её видел только Бог Смерти.

Шинигами, уже забиравший свою плату, уже уходивший, остановился. Медленно наклонил огромную седую голову. И посмотрел на младенца. Долго, если у богов бывает «долго».

Потом клинок в его зубах чуть сдвинулся, и это было похоже на улыбку.

И Бог Смерти ушёл, унося с собой Инь Девятихвостого и душу Четвёртого Хокаге.

* * *

Цепи Кушины погасли.

Красный купол растаял. Коготь Лиса рассыпался искрами. Минато и Кушина упали рядом с алтарём, плечом к плечу, лицом друг к другу. Её рука лежала в его руке.

Когда через минуту на поле выскочили первые шиноби, а за ними, задыхаясь, в боевом облачении, примчался старый Хирузен Сарутоби, всё уже было кончено.

Тишина. Дымящаяся земля. Двое мёртвых, держащихся за руки.

И младенец на каменном алтаре, который кричал.

Сердито, тонко, живо. Так, будто весь мир уже успел его чем-то обидеть.

Хирузен поднял его на руки. На животе мальчика медленно гасла чёрная спираль печати.

— Минато, — сказал старик, глядя на мёртвого. — Мальчик мой... Что же ты наделал.

Младенец перестал кричать. Он смотрел мимо Хирузена, вверх, в небо, туда, где ещё висела медная луна. Смотрел внимательно, сосредоточенно, словно видел там что-то, чего не видел никто.

Хирузен поднял глаза следом.

Там ничего не было. Просто луна и дым.

— Пойдём, — сказал старик. — Пойдём домой, Наруто.

Позади, в тени поваленных деревьев, одноглазый человек с тростью проводил их взглядом и ушёл, не сказав ни слова.

Над Конохой медленно светало.

Девятихвостый был запечатан. Деревня была спасена. Её величайшие герои были мертвы.

А мальчик на руках старика спал. И во сне смотрел туда, где над алтарём только что висела искорка, которой никто, кроме него и Бога Смерти, не видел.

Утро после нападения Девятихвостого было серым и тихим, и эта тишина была хуже любого крика.

Коноха не спала. Никто не спал. На северной окраине ещё дымились развалины, и люди с вёдрами и носилками ходили между ними медленно, как во сне. Ирьёнины стояли в очередях к раненым. На площади у академии в ряд лежали тела, накрытые простынями, и простыней не хватало.

Над Скалой Хокаге вставало солнце. Каменное лицо Четвёртого, высеченное всего год назад, смотрело на разрушенную деревню спокойно и чуть печально.

В зале совета, в башне Хокаге, собрались все, кто ещё мог стоять.

* * *

Зал был круглым, с длинным столом и высокими окнами. Главы кланов сидели по старшинству, как сидели их отцы и деды. За спинами у стен стояли командиры джонинов и капитаны АНБУ в масках. Пахло пеплом: его принёс на одежде каждый.

Во главе стола сидел Хирузен Сарутоби.

Ещё вчера он был стариком на покое, бывшим Третьим Хокаге, который курил трубку на веранде и ворчал на внуков. Этой ночью он похоронил жену. И снова надел белую мантию с красной шляпой, потому что больше было некому.

Он постарел за одну ночь лет на десять.

— Мы все знаем, что произошло, — сказал он, и его негромкий голос заполнил зал. — Девятихвостый вырвался на свободу. Погибли сто двенадцать шиноби и больше трёхсот мирных жителей. Северный квартал разрушен. — Он помолчал. — Четвёртый Хокаге, Минато Намиказе, и его жена, Кушина Узумаки, отдали жизни, чтобы запечатать Лиса. Без них не было бы ни этого совета, ни этой деревни.

Кто-то склонил голову. Кто-то закрыл глаза. Чоза Акимичи, огромный, как гора, отвернулся к окну, и плечи его вздрогнули.

— Мы восстановимся, — продолжил Хирузен. — Как всегда. Но прежде всего мы должны решить один вопрос.

Ему не нужно было договаривать. Все в зале знали, о чём он. О мальчике, родившемся вчера ночью. О сыне Четвёртого. О сосуде.

Тишина повисла над столом.

* * *

Первым её нарушил Шикаку Нара.

Он сидел, подперев щёку кулаком, с видом человека, которому всё это смертельно скучно. Те, кто знал Шикаку, понимали, что это значит: он думает очень быстро.

— Мы должны уважать волю Четвёртого, — сказал он. — Минато мог запечатать Лиса в кого угодно. В себя целиком, в любого из нас, в камень, в конце концов. Он выбрал сына. Значит, у него были на то причины. И значит, мальчик — не угроза. Мальчик — его последнее решение. И, если хотите, его наследство.

Несколько человек кивнули. Иноичи Яманака, сидевший рядом с Шикаку, тоже кивнул, но как-то неуверенно, не поднимая глаз.

— Наследство, — повторил кто-то с другого конца стола.

Митокадо Хомура, старейшина, советник Хокаге, поправил очки. Сухой, прямой, похожий на высохшую ветку, он всю жизнь говорил то, что другие боялись сказать вслух, и гордился этим.

— Наследство, которое этой ночью уничтожило половину северного квартала, — сказал он. — Простите, Шикаку-доно, но я хоронил сегодня своего племянника. Лис внутри ребёнка — это всё тот же Лис. Ребёнок вырастет. Однажды ему станет больно, обидно или страшно. И что тогда?

— Тогда рядом будем мы, — ровно ответил Шикаку.

— Вы. Или никто.

Утатане Кохару, вторая советница, ничего не сказала, но едва заметно кивнула Хомуре.

Хиаши Хьюга сидел неподвижно, сложив руки на коленях, с лицом, высеченным из того же камня, что и Скала Хокаге. Его жена была на последних месяцах беременности, и он думал о ней. Фугаку Учиха, глава клана Учиха, сидел напротив. На его лице не было ничего. Совсем ничего.

Шиби Абураме молча смотрел в стол сквозь тёмные очки.

— Довольно, — сказал Хирузен.

Но тут заговорил человек, сидевший справа от него.

* * *

Данзо Шимура никогда не повышал голос. Ему не нужно было.

Он сидел, опершись обеими руками о трость, с перебинтованной правой половиной лица. Единственный открытый глаз смотрел на собравшихся тяжело и внимательно, как смотрит человек, который давно привык решать за других.

— Позвольте, — сказал он. — Я хотел бы сначала поговорить не о мальчике.

Хирузен чуть повернул голову. Они с Данзо знали друг друга пятьдесят лет. Учились у одного учителя. Мечтали об одной шляпе. Хирузен знал этот тон.

— Говори.

— Я был у северных ворот этой ночью. Я видел Лиса так же близко, как вижу сейчас вас. — Данзо выдержал паузу. Он умел выдерживать паузы. — И я видел его глаза.

В зале стало очень тихо.

— Хвостатые звери не нападают на деревни просто так, — продолжил Данзо. — Не выходят из печати сами по себе. Девятихвостым управляли. В его глазах был Шаринган.

Зал взорвался.

Заговорили все сразу. Кто-то вскочил. Кто-то стукнул ладонью по столу. Чоза что-то рявкнул. Шикаку прикрыл глаза рукой. Хомура подался вперёд, Кохару побледнела.

И все, все до единого, посмотрели на Фугаку Учиха.

Фугаку не шевельнулся. Только его пальцы на подлокотнике сжались так, что побелели костяшки.

— Ты обвиняешь мой клан, — сказал он. Не спросил.

— Я никого не обвиняю. — Данзо даже не взглянул в его сторону. — Я не делаю выводов. Я только сообщаю факт. Девятихвостого контролировал Шаринган. Кому принадлежал этот Шаринган, должно выяснить расследование.

— Во время атаки Учиха были отстранены от обороны деревни. — Голос Фугаку был ровным, но в нём звенело железо. — По твоему же предложению, Данзо. Нам приказали охранять мирных жителей. Пока другие кланы сражались, нас держали в стороне, как подозреваемых. А теперь ты говоришь...

— Я говорю то, что видел.

— Ты говоришь то, что тебе выгодно.

— Хватит! — Хирузен ударил ладонью по столу, и впервые за утро его голос стал голосом Хокаге. Зал умолк. — Расследование будет. Полное и честное. До его окончания никто, повторяю: никто, не будет обвинять ни один клан. Это понятно?

Тишина. Кивки. Фугаку медленно разжал пальцы.

Но слово уже было сказано. Оно повисло в зале, как дым, и его уже нельзя было взять обратно. Хирузен видел, как смотрят на Фугаку люди. Как отодвигается на полдюйма стул его соседа. Как Хомура что-то пишет на листке.

Данзо тоже видел. Он видел всё.

Первый камень был брошен. До обвала оставалось несколько лет.

* * *

— Теперь о мальчике, — сказал Данзо, когда шум улёгся. Так, будто ничего не случилось. — Хомура-доно прав. Мальчик опасен. Но опасен не только Лисом.

— О чём ты? — спросил Хирузен.

— О том, что он сын Минато и Кушины. Гения и последней Узумаки в Листе. Его потенциал будет огромным, Хирузен. А потенциал без контроля — это то же самое, что Лис без печати. Я не хочу вреда этому ребёнку. — Единственный глаз Данзо чуть прищурился. — Я хочу, чтобы вред не нанёс он. Поэтому я предлагаю наложить на него ментальную печать.

Иноичи Яманака поднял голову.

— Печать лояльности, — продолжал Данзо ровно, словно зачитывал опись склада. — Она не причинит боли. Он даже не будет о ней знать. Но в случае опасности мы сможем его остановить. И, разумеется, ограничить его потенциал до разумного уровня. До уровня, который деревня сможет контролировать.

Фугаку Учиха встал так резко, что опрокинул стул.

— То есть ты хочешь сделать из сына Четвёртого марионетку?!

Данзо посмотрел на него впервые за весь совет. Спокойно и чуть удивлённо, словно с ним заговорила мебель.

— Я хочу, чтобы Коноха была в безопасности, Фугаку-доно. Мне казалось, этого хотим мы все.

— Это слишком. — Шикаку больше не подпирал щёку. Он сидел прямо, и его ленивые глаза стали очень острыми. — Мальчик — сын Минато. Минато только что умер за каждого в этом зале. Мы не будем копаться в голове его сына. Это не обсуждается.

— Это как раз обсуждается, Нара. Здесь совет.

Все посмотрели на Хирузена.

Старик сидел, сцепив пальцы перед лицом. В его глазах отражались высокие окна и серое небо за ними.

Он думал о том, что Хомура прав. Люди боятся. Люди уже ненавидят. Пройдёт неделя, и страх перед Лисом станет страхом перед ребёнком. А страх рождает глупости.

И он думал о том, что Данзо прав тоже. Сын Минато и Кушины. С Лисом внутри. Через двадцать лет это будет либо величайший шиноби деревни, либо её величайшая беда.

И он думал о Минато. О том, как мальчик, которого он когда-то учил, сказал ему однажды: «Сарутоби-сама, я хочу, чтобы мои дети росли в деревне, где их не будут бояться». Минато тогда смеялся. Он ещё не знал, что у него будет сын. Что этого сына будут бояться больше всех детей на свете.

Хирузен закрыл глаза.

— Нет, — сказал он. — Мы не превратим его в оружие. И не превратим в куклу. Он будет расти как обычный ребёнок деревни. Решение окончательное.

Данзо сжал набалдашник трости. Всего на мгновение, на долю мгновения, его пальцы стали белыми.

Потом он склонил голову.

— Разумеется, Хокаге-сама. Как скажете.

И Хирузен, к своему стыду, был так измучен этой ночью, что не услышал в этом «как скажете» ничего, кроме согласия.

* * *

После совета вышел указ.

Отныне любое упоминание о том, что в мальчике запечатан Девятихвостый, каралось смертью. Взрослые знали и должны были молчать. Дети не должны были знать никогда. Имя родителей мальчика объявлялось тайной: сын Четвёртого Хокаге был бы мишенью для каждого врага Конохи. Отныне он Наруто Узумаки. Сирота. Просто сирота, каких после этой ночи в деревне стало много.

Хирузен надеялся, что закон защитит мальчика.

Он был стар и мудр, и он ошибся. Закон запретил говорить. Он не мог запретить ненавидеть.

* * *

Иноичи Яманака задержался в коридоре, когда все уже разошлись. Он стоял у окна и смотрел на дым над северным кварталом.

Он не услышал шагов. Только стук трости о камень, совсем рядом.

— Яманака.

Иноичи обернулся. Данзо стоял в двух шагах, один, без охраны.

— Данзо-сама. — Иноичи поклонился. — Совет закончился. Хокаге-сама принял решение.

— Хокаге-сама принял решение, о котором пожалеет. — Данзо подошёл к окну и встал рядом, плечом к плечу. — Ты видел этой ночью Лиса?

— Видел.

— Ты видел, сколько людей он убил?

Иноичи молчал.

— У тебя есть дочь, — сказал Данзо, не глядя на него. — Ей три недели. Она спала в доме, в трёх кварталах от того места, где лапа Лиса раздавила целую улицу. Ты хочешь, чтобы через двадцать лет это повторилось? Только тогда Лис будет не в звере. Лис будет в человеке, который знает, как улыбаться. Который ходит по улицам. Который сидит за соседней партой с твоей дочерью.

— Хокаге-сама сказал...

— Хокаге-сама добр. Это его сила и его слабость. Кто-то должен быть недобрым за него. — Данзо повернул голову. Единственный глаз смотрел на Иноичи в упор. — Мне не нужна марионетка, Яманака. Мне нужен предохранитель. Одно слово, которое сможет его остановить, если мы все ошиблись в мальчике. Одно слово, о котором будем знать только ты и я. И если мы не ошиблись, а я надеюсь, что не ошиблись, это слово никогда не прозвучит.

Иноичи смотрел на дым.

— Это ради безопасности деревни, — тихо сказал Данзо. — Ради твоей дочери.

Иноичи Яманака, лучший мастер техник разума в Конохе, молчал очень долго.

Потом медленно кивнул.

* * *

Его провели в комнату в больнице поздно ночью, когда дежурная медсестра ушла на перерыв, а охранник из АНБУ внезапно получил приказ проверить соседний этаж.

Мальчик спал в маленькой больничной кроватке. Светлые волосы торчали во все стороны. На щеках проступили три тонкие полоски, как кошачьи усы. Кто-то укрыл его старым шарфом, и он сжимал край этого шарфа крошечным кулаком.

Иноичи постоял над ним.

Он думал, что будет страшно. Что от кроватки будет тянуть чакрой Лиса, жаром, злостью. Но там был только ребёнок. Спящий ребёнок, который смешно сопел носом.

«Это ради Ино», — сказал себе Иноичи. И положил ладонь на маленький лоб.

— Техника передачи разума, — шепнул он.

* * *

Разум младенца не похож на разум взрослого.

У взрослого разум — это город. Улицы памяти, дома привычек, площади страхов. Иноичи гулял по таким городам сотни раз, допрашивая пленных, и знал, где искать, куда ставить печати, что задевать нельзя.

Разум младенца был морем.

Тёплым, тёмным, бескрайним морем без берегов, без дна, без формы. В нём ещё не было ни слов, ни лиц, только смутные пятна: тепло, голод, свет, чей-то голос, поющий без слов.

И где-то в глубине этого моря стояла клетка.

Иноичи видел её издалека: огромную, уходящую ввысь и вниз, решётку из чёрного металла с бумажной печатью на замке. За решёткой бурлило красное. Не вода и не огонь, а нечто среднее: густая, горячая, ненавидящая чакра. Иногда в красной мгле открывались глаза. Огромные. Звериные. Они смотрели прямо на него.

Иноичи заставил себя отвернуться. Его дело было не там.

Он нашёл место над клеткой, на поверхности моря, где будущие мысли мальчика соберутся в сознание. Там, где через пару лет появится «я». И начал плести.

Закладка была его собственной техникой, и он ею не гордился. Тонкая печать из чакры разума, связанная со словом-ключом. Пока слово не прозвучит, она спит, невидимая, неощутимая, мёртвая. Но если прозвучит, воля носителя на несколько минут уходит в сторону, и тело подчиняется тому, кто произнёс ключ.

Ключ Данзо выбрал сам. Иноичи вплёл его в печать, слог за слогом.

Он уже заканчивал, когда что-то заметил.

Далеко внизу, на самом дне, глубже клетки, глубже красной чакры, там, где у моря не было уже ничего, светилась искра.

Совсем маленькая. Меньше песчинки.

Иноичи прищурился. Она переливалась. Не одним цветом, а всеми сразу, как масляная плёнка на луже, как крыло жука, как свет сквозь слезу. И вокруг неё темнота была чуть... стянута. Сморщена. Как ткань у стежка.

Он никогда не видел ничего подобного. Ни в одном разуме. Ни у одного человека.

Он моргнул, и искра исчезла.

«Отблеск, — решил он. — Отблеск печати Минато. Или чакры Лиса. Мало ли что бывает в голове у джинчурики».

Он вернулся к закладке.

Но прежде чем закрыть её, Иноичи Яманака сделал то, чего Данзо ему не приказывал. Чего Данзо не мог проверить. О чём Данзо не должен был знать никогда.

Он добавил в печать ещё одну строку.

Тонкую, спрятанную в самой середине формулы, там, где её не нашёл бы никто, кроме мастера его уровня. Предохранитель на предохранителе.

Закладка не может заставить носителя причинить вред себе. И не может заставить его причинить вред тем, кого он любит.

Это было всё, что он мог сделать. Это было ничтожно мало. Но это было что-то.

«Прости, — подумал он, глядя вниз, в тёмное тёплое море. — Прости меня. Когда-нибудь...»

Он не знал, как закончить эту мысль. И поэтому просто ушёл.

* * *

Иноичи вернулся домой под утро. Его жена спала. Ино спала тоже, в маленькой колыбели у окна, сжав крошечные кулаки и смешно морща нос во сне.

Иноичи сел рядом с ней на пол.

Он сидел так до рассвета, глядя на дочь, и ни разу не пошевелился.

* * *

А Данзо в эту ночь тоже не спал.

В подземелье под деревней, в комнате без окон, куда вели три двери и ни одного коридора, он сидел перед свечой и смотрел на огонь.

— Готово? — спросил он у темноты.

— Готово, Данзо-сама, — ответила темнота голосом одного из его людей. — Яманака вышел из больницы в три часа ночи. Наблюдение за мальчиком сохраняется.

— Хорошо.

— Ещё приказы?

Пламя свечи качнулось.

— Мальчика отправят в приют. Пусть отправят. Пусть растёт там, где растут все. Пусть никто его не любит. — Он чуть повернул голову к свече. — Ребёнок, которого никто не любит, сам ищет того, кто прикажет. Когда ему будет двенадцать, он сам придёт к нам. Или мы придём к нему.

— Слушаюсь.

Свеча догорала.

* * *

Четыре года спустя

Детский дом Конохи стоял на окраине, у старого рынка. Двухэтажное деревянное здание с облупленной краской и чахлым садом. Там жили сироты. После ночи Лиса сирот стало много.

Наруто Узумаки было четыре года, и он уже знал о мире три важные вещи.

Первое: если сидеть тихо, тебя меньше ругают.

Второе: если взрослые улыбаются тебе, это ещё ничего не значит. Тётя Мицуэ, старшая воспитательница, улыбалась ему каждый день. И каждый день, когда она раздавала детям обед, его тарелка оказывалась последней. Если на неё вообще хватало.

Третье: если другие дети смеются, когда ты подходишь, лучше не подходить.

Он не понимал, почему так. Он не был злым. Он не дрался, ну, почти не дрался. Он не ломал игрушки, у него их просто не было. Он даже не плакал, потому что когда плачешь, тётя Мицуэ закрывает тебя в кладовке до утра.

Но взрослые смотрели на него странно. Не так, как на Кенту, или Мию, или толстого Рокуро. На них смотрели как на детей. На Наруто смотрели как на что-то, что может в любую секунду загореться.

Однажды он спросил об этом у тёти Мицуэ.

Она перестала улыбаться. Посмотрела на него долго-долго. А потом сказала очень тихо, так, чтобы не услышал никто:

— Потому что ты не должен был выжить. Это они должны были выжить. А выжил ты.

Он не понял, кто такие «они». Но запомнил.

* * *

Осенью, через неделю после того, как ему исполнилось пять, его вызвали в кабинет директора. Там сидел незнакомый шиноби в жилете чунина, с папкой на коленях.

— Наруто Узумаки? — спросил он, не поднимая глаз. — Решением администрации Хокаге тебе выделяется отдельное жильё. Квартира в жилом блоке номер одиннадцать, улица Ивовая. Ежемесячная сиротская стипендия. Подпиши.

Наруто не умел писать. Он посмотрел на директора.

Директор пожал плечами.

— Поставь крестик.

Наруто поставил крестик.

Ему выдали ключ на верёвочке, узелок с двумя рубашками и одними штанами и проводили до двери. Тётя Мицуэ стояла на крыльце и смотрела ему вслед. Она не помахала. Но и не улыбнулась. Наверное, это было почти честно.

Квартира оказалась на третьем этаже. Одна комната, кухня с плитой, туалет. Дырявый потолок, через который был виден кусочек неба. Пыльное окно. Старая кровать. Никого.

Наруто постоял на пороге. Потом закрыл дверь, сел на кровать и стал ждать.

Он не знал, чего ждёт. Наверное, что кто-нибудь придёт. Скажет, что делать. Позовёт на ужин.

Никто не пришёл.

Когда стемнело, он лёг на кровать, свернулся калачиком и сказал в темноту, очень тихо, чтобы никто не услышал:

— Ну и ладно.

Это был первый раз, когда он сказал эти слова.

Потом он будет говорить их часто.

* * *

В ту ночь на крыше соседнего дома, в тени водонапорного бака, сидел человек в маске АНБУ. Он смотрел на тёмное окно третьего этажа и делал записи в маленьком блокноте.

«Объект переселён. Состояние стабильное. Контактов нет».

Он закрыл блокнот, поднял голову и вздохнул.

А внизу, в тёмной комнате, мальчик спал и не видел снов. Только один раз, под утро, он открыл глаза и долго смотрел в дыру в потолке, где медленно бледнели звёзды.

Ему показалось, что одна из звёзд висит не на небе, а гораздо ближе. Прямо под потолком. Крошечная, переливающаяся.

Он моргнул, и её не стало.

«Приснилось», — решил Наруто.

И уснул снова.

Первое, чему научил Наруто его новый дом, было то, что еда не появляется сама.

В приюте она появлялась. Плохо, поздно, последней тарелкой, но появлялась. Звенел колокольчик, дети бежали в столовую, тётя Мицуэ ставила миски. А здесь колокольчика не было. Был холодильник, гудевший, как больной шмель. И пустой.

В первый вечер Наруто съел два сухаря, которые нашёл в кармане. Во второй — ничего. На третий день он понял, что так дальше нельзя, взял конверт со стипендией, который ему выдали в администрации, и пошёл на рынок.

* * *

Рынок Конохи шумел, пах жареной рыбой, специями, мокрыми овощами и людьми. Наруто любил этот запах, хотя никогда раньше не покупал здесь ничего сам. Он долго ходил между прилавками, смотрел на горы риса, на связки лука, на рыбу, блестящую на льду, и не знал, с чего начать.

Наконец он выбрал лоток, где торговала полная женщина с добрым лицом. Перед ней стоял мешочек риса, и на нём была табличка: «400 рё».

— Мне риса, — сказал Наруто и протянул деньги. — Вот этого.

Женщина посмотрела на него. Добрая улыбка застыла на её лице, а потом медленно сползла, как сползает краска со старого забора.

— Шестьсот, — сказала она.

— Там написано четыреста.

— Для тебя шестьсот.

Наруто посмотрел на табличку. Потом на женщину. Потом снова на табличку.

— Почему?

Женщина не ответила. Просто ждала, сложив руки на животе. За Наруто уже стояла очередь. Кто-то в очереди хмыкнул.

Наруто отсчитал шестьсот. Ему было пять лет, и он ещё не очень хорошо умел считать, поэтому отсчитывал медленно, шевеля губами. Очередь ждала. Женщина ждала. Когда он закончил, она взяла деньги, не касаясь его пальцев, и сунула ему мешочек так, будто бросала собаке.

Он запомнил. Он вообще всё запоминал.

* * *

Через месяц Наруто знал цены на рынке лучше, чем большинство взрослых.

Он знал, что рис у доброй женщины стоит для всех четыреста, а для него шестьсот. Что у старика Тецу, торговца рыбой, наценка поменьше, «всего» в четверть, но рыба у него вчерашняя. Что зелень лучше брать вечером, у самого закрытия, когда торговцы спешат домой и им уже всё равно, кому продавать. Что в лавке тканей его вообще не обслуживают: хозяин просто поворачивается спиной. А в аптеке продают, но всегда самое дешёвое и всегда втридорога.

Он даже посчитал. Ну, сначала пытался посчитать сам, потом попросил старика в бане помочь ему со сложением и сделал вид, что это задачка из книжки.

Выходило так. Если бы еду покупал обычный человек, ему бы хватало пятнадцати тысяч рё в месяц. Наруто платил за ту же еду двадцать одну. Ещё две тысячи уходили на свет и воду. Четыре на одежду, мыло и всякое нужное, которое тоже продавали ему с наценкой. А иногда, совсем-совсем иногда, он мог позволить себе миску рамена в маленькой лапшичной «Ичираку». Сто двадцать рё за миску. Три раза в месяц, если очень повезёт.

А стипендия была двадцать восемь тысяч.

Двадцать восемь минус двадцать семь с хвостиком. Оставалось почти ничего. Если заболеть, если порвать штаны, если разбить единственную тарелку, денег не хватало. А он их разбивал, болел и рвал. Ему было пять.

Он не жаловался. Жаловаться было некому.

* * *

Готовить он учился сам.

Первый рис он сварил без воды. Вернее, налил воды на донышко, решив, что рис «сам разберётся». Рис не разобрался. Через десять минут вся квартира была в дыму, кастрюля почернела изнутри, а на дне лежала чёрная корка, которая не отдиралась ни ножом, ни ложкой.

Кастрюлю пришлось выбросить. Новая стоила полторы тысячи. Две недели он ел сухой хлеб и сырые овощи.

Второй рис он залил водой до краёв, и вышла каша, похожая на клей. Третий подгорел снизу. Четвёртый был сырой посередине.

Пятый получился почти нормальным. Наруто съел его весь, до последнего зёрнышка, стоя у плиты, и улыбался так, что заболели щёки.

С рыбой было хуже. Рыба разваливалась, пригорала, оставалась сырой внутри, а один раз он забыл её почистить и съел вместе с внутренностями. После этого он полдня просидел в туалете и впервые подумал, что, наверное, есть книжки, где про такое написано.

С овощами было проще всего. Овощи можно было есть сырыми.

К концу первой зимы Наруто умел варить рис, похлёбку из всего, что было, и жарить рыбу, не превращая её в уголь. Это было не идеально. Это было даже не хорошо. Но это была еда, и сделал её он сам.

* * *

Про книжки он вспомнил только через год, весной, когда ему было уже шесть с половиной. Год ушёл на то, чтобы просто жить: рынок, кастрюля, счета за свет.

Он долго ходил мимо библиотеки Конохи, большого здания с колоннами и вывеской с иероглифом «знание», прежде чем решился войти. Внутри было тихо, прохладно и пахло пылью и бумагой. Наруто никогда не видел столько книг сразу. Они стояли на полках до самого потолка, и ему показалось, что если вытащить хоть одну, весь этот мир рухнет.

За стойкой сидела библиотекарша, худая женщина в очках.

— Здравствуйте, — сказал Наруто. — Мне нужна книжка. Про то, как готовить. И про всё.

Женщина подняла глаза. Посмотрела на его волосы. На полоски на щеках. И опустила глаза обратно в журнал.

— Мы таких не обслуживаем.

— Каких?

Она не ответила.

Наруто постоял. Подождал. Он умел ждать, этому его научил рынок. Иногда, если стоять достаточно долго, люди сдаются, лишь бы ты ушёл.

Библиотекарша не сдавалась. Она перелистнула страницу журнала. Потом ещё одну.

— Позвольте ему взять книгу, Цуруко-сан.

Голос раздался из-за стеллажа. Оттуда, хромая, вышел старик в выцветшем синем кимоно. Седой, сутулый, с узловатыми руками, он нёс под мышкой стопку свитков. На его поясе, там, где у шиноби обычно висел подсумок, болтался пустой кожаный чехол, потёртый до белизны.

— Харуки-сан, вы знаете правила... — начала библиотекарша.

— Я знаю, что правила этой библиотеки писал ещё мой учитель. — Старик положил свитки на стойку. — И в них нет ни слова о том, что мальчику нельзя прочитать книгу. Одну. Под мою ответственность.

Библиотекарша поджала губы. Долго смотрела на старика. Потом махнула рукой.

— Одну. И только старую. Из списанных.

Старик кивнул, словно ничего другого и не ждал, и повёл Наруто в дальний угол, к шкафу, на котором висела табличка «Списано. На утилизацию».

— Читать умеешь? — спросил он.

— Немножко. Буквы знаю. Почти все.

— Хорошо. Тогда эту. — Старик вытащил из шкафа потрёпанную книгу в серой обложке. — Её писали для детей из небогатых семей, которые хотели поступить в академию. Там про всё понемногу. Про то, как развести костёр. Как найти воду. Как поймать рыбу. И как стать шиноби.

Наруто взял книгу обеими руками. На обложке было написано: «Основы шиноби. Путь к ниндзя».

— Спасибо, — сказал он. — А вы шиноби?

Старик посмотрел на пустой чехол на поясе. Улыбнулся, и улыбка вышла грустной.

— Был когда-то. Очень давно. — Он потрепал Наруто по волосам. Это было так непривычно, что мальчик замер, как зверёк. — Принесёшь через неделю. Возьмёшь другую.

* * *

Наруто читал её всю ночь.

Он читал медленно, водя пальцем по строчкам, проговаривая непонятные слова шёпотом. Некоторые иероглифы он не знал и пропускал. Некоторые угадывал по смыслу. Но к утру, когда за окном стало серо, он дочитал до конца. Потом открыл на первой странице и начал заново.

Там было всё.

Как варить рис: «Воды должно быть на одну фалангу пальца выше риса. Огонь сильный, пока не закипит, потом слабый. Крышку не открывать». Он рассмеялся вслух, вспомнив свою чёрную кастрюлю.

Как чистить рыбу. Как отличить съедобные грибы. Как делать силки на мелкую дичь. Как найти север по мху и по звёздам.

И главное. На тридцать седьмой странице.

«Глава четвёртая. Чакра.

Чакра есть в каждом человеке. Это энергия тела и духа, слитые вместе. Шиноби умеют её чувствовать, собирать и направлять. С её помощью можно бегать быстрее, прыгать выше, бить сильнее и создавать техники.

Чтобы впервые почувствовать чакру, сядь прямо. Закрой глаза. Дыши медленно. Ищи внутри себя тепло. Оно будет похоже на солнце в животе. Не торопись. У некоторых это получается за час. У некоторых за месяц».

Наруто закрыл книгу.

Потом сел на пол, скрестив ноги. Выпрямил спину. Закрыл глаза.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Ничего, только урчание в животе. Вдох, выдох. Он ждал, а ждать он умел.

На пятой минуте что-то шевельнулось. Не в голове, ниже. Где-то под рёбрами, в самой середине тела, будто кто-то зажёг там маленькую свечку.

Тепло.

Наруто затаил дыхание. Тепло было слабым, совсем крошечным, оно дрожало и норовило погаснуть. Он потянулся к нему, мысленно, осторожно, как тянешься к бабочке, и тепло откликнулось. Стало чуть ярче.

А за ним, где-то очень глубоко, под этой свечкой, Наруто почувствовал... что-то ещё.

Что-то огромное. Горячее. Тёмное. Как печка в подвале, в которую забыли подбросить дров, но угли там тлеют до сих пор, и их жар чувствуется сквозь пол. Это огромное не было его. Он это понял сразу, тем звериным чутьём, которым дети понимают, что в тёмной комнате кто-то есть.

Он отдёрнулся и открыл глаза. Сердце колотилось так, что отдавало в уши.

Комната была пуста. Утро. Серое окно. Книга на полу.

«Наверное, так у всех», — сказал он себе. И, поколебавшись, закрыл глаза снова.

На этот раз он не стал лезть глубоко. Он нашёл свою свечку, своё маленькое тепло, и начал делать то, что было написано дальше в книге: «Направь тепло в руки. Потом в ноги. Потом снова в живот. Это называется циркуляцией. Делай это каждый день».

Тепло двигалось неохотно, как густой мёд. Оно застревало в плечах и коленях, растекалось, терялось. Но двигалось.

Он просидел так пять часов. Не заметил, как прошло утро. Не заметил, как солнце переползло через окно. Пришёл в себя, только когда понял, что не чувствует ног, а в голове звенит, как после удара.

Он попытался встать и упал. Засмеялся, лёжа на полу.

У него была чакра. У него, Наруто Узумаки, была своя собственная чакра.

Он был не пустой.

* * *

Охранник АНБУ, который в тот день дежурил на крыше напротив, записал в блокноте: «Объект не выходил из квартиры одиннадцать часов. Признаков активности нет».

Он ошибался. Но это была не его вина: снаружи действительно ничего не было видно.

* * *

С того дня Наруто тренировался каждый день.

Утром циркуляция, днём лес. Он нашёл в лесу за деревней место, где никто не ходил: старую поляну у ручья, окружённую соснами. Там он пробовал то, что было в книге дальше. Собирать чакру в ногах, чтобы прыгать выше. Он прыгал и падал. Прыгал и падал. Через месяц он запрыгивал на нижнюю ветку сосны. Через два — на вторую. Собирать чакру в кулаках, чтобы бить сильнее. Он бил по стволу и сбивал костяшки в кровь. Кожа заживала на нём удивительно быстро, и он не знал, что у других так не бывает.

И ещё он учился добывать еду.

* * *

Рыбу он заметил в ручье в первую же неделю. Серебристые спинки мелькали в прозрачной воде у камней, и у Наруто от одного их вида начинал болеть живот.

Сначала он пытался ловить руками. Залезал в ледяную воду по колено, стоял неподвижно, ждал. Рыба подплывала, он хватал, рыба уплывала. Час, два, три. Синие от холода ноги. Ни одной рыбы.

Он кидал камни. Рыба пугалась и уходила под коряги.

Тогда он открыл книгу.

«Острога. Возьми прямую ветку длиной в твой рост. Расщепи конец на четыре части, вставь между ними клинья, чтобы зубья разошлись. Заостри каждый зубец. Помни, что вода обманывает глаза: рыба всегда ниже, чем кажется. Целься под неё».

Он сделал острогу из сломанной ветки, кухонным ножом, порезав два пальца. Первые три дня он не попал ни разу. Вода обманывала, как и обещала книга.

На четвёртый день он вспомнил: «ниже, чем кажется».

Он стоял на камне, задержав дыхание. Рыба повисла в струе, лениво шевеля хвостом. Наруто прицелился. Не в неё. Под неё, на ладонь ниже.

Ударил.

Острога ушла в воду, дёрнулась у него в руках. Он рванул её вверх, и на зубьях, сверкая на солнце, билась рыба. Маленькая, с ладонь. Его первая рыба.

Наруто заорал так, что с сосен взлетели птицы.

Он плясал на камне, размахивая острогой, и чуть не упал в ручей. Потом развёл костёр, как было написано на странице двенадцатой, и зажарил рыбу на палочке. Она подгорела с одной стороны и была сырой с другой. Это была самая вкусная еда в его жизни.

* * *

Рыба — хорошо, но мало. Однажды утром Наруто увидел на сырой глине у края поляны следы. Маленькие, парные, с длинными задними лапами.

Заяц.

Он видел их пару раз: серых, быстрых, мелькнувших среди кустов. Догнать такого было невозможно, даже с чакрой в ногах. Но книга знала и про это.

«Силок. Тонкая гибкая проволока или прочная жилка. Петля размером с кулак. Ставится на тропе, которой зверь ходит постоянно, на высоте его головы».

Проволоки у него не было. Он выдернул из старой куртки шнурок, оплёл его тонкими корнями ели, как было на картинке, и сделал петлю. Нашёл тропу у кустов, где следов было больше всего. Поставил.

Первый день петля висела пустой, второй тоже. На третий день петля была затянута, и в ней бился заяц.

Наруто стоял над ним очень долго. Заяц был живой. Тёплый. Он смотрел на мальчика круглым тёмным глазом и дышал быстро-быстро.

В книге было написано, что делать дальше. Наруто прочитал это много раз и думал, что готов.

Он не был готов.

Он сидел над зайцем и плакал. Не громко, просто слёзы текли сами. Потом вытер лицо рукавом. Вспомнил пустой холодильник. Вспомнил тётю на рынке, которая не касалась его пальцев. Вспомнил, как две недели жил на сухом хлебе.

— Прости, — сказал он зайцу. — Прости, пожалуйста.

И сделал то, что было написано в книге.

Вечером он тушил зайца с диким луком в своей новой кастрюле, и квартира пахла так, что соседка снизу постучала в потолок шваброй. Наруто сначала испугался, а потом понял, что она стучит не со злости. Ну, не только со злости.

Он съел полкастрюли. Оставшееся спрятал на завтра. Потом сел у окна, посмотрел на огни деревни и сказал себе:

— Я могу.

Не «ну и ладно», а «я могу». Это была большая разница.

* * *

Ласка

Итачи Учиха получил маску АНБУ в одиннадцать лет. Самый молодой в истории подразделения.

Об этом говорила вся деревня. Отец гордился, хотя и не говорил вслух. Мать плакала тихо, когда думала, что он не видит. Младший брат, шестилетний Саске, ходил за ним по дому хвостиком и требовал показать маску. Маска была белой, с красными полосами, в форме морды ласки.

Первое задание оказалось странным.

— Наблюдение, — сказал капитан отряда, человек в маске пса с серебряными волосами, которого звали Какаши. — Объект — ребёнок. Шесть лет. Живёт один. Задача: обеспечивать безопасность, фиксировать необычное, не вмешиваться, не вступать в контакт. Ни при каких обстоятельствах.

— Почему ребёнок под охраной АНБУ? — спросил Итачи.

Какаши долго смотрел на него сквозь прорези маски.

— Потому что он — Наруто Узумаки, — ответил он наконец. И больше ничего не сказал.

Итачи знал, что это значит. Отец рассказывал. Не всё, но достаточно. В мальчике сидел Девятихвостый. Тот самый, что шесть лет назад разрушил деревню. Тот самый, после которого на Учиха стали смотреть так, как смотрят сейчас.

Итачи ожидал увидеть... он не знал, что именно. Что-то тёмное. Злое. Опасное.

Он увидел мальчишку, который стоял по колено в ледяном ручье с самодельной острогой и ругался на рыбу.

Он увидел мальчишку, который пять часов подряд сидел на полу с закрытыми глазами, а потом смеялся, лёжа на спине и не в силах встать.

Он увидел, как этот мальчишка плакал над пойманным зайцем. И как потом всё-таки взял нож.

Итачи сидел на ветке сосны над поляной и делал записи в блокноте. Сухие, короткие, правильные. «Объект тренируется самостоятельно. Источник информации: книга из библиотеки. Признаков чакры Девятихвостого нет». И не писал главного.

Не писал, что у этого «объекта» ни разу за весь месяц наблюдения никто не спросил, как дела.

Не писал, что «объект» разговаривает сам с собой, потому что больше не с кем.

Не писал, что сам он, Итачи Учиха, гений клана, иногда ловит себя на том, что хочет спрыгнуть с ветки, подойти и показать, как правильно держать острогу.

Он не спрыгивал. Приказ есть приказ.

Но однажды, когда Наруто ушёл с поляны, Итачи спустился и положил у кострища маленький точильный камень. Обычный, гладкий, из тех, что носят в подсумке все шиноби. Наруто нашёл его на следующий день, долго вертел в руках, оглядывался, а потом спрятал за пазуху так, будто это было сокровище.

Итачи наблюдал с ветки и почему-то улыбался под маской.

* * *

В тот же вечер, когда солнце садилось и ручей стал красным, Наруто стоял на своём камне с острогой и ждал рыбу.

И вдруг заметил.

Над водой, в полуметре от поверхности, там, где ничего не было и быть не могло, что-то блеснуло.

Не отражение. Отражения лежат на воде. А это висело в воздухе. Крошечное, меньше макового зерна. И переливалось. Не одним цветом, а всеми сразу: красным, синим, золотым, зелёным, как масляная плёнка, как крыло стрекозы, как солнце сквозь слёзы. Наруто замер.

Точка висела неподвижно. Ветер шевелил траву на берегу, рябил воду, но точка не шевелилась. Как будто ветер дул сквозь неё. Как будто её не было в том мире, где был ветер.

Он моргнул. Точка осталась. Он протёр глаза, а точка всё равно осталась.

Он медленно опустил острогу. Медленно, боясь спугнуть, сделал шаг по камням ближе. Ещё шаг. Вода холодила ноги, но он этого не замечал.

Точка была совсем рядом. На расстоянии вытянутой руки.

И вокруг неё мир был чуть-чуть... сморщен. Совсем немного. Как если бы кто-то взял кусок ткани и стянул его иголкой в одном месте. Как если бы сам воздух был тканью.

Наруто вытянул руку.

Сверху, с сосновой ветки, из-под маски ласки, Итачи Учиха смотрел, как мальчик тянется к пустоте над ручьём. Он смотрел внимательно, как смотрел всегда, и ничего не видел. Для его глаз там ничего не было.

Пальцы Наруто остановились в волоске от переливающейся точки.

Он не коснулся её. Не в этот раз. Солнце село, и в сумерках точка погасла, словно её задули.

Наруто ещё долго стоял в ручье с протянутой рукой.

Потом опустил её. Посмотрел на свои пальцы. Обычные. Исцарапанные. Немного дрожащие.

— Ты вернёшься, — сказал он пустому воздуху. Не спросил. Сказал.

И пустой воздух ничего не ответил.

Точка не вернулась ни на следующий день, ни через день.

Наруто приходил к ручью на рассвете и уходил затемно. Он стоял на том же камне, в той же позе, с той же острогой, которую даже не поднимал, и смотрел в воздух над водой так пристально, что начинали болеть глаза. Рыба плавала у самых его ног, нагло, словно знала, что сегодня её никто не тронет. А над водой было пусто.

На четвёртый день он начал сомневаться. Может, ему показалось. Может, это был отблеск закатного солнца, или стрекоза, или пылинка. Может, он просто очень хотел, чтобы в его жизни случилось хоть что-то, что принадлежит только ему.

На пятый день он решил, что сошёл с ума. Тётя Мицуэ всегда говорила, что с ним «что-то не так». Может, вот оно. Может, это и есть «не так».

На шестой день он увидел её снова, только не над ручьём, а в лесу.

* * *

Он возвращался с поляны с пустыми руками, злой и голодный, и срезал путь через старый ельник, где деревья стояли так плотно, что внизу всегда были сумерки. Под ногами хрустели сухие иглы. Пахло смолой и прелью.

Между двумя елями, на высоте его плеча, висела точка.

Наруто остановился так резко, что чуть не упал.

Та же. Или такая же. Меньше макового зерна. Переливающаяся всеми цветами сразу. И тот же лёгкий, едва уловимый изгиб мира вокруг неё, как складка на простыне, которую видно, только если смотреть под углом.

Он не дышал.

Точка висела. Тихая, неподвижная, спокойная, будто висела здесь всегда, тысячу лет, а он просто впервые догадался посмотреть.

«Не уходи, — подумал Наруто. — Только не уходи».

Он сделал шаг. Хрустнула ветка, но точка не исчезла. Он сделал ещё шаг.

И тогда он вспомнил о том, о ком почти никогда не думал. О том, кто всегда был где-то рядом.

* * *

Наруто знал, что за ним следят.

Он не знал, кто и зачем. Ему никто этого не говорил. Но дети, которые живут одни, чувствуют такие вещи кожей. Он давно замечал краем глаза то белое пятно в листве, то движение на крыше напротив, то тень, которая падала не туда, куда должна. Однажды, недели три назад, он видел маску. Белую, с красными полосами, вытянутую, как звериная морда. Маска смотрела на него с крыши водонапорной башни, а когда он моргнул, её уже не было.

Он придумал ей имя. Ласка. Потому что маска была похожа на ласку, и ещё потому, что ласки быстрые, тихие и их никогда не поймаешь.

Он ни разу не заговорил с Лаской. Боялся, что если заговорит, она уйдёт. А ему почему-то не хотелось, чтобы она уходила. С Лаской было не так одиноко. Даже если Ласка была здесь, чтобы следить, а не чтобы дружить.

А потом, неделю назад, у кострища на поляне появился точильный камень. Гладкий, серый, тёплый от солнца. И Наруто окончательно решил, что Ласка — хорошая.

Сейчас он медленно, очень медленно, поднял глаза.

Там. На ели справа, в пяти метрах над землёй, в развилке толстых ветвей. Белое пятно в тени хвои. Маска.

Ласка смотрела прямо на него. А между ними висела точка.

* * *

Наруто сделал то, чего не делал никогда раньше. Он заговорил.

— Эй, — сказал он негромко. Голос сел, пришлось откашляться. — Эй, Ласка.

Маска не шевельнулась.

— Я знаю, что ты там. — Он сглотнул. — Я не скажу никому. Просто... ты это видишь?

Он вытянул руку и указал пальцем на точку. Палец почти коснулся её, и он испуганно отдёрнул руку.

Маска не шевельнулась.

Наруто прикусил губу. Он медленно провёл ладонью в воздухе, справа от точки, слева, сверху, словно гладил невидимого зверька. И краем глаза следил за маской.

Маска чуть повернулась следом за его ладонью: вправо, влево, вверх. Не на точку, а на ладонь.

Ласка смотрела, что делает его рука. Внимательно, сосредоточенно, как смотрят на странное. Но на саму точку, сверкающую в сумерках ельника, как крошечная радуга, маска не смотрела ни разу. Её взгляд скользил по ней, сквозь неё, мимо неё. Как скользит взгляд по воздуху.

Наруто поднял с земли еловую шишку. Повертел. Прицелился. И бросил её прямо в точку.

Шишка пролетела мимо, на палец выше, ударилась о ствол ели, отскочила и вернулась точно ему в лоб.

— Ай, — сказал Наруто.

Маска даже не дёрнулась. Ласка проследила полёт шишки туда и обратно, и только. Наруто, потирая лоб, мог бы поклясться, что под маской кто-то очень старается не засмеяться. Но смотрела Ласка всё равно на шишку, а не на точку. Она не видит.

Наруто опустил руки.

Странное чувство поднималось у него в груди. Сначала холодное, как испуг: значит, он правда ненормальный. Значит, тётя Мицуэ была права. Видеть то, чего нет, — это, наверное, и есть сходить с ума.

А потом, под этим холодом, поднялось что-то другое. Тёплое. Тихое. Почти страшное в своей силе.

Ласка — АНБУ. Он знал это слово. Лучшие из лучших. Шиноби, которых боятся даже другие шиноби. Ласка видит всё. Ласка видела, как он ловил рыбу, как он тренировался, как он плакал над зайцем. Ласка знает о нём больше, чем кто-либо на свете.

И Ласка этого не видит, а он видит.

«Это моё, — понял Наруто. — Это только моё. Первое в жизни. У всех всё есть, а у меня ничего. А это — только у меня».

Он повернулся к точке и коснулся её.

* * *

Сначала пришёл холод. Не тот холод, что бывает зимой или в ручье. Другой. Глубже. Будто он сунул палец не в воздух, а в прорубь, которая уходит вниз, в бесконечность.

Потом звон. Тонкий, высокий, на самой грани слуха. Так звенит струна, если провести по ней ногтем. Так звенит стекло, если коснуться его мокрым пальцем. Звон шёл не снаружи. Изнутри. Из костей.

И ещё ощущение. Описать его словами Наруто не сумел ни тогда, ни через много лет. Ближе всего было вот что: на одно мгновение он почувствовал, что весь мир — ткань. Деревья, земля, воздух, небо, он сам. Одна огромная ткань, натянутая на что-то невидимое. И под его пальцем — узелок. Место, где ткань когда-то стянули и закрепили. Шов.

Где-то глубоко внутри него, под рёбрами, его маленькое тепло, его свечка-чакра, вздрогнуло и потянулось навстречу. А под ней, глубже, в темноте, что-то ещё повернулось. Не огромное горячее существо, которое он чувствовал во время циркуляции. Что-то другое. Холодное, острое, тонкое.

Как игла. И эта игла узнала шов. Так, как узнают знакомое лицо в толпе.

Наруто отдёрнул руку.

Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на свои пальцы. Подушечка указательного побелела, как от мороза. Но точка висела там же. Целая. Неповреждённая. Ей, кажется, было всё равно.

А у Наруто в голове осталось знание.

Не слова. Не картинка. Знание, как у тела, когда оно один раз упало с велосипеда и теперь знает, как держать равновесие. Он вдруг понял, как она устроена. Как ткань стягивается в узелок. Где надо «взять» и куда надо «повернуть».

Он понял, что может сделать такую же.

* * *

Это было так глупо, что он засмеялся. Тихо, нервно, в кулак.

Сделать такую же. Конечно. Он не может сварить рис без книги. Он не может сложить ни одной печати. Он не может даже забраться на сосну выше второй ветки.

Но знание не уходило. Оно сидело внутри, спокойное и уверенное, как сидит в руке знакомая острога.

Наруто вытянул перед собой руку и выставил указательный палец. Посмотрел на точку, потом на пустой воздух у кончика своего пальца.

«Взять, — подумал он. — Стянуть. Повернуть». Ничего.

Он нахмурился. Закрыл глаза. Нашёл внутри свою свечку, своё тепло, и попробовал толкнуть его в палец, как делал на тренировках. Тепло потекло. Кончик пальца стал горячим.

Ничего. Тепло — это было не то. Точка была холодной. Точка была не из тепла.

Он открыл глаза. «Не чакра, — понял он. — Не тепло. Это... это как будто...»

Он вспомнил иглу. Ту холодную, тонкую, что повернулась внутри, когда он коснулся шва.

Он потянулся к ней. Это было трудно. Это было как пытаться пошевелить ушами, когда никогда этого не делал: ты знаешь, что мышца есть, но не знаешь, где она. Он тянулся, тянулся, тянулся, и в висках начало стучать, и в глазах поплыли цветные пятна...

И что-то сдвинулось.

Под кончиком его пальца воздух вздрогнул. Сморщился. На долю секунды Наруто увидел, как мир под пальцем стягивается в узел, как ткань, которую прихватили иглой. А потом узел с тихим хлопком распустился, не успев завязаться.

Наруто качнулся. Что-то тёплое потекло у него из носа. Он поднёс руку к лицу, и на пальцах осталась кровь.

Он стёр её рукавом. Подумал. И попробовал снова.

* * *

Получилось на шестой раз.

К тому времени у него раскалывалась голова, из носа текло не переставая, а рукав был красным до локтя. Ласка на ветке, кажется, подалась вперёд: Наруто видел краем глаза, как сдвинулась маска. Наверное, со стороны это выглядело странно. Мальчик стоит посреди ельника, тычет пальцем в воздух и истекает кровью.

Но на шестой раз под его пальцем, в пустом воздухе, осталась точка. Его собственная точка.

Она была не такой, как та, первая. Не переливалась. Она была белой. Чистой, ровной, холодной белизны, как первый снег, как отблеск на стали. И она дрожала. Совсем чуть-чуть, будто не была уверена, что ей можно здесь быть.

Наруто смотрел на неё и боялся моргнуть.

Он сделал это. Он, Наруто Узумаки. Не нашёл. Не подобрал. Сделал.

Точка дрожала. Он чувствовал её. Это было самое странное: она висела в воздухе, в двадцати сантиметрах от его руки, но он чувствовал её, как чувствуют собственный палец. Как будто она была частью его, просто отделённой от тела.

И она хотела погаснуть. Он чувствовал и это. Держать её было трудно, как держать на вытянутой руке ведро с водой. Ещё немного, и пальцы разожмутся.

«Подожди, — подумал он ей. — Подожди. Ещё немного».

И сделал вторую.

Левой рукой. Так же. Взять, стянуть, повернуть. Получилось сразу, с первого раза, и это его напугало. Вторая белая точка повисла в воздухе слева, в тридцати сантиметрах от первой.

Теперь держать было вдвое тяжелее. Голова звенела, перед глазами плыло. Он стоял, раскинув руки, как канатоходец, и чувствовал обе точки сразу. Правая. Левая. Как два конца верёвки, которые он держит в руках.

Он не знал, откуда пришла эта мысль. Наверное, оттуда же, откуда пришло всё остальное, из холодной иглы. Мысль была простой и ясной.

Если у тебя есть два конца, значит, между ними может быть...

Он потянул.

* * *

Между двумя белыми точками возникла линия.

Тоньше волоса. Тоньше паутины. Тоньше всего, что Наруто когда-нибудь видел. Он едва различал её даже сам: бледный, почти прозрачный штрих в воздухе, как царапина на стекле, как след от взгляда. Прямая, натянутая, неподвижная нить.

Звон в его костях стал громче. Чище. Как будто кто-то тронул струну и теперь она пела, едва слышно, одну-единственную ноту.

Наруто стоял с раскинутыми руками, между двумя точками и нитью, и не мог пошевелиться. Не от боли. От того, что это было красиво.

Сверху, с ели, сорвался лист.

Не еловая игла, а лист. Сухой, жёлтый, прошлогодний кленовый лист, принесённый ветром откуда-то с опушки и застрявший в хвое. Теперь ветер добрался до него снова. Лист сорвался с ветки и, кружась, полетел вниз. Медленно, лениво, переворачиваясь в воздухе. Прямо туда, где висела нить.

Наруто увидел это. И не успел ничего сделать.

Лист коснулся нити.

Звука не было. Совсем. Ни треска, ни шелеста. Лист просто прошёл сквозь нить, как сквозь пустое место, и полетел дальше уже двумя половинками.

Две жёлтые половинки кленового листа, разрезанного ровно посередине, по прямой, медленно опустились на землю у его ног. Одна легла жёлтой стороной вверх, вторая перевернулась.

Наруто смотрел на них.

Его руки дрожали. Точки дрожали. Нить дрожала.

Он медленно, очень медленно, как во сне, протянул руку к нити. Он не думал. Ему просто хотелось её потрогать. Узнать, какая она. Холодная? Тёплая? Твёрдая?

Подушечка пальца коснулась нити.

Боль была мгновенной и тонкой. Не сильной, а очень точной, как от бумажного пореза, только глубже. Наруто вскрикнул и отдёрнул руку.

На пальце была красная линия. Прямая, ровная, как по линейке. Из неё выступила кровь.

Обе точки погасли разом. Нить погасла вместе с ними. Звон оборвался.

Наруто сел на землю: ноги перестали держать. Он сидел среди еловых игл, с окровавленным рукавом, с порезанным пальцем, с головой, в которой гудело, как в колоколе, и смотрел на две половинки кленового листа.

Потом он засмеялся.

Не громко. Тихо, сначала в нос, потом в кулак, потом откинулся на спину, на колючую хвою, и смеялся, глядя в тёмные ветви, пока смех не перешёл во что-то другое, мокрое и горячее, от чего пришлось закрыть лицо руками.

Нить. Его нить. Режет. Режет так, что не слышно. Режет так, что не видно. Режет, и никто, никто во всём мире, даже Ласка, не знает, как.

— Моё, — сказал он сквозь пальцы. — Это моё.

* * *

Итачи Учиха сидел на ветке ели и не шевелился уже несколько минут. Он видел всё.

Он видел, как мальчик заговорил с ним. Это само по себе было нарушением: объект не должен был знать о наблюдении. Итачи не ответил. Приказ. Но то, как мальчик сказал «я не скажу никому», заставило что-то сжаться у него в груди.

Он видел, как мальчик водил руками в воздухе. Как будто что-то показывал. Как будто там что-то было.

Он видел, как мальчик бросил шишку в пустоту.

Он видел, как мальчик тыкал пальцем в воздух, раз за разом, и после каждого раза у него из носа текла кровь. Итачи едва не спрыгнул тогда. Ему пришлось вцепиться пальцами в кору, чтобы остаться на месте. «Фиксировать необычное. Не вмешиваться».

Он видел, как мальчик раскинул руки и замер.

И он видел лист.

Жёлтый кленовый лист, который сорвался с ветки прямо над головой мальчика. Итачи следил за ним машинально, как следят за всем движущимся. Лист падал. Лист кружился. Лист пролетел перед мальчиком, между его раскинутыми руками...

И распался надвое прямо в воздухе, сам, ни о что.

Итачи моргнул. Это было неправильно. Это было невозможно. Он видел, как разлетаются листья, разрубленные клинком, — ветер от удара их рвёт, крутит, отбрасывает. Этот лист ничего не отбросило. Он просто продолжил падать, двумя половинками, словно его разрезали так быстро и так тонко, что сам лист этого не заметил.

Итачи сделал то, что не делал на задании ещё ни разу. Без приказа, без угрозы, без причины он открыл Шаринган.

Мир вспыхнул красным. Каждый лист, каждая игла, каждая пылинка в воздухе стали резкими, как вырезанные ножом. Потоки чакры проступили сквозь всё живое, как светящиеся реки. Итачи видел чакру в деревьях, тусклую, медленную. Видел чакру в земле. Видел чакру мальчика, яркую, огромную, неожиданно огромную для шестилетнего ребёнка, а под ней ещё одну, багровую, свернувшуюся глубоко внутри, как спящий зверь.

Он видел, что вся чакра мальчика собрана в двух местах: в кончиках пальцев правой и левой руки.

А между ними не было ничего.

Ни нити чакры. Ни проволоки. Ни техники ветра, которая могла бы разрезать лист. Ни следа, ни отпечатка, ни ряби. Пустой воздух. Тот самый воздух, в котором Шаринган видел бы всё. Каждое дрожание. Каждую каплю чакры. Ничего.

Итачи смотрел, как мальчик протягивает руку в пустоту. Как вскрикивает. Как на его пальце появляется тонкая красная линия. Ровная. Идеально ровная.

Ничего. Шаринган не видел ничего.

Итачи медленно погасил глаза.

Впервые с тех пор, как он пробудил Шаринган, он почувствовал то, что, наверное, чувствуют обычные люди, когда смотрят на шиноби. Холодок по спине. Мысль, которую не хочется додумывать: «Там что-то есть, а я этого не вижу».

Внизу мальчик сидел на земле и смеялся, закрыв лицо руками. Потом смех стих. Потом мальчик долго лежал на спине, глядя вверх. Прямо на Итачи, но не видя его, думая о своём.

Потом встал, отряхнулся, подобрал острогу и, пошатываясь, побрёл домой.

* * *

Когда Наруто ушёл, Итачи спрыгнул с ели.

Он подошёл к тому месту, где стоял мальчик. Опустился на колено. На земле, среди тёмных игл, лежали две половинки кленового листа.

Он взял их и сложил вместе. Они сошлись идеально. Ни одна жилка не была смята, ни один край не был надорван. Срез был таким гладким, что, когда Итачи провёл по нему пальцем, ему показалось, что он трогает стекло. Он видел срезы самых острых клинков в деревне. Видел, как режет чакра ветра. Ни один клинок, ни одна техника не оставляла такого среза.

Он поднял глаза. Туда, где мальчик стоял с раскинутыми руками. Пустой воздух. Сумерки. Еловые лапы. Ничего.

Итачи достал блокнот. Открыл. Взял кисть.

«Объект тренировался в лесу. Отрабатывал контроль чакры. Без происшествий».

Он долго смотрел на эту строчку. Потом закрыл блокнот.

Две половинки листа он сложил и спрятал во внутренний карман жилета, туда, где у шиноби хранят то, что не должен видеть никто.

Он знал, кто читает отчёты о Наруто Узумаки, кроме Хокаге. Знал, у кого в АНБУ есть свои глаза и уши. Знал, что на одном из совещаний уже звучали слова «сосуд» и «контроль», и что звучали они из уст человека с перебинтованным лицом, который никогда ничего не забывал.

Если этот человек узнает, что шестилетний джинчурики умеет резать воздух чем-то, чего не видит даже Шаринган...

Итачи поднялся и одним прыжком вернулся на ветку. Деревня внизу зажигала огни. Где-то там, в квартире на третьем этаже с дырявым потолком, мальчик, наверное, уже промывал порезанный палец и улыбался, как дурак.

Где-то там, в квартале Учиха, его ждал младший брат, которому он обещал помочь с метанием сюрикенов. И отец, который в последнее время всё чаще говорил о клане и о «несправедливости» таким тоном, от которого у Итачи холодели руки.

Итачи посмотрел на свои пальцы. Обычные пальцы шиноби. Мозоли от рукояти. Шрам от первой миссии.

— Что же ты такое, Наруто Узумаки? — тихо спросил он у сумерек. Сумерки молчали.

А в квартире на третьем этаже, у окна, мальчик сидел с забинтованным пальцем и смотрел в темноту. Он больше не видел никаких точек. Но знал, что они есть. Где-то там, в ткани мира, тихо, тысячу лет.

И он знал, что может сделать свои.

Палец саднил. Наруто подул на него, поморщился и подумал, что всё это надо записать. Каждую мелочь. Сколько раз не получилось. Какой холод. Где игла. Потому что завтра он проснётся и решит, что ему приснилось, а записанное не приснится.

Тетради у него не было. Тетрадь стоила сто двадцать рё. Ему её продадут за сто восемьдесят.

Наруто вздохнул. Посмотрел на забинтованный палец. На тёмное окно.

— Ладно, — сказал он. — Куплю. Даже за сто восемьдесят.

На следующее утро Наруто проснулся с мыслью, что всё это ему приснилось.

Он лежал на спине, смотрел в дыру в потолке и боялся пошевелиться. Если пошевелиться, сон кончится по-настоящему. Если не шевелиться, можно ещё немножко побыть мальчиком, который умеет резать воздух.

Потом он поднял правую руку и посмотрел на указательный палец.

Там была повязка, грязная, криво намотанная из оторванного края простыни. Он размотал её. На подушечке пальца, поперёк, тянулась тонкая розовая линия. Уже почти зажившая: на нём всё заживало быстро. Но ровная. Такая ровная, будто её провели по линейке.

Не сон.

Наруто сел на кровати и засмеялся. Потом спохватился, зажал рот ладонью и посмотрел на окно. Ласка. Ласка могла слышать.

Он подумал немного. Потом слез с кровати, подошёл к окну, раздвинул пыльные занавески и помахал крыше напротив.

Крыша ничего не ответила. Но Наруто был уверен, что его увидели.

* * *

Он завёл тетрадь.

Тетрадь стоила сто восемьдесят рё вместо ста двадцати, но Наруто купил её не торгуясь. На обложке вывел кривыми иероглифами: «Книга правил». Подумал и добавил ниже, мелко: «Секретно. Не читать». Ещё подумал и зачеркнул: если кто-то найдёт тетрадь с надписью «секретно», он её точно прочитает. Вместо этого написал: «Рецепты».

Так у него появилась тетрадь рецептов, в которой не было ни одного рецепта.

Первая страница выглядела так:

«Правило 1. Точку можно сделать. Холодом изнутри, не теплом.

Правило 2. Точек можно сделать две. Между ними можно натянуть нить.

Правило 3. Нить режет. ОСТОРОЖНО!!!»

Он подчеркнул «осторожно» три раза. Палец всё ещё помнил.

* * *

Каждый день теперь шёл по одному порядку.

Утром циркуляция: тепло по телу, от живота в руки, в ноги, обратно. Час, иногда два. Это он делал и раньше, но теперь понял, зачем. Чем лучше слушалось тепло, тем легче было найти под ним ту, другую вещь. Холодную. Острую. Иглу.

Потом рынок, если нужно было. Потом лес.

В лесу он нашёл новое место. Старая поляна у ручья была слишком открытой: там его могла увидеть не только Ласка. Новое место было глубже, за оврагом, в кольце старых буков, где земля была мягкой от листьев, а свет падал пятнами. Там он и проводил опыты.

Слово «опыты» он вычитал в книге «Основы шиноби», в главе про яды. Оно ему понравилось. Звучало по-взрослому.

* * *

Первый опыт был про время.

Он сделал точку. Одну, правой рукой, на уровне глаз. На это ушло меньше сил, чем в первый раз: игла внутри теперь откликалась быстрее, будто запомнила дорогу. Точка повисла в воздухе, белая, дрожащая.

Наруто отвёл руку и начал считать.

— Раз. Два. Три...

На «семь» точка задрожала сильнее. На «девять» погасла.

Он записал: «Одна точка — девять».

Сделал снова. На этот раз не просто считал, а держал её. Думал о ней, как думают о чашке с водой, которую несут по лестнице. Не отпускал вниманием ни на миг.

Тридцать один.

Он сел на землю и вытер лоб. Записал: «Если думать о ней — тридцать один. Если не думать — девять. Значит, точка держится на мне. На голове. Не на чакре».

Он посмотрел на эту строчку и вдруг почувствовал гордость. Он сам до этого додумался. Без книги.

К концу недели одна точка держалась у него две минуты. К концу месяца — почти пять. Но только если он не отвлекался. Стоило услышать хруст ветки за спиной, подумать о голоде, о рыбе, о том, что сказала тётка на рынке, и точка гасла, как свечка на сквозняке.

«Правило 4. Точка живёт, пока я про неё помню».

* * *

Второй опыт был про место.

Он сделал точку и отошёл от неё на шаг. Точка осталась на месте. Он отошёл на два шага. Осталась. На три.

На четвёртом шаге она погасла. Не задрожала, а сразу, будто нитка, на которой она держалась, лопнула.

Он пробовал снова и снова, разными способами. Боком. Спиной. Медленно. Бегом. Каждый раз одно и то же: три шага, может, три с половиной. Дальше точка умирала.

«Правило 5. Дальше трёх шагов не уходить».

Потом он попробовал другое. Сделал точку и сам остался на месте, но стал её... толкать. Мысленно. Как толкают пальцем пуговицу на столе.

Точка не сдвинулась ни на волос.

Он давил на неё, пока не потемнело в глазах, пока снова не потекла кровь из носа. Точка висела, где висела. Спокойная. Упрямая. Будто прибитая гвоздём к самому воздуху.

Он сел, запрокинул голову, зажал нос рукавом и долго думал.

Потом записал: «Правило 6. Точку нельзя двигать. Она не в воздухе. Воздух двигается, а она нет. Она в чём-то, что под воздухом».

Он не знал, как назвать то, что «под воздухом». Он вспомнил то, что почувствовал, когда первый раз коснулся радужной точки. Ткань. Шов. И написал в скобках, совсем мелко: «(в ткани?)».

* * *

Третий опыт был самым страшным. Он был про то, где точку сделать нельзя.

Сначала он попробовал сделать её в стволе бука. Просто прижал палец к коре и потянулся иглой внутрь, в дерево.

Игла не пошла. Это было похоже на то, как если бы он пытался проткнуть камень швейной иголкой: она упиралась, скользила, соскакивала. Дерево не пускало.

Тогда он сделал точку вплотную к коре, на волос от неё. Получилось. Значит, дело было не в том, что рядом дерево. Дело было в том, что внутри.

«Правило 7. Точку можно ставить только в пустое место. В воздух. Не в дерево, не в землю».

Потом он посмотрел на свою левую ладонь.

Он думал об этом несколько дней. Не хотел пробовать. Но ему нужно было знать. Ему нужно было знать, может ли он сделать точку внутри живого. Потому что если может...

Он прижал правый указательный палец к тыльной стороне левой ладони. Закрыл глаза. Нашёл иглу.

И потянулся внутрь себя.

Игла не просто не пошла. Она отскочила. Это было как прикоснуться к раскалённой плите: что-то дёрнуло его назад, резко, всем телом, и одновременно где-то глубоко-глубоко в животе огромное, тёмное, горячее, что жило там и о чём он старался не думать, шевельнулось и... зарычало?

Он не был уверен. Это длилось меньше мига.

Наруто отдёрнул руку и сидел, тяжело дыша, прижимая ладонь к груди. Сердце колотилось так, что болели рёбра.

Потом, когда руки перестали дрожать, он сделал ещё одну проверку. Последнюю. Поймал в траве жука, большого, чёрного, с рогом на голове. Посадил на ладонь. Жук недовольно шевелил лапками.

Наруто поднёс палец к жуку. Не к его телу. К воздуху в волоске от его спины. И попробовал сделать точку там, где через мгновение должен был проползти жук.

Точка встала. Жук пополз. Дополз до точки.

И обошёл её.

Не заметив. Не почувствовав. Просто его лапки пошли чуть-чуть в сторону, как вода обтекает камень. Наруто ахнул и попробовал снова, сделав точку прямо перед жуком. Жук опять обошёл.

Он отпустил жука в траву и долго сидел молча.

Потом записал. Медленно, старательно, самыми ровными иероглифами, какие умел:

«Правило 8. Точку нельзя ставить внутри живого. Ни в себе, ни в жуке. Живое её не пускает. И само её обходит, даже не зная о ней».

И ниже:

«Это хорошо».

Он долго не мог объяснить себе, почему написал «хорошо». Только много позже, когда ему было уже двенадцать и он впервые увидел, на что способна нить в настоящем бою, он понял. Если бы точку можно было поставить внутри живого, то нить между двумя такими точками... Ему не нужно было бы ни драться, ни думать, ни учиться. Ему достаточно было бы посмотреть на человека.

В шесть лет он этого ещё не понимал. Он просто почувствовал облегчение. Как будто кто-то очень мудрый уже позаботился о том, чтобы он не стал чудовищем.

* * *

Четвёртый опыт был про нить.

Это было самое интересное и самое опасное, и Наруто долго готовился. Он нарвал листьев, разных: тонких кленовых, толстых дубовых, жёстких, как кожа, листьев падуба. Принёс из дома лист бумаги, кусок старой тряпки, верёвочку, щепку, тонкую ветку, ветку потолще.

Потом сделал две точки. На ширину плеч, на уровне груди, параллельно земле. Потянул между ними нить.

Нить появилась сразу. Тонкая, едва видная, бледный штрих в воздухе, если смотреть под правильным углом. Звон в костях, высокий, чистый.

Он начал с листьев.

Кленовый лист, брошенный на нить, распался надвое без звука. Дубовый тоже. Падуб, жёсткий и глянцевый, распался тоже, но Наруто показалось, что нить на мгновение... дрогнула? Как будто ей пришлось чуть-чуть постараться.

Бумага. Раз, и две половинки.

Тряпка. Он не бросал её, а медленно опустил на нить, держа за края. Нить прошла сквозь ткань, как сквозь воздух. В руках остались два куска.

Верёвочка. Тоже.

Щепка. Он положил её поперёк нити и отпустил. Щепка упала двумя половинками, но в голове у Наруто будто кто-то щёлкнул пальцами, остро и неприятно.

Тонкая ветка, в палец толщиной. Он положил её на нить и надавил сверху.

Ветка вошла в нить, наполовину, и застряла. А потом обе точки задрожали, как в лихорадке, и в голове у Наруто взорвалось. Не больно даже, а ярко: белая вспышка, звон, от которого заложило уши. Обе точки погасли разом. Нить исчезла.

Он сидел на земле. Из носа текло. Ветка лежала перед ним, надрезанная до середины. Ровно надрезанная, как ножом.

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

«Правило 9. Нить режет тонкое. Листья, бумагу, ткань, верёвку. Щепку — еле-еле. Ветку — нет, и потом больно. Нить сильная, как я. Я пока слабый».

«Правило 10. Когда нить что-то режет — я чувствую. Как будто по мне провели».

Это последнее правило он записал позже, вечером, лёжа на кровати. Он вспоминал, как резались листья, бумага, верёвка, и понял, что каждый раз чувствовал это. Тонко, как прикосновение пёрышка, где-то на краю сознания. Он знал, что нити что-то коснулось, ещё до того, как видел это глазами.

Правило показалось ему не очень интересным. Подумаешь, чувствую. Он записал его просто потому, что записывал всё.

* * *

Было ещё одно открытие, которое он в тетрадь записывать постеснялся. Почти.

Вечером, дома, он резал огурец. Нож у него был тупой, старый, из приюта, и огурец под ним не резался, а мялся. Наруто посмотрел на нож. Потом на огурец. Потом на свои пальцы.

Он поставил две точки над разделочной доской. Низко, на высоте ладони. Натянул нить. И медленно, осторожно, как на тренировке с тряпкой, протолкнул под неё огурец.

Огурец распался на две половинки. Срез был такой гладкий, что блестел.

Наруто подвинул огурец на волосок. Протолкнул снова. Ломтик. Тонкий, прозрачный, как бумага. Ещё один. Ещё.

Через минуту на доске лежала горка ломтиков, таких тонких, что сквозь них было видно доску. Таких ровных, что их можно было складывать стопкой, как монеты. Наруто смотрел на них с восторгом. В лавке Тецу так резали только рыбу для богатых.

Он нарезал редьку. Нарезал тофу. Тофу разрезался так легко, что Наруто даже не почувствовал касания.

Потом он подумал, что яйцо, наверное, тоже можно разрезать ровно пополам. Красиво. Как в книжке с картинками.

Яйцо было сырое.

Он минут пять стоял над доской, глядя на две аккуратные половинки скорлупы и на то, что из них вытекло ему на штаны. Потом пошёл переодеваться.

Вечером, уже в кровати, он всё-таки открыл тетрадь и приписал на полях, мелко, сбоку, чтобы никто не принял за настоящее правило:

«Правило 10 с половиной. Огурцы резать можно. Сырые яйца нельзя».

* * *

Было и одиннадцатое правило. Его он записал после самого глупого опыта.

Он попробовал сделать три точки.

Две получились, как обычно. Он держал их, раскинув руки, и потянулся за третьей, перед собой, на уровне глаз. Игла нашла место. Ткань начала стягиваться в узелок.

Мир качнулся.

Наруто пришёл в себя на земле, лицом в листьях. Солнце сдвинулось на ладонь. Во рту было сухо, в голове гудело, как в пустом котле, по которому ударили палкой. Из носа натекла лужица крови. Он не помнил, как упал.

С трудом сел. Огляделся. Точек не было. Конечно.

Где-то наверху, в буковых ветвях, ему послышался шорох. Как будто кто-то, кто приготовился спрыгнуть, передумал.

Он не стал смотреть вверх. Он просто вытер лицо, достал из-за пазухи тетрадь и написал дрожащей рукой:

«Правило 11. Три точки нельзя. Пока».

Слово «пока» он подчеркнул.

* * *

Сломанное слово

В тот день, когда он вернул в библиотеку «Основы шиноби», старик Харуки встретил его у шкафа со списанными книгами.

— Прочитал? — спросил он.

— Два раза, — сказал Наруто. — Нет, три. Там про рис очень правильно.

Старик засмеялся. Смех у него был хриплый, как кашель.

— Что возьмёшь теперь?

Наруто подумал. Он думал об этом всю дорогу до библиотеки. Ему нужна была не книга про чакру, не книга про техники. Ему нужно было слово. Он не знал, как назвать то, что делал, и это его мучило. У каждой техники в книге было имя. А у его — нет. Это было неправильно. Как будто то, что у него было, не совсем настоящее, раз у него нет имени.

— Мне нужна книга со словами, — сказал он. — Где все слова. И что они значат.

Брови Харуки поползли вверх.

— Словарь?

— Да. Старый. Где старые слова тоже есть.

Старик долго смотрел на него. Потом молча ушёл куда-то вглубь стеллажей и вернулся с толстенной книгой в тёмно-синем переплёте, потёртом на углах до картона. Он положил её на стол перед Наруто, и стол скрипнул.

— «Словарь древних и благородных слов», — сказал он. — Его никто не берёт уже лет тридцать. Можешь держать сколько хочешь. Только не урони на ногу: она весит, как Чоза Акимичи после обеда.

Наруто не знал, кто такой Чоза Акимичи, но на всякий случай кивнул.

* * *

Он искал три вечера подряд.

Он не знал, что ищет, поэтому просто листал и читал. Многие слова были непонятными, многие иероглифы он не знал. Но он искал слова про то, что связывает. Про нитки. Про узлы. Про швы.

«Ито» — нить. Просто нить. Скучно.

«Нуи» — шов. Шитьё. Ближе, но тоже не то.

«Кидзуна» — связь между людьми, узы. Красивое слово. Он задержался на нём, перечитал. «Нерушимая связь между близкими людьми». Ему почему-то стало грустно, и он перевернул страницу.

А на четвёртый вечер он нашёл.

«結び, мусуби.

1. Узел; завязывание узла.

2. Соединение, связь, союз.

3. Завершение, окончание (напр., «мусуби» письма).

4. (Древн.) Божественная сила, связующая и порождающая всё сущее. В старых преданиях: невидимые узлы, которыми боги скрепили небо и землю».

Наруто перечитал это пять раз. Потом шесть.

«Невидимые узлы, которыми боги скрепили небо и землю».

Он вспомнил радужную точку над ручьём. Точку между елями. То, что почувствовал, когда коснулся её: весь мир — ткань. И под пальцем — узелок, место, где её стянули.

Он не знал, правда ли это. Он не знал, бывают ли боги. Но слово подходило. Оно садилось на то, что у него было, как ладонь в перчатку.

Он взял тетрадь «Рецепты» и на первой странице, над всеми правилами, большими иероглифами, самыми красивыми, какие мог, вывел:

«МУСУБИ»

И долго сидел, глядя на это слово.

У его силы теперь было имя.

* * *

Харуки забрал у него словарь через месяц.

— Нашёл, что искал? — спросил старик, взвешивая книгу на руках.

— Ага.

— А что искал-то?

Наруто подумал, как ответить. Врать старику не хотелось. Старик был хороший.

— Название, — сказал он. — Для игры. Я придумал игру. И ей нужно было название.

Харуки посмотрел на него очень внимательно. Его выцветшие глаза на мгновение стали острыми, совсем не стариковскими. Такими, наверное, они были когда-то давно, когда на его поясе ещё висел не пустой чехол.

— Хорошее название? — спросил он.

— Очень.

— Ну, тогда береги его, — сказал старик. — Игры с хорошими названиями живут долго.

* * *

Шисуи

Итачи Учиха сидел на крыше храма Нака, свесив ноги над пустой улицей квартала Учиха. Внизу было тихо: поздний вечер, фонари ещё не зажгли. Рядом с ним, подтянув одно колено к подбородку, сидел Шисуи.

Шисуи Учиха был на три года старше и единственный человек в клане, с которым Итачи мог молчать. Сегодня они молчали уже полчаса.

— Можно вопрос? — сказал наконец Итачи.

— Ты всегда можешь задать вопрос. — Шисуи улыбнулся. — Ты просто никогда не задаёшь.

— Может ли существовать техника, которую не видит Шаринган?

Улыбка Шисуи медленно погасла. Он посмотрел на Итачи сбоку, долго и внимательно.

— Гендзюцу более сильного Шарингана, — сказал он наконец. — Мангекё. Некоторые пространственные техники, может быть. Если они быстрее, чем глаз. — Он помолчал. — Но ты не об этом.

— Не об этом.

— Ты видел что-то.

Итачи смотрел на крыши внизу.

— Ты видел что-то, чего не увидел, — поправился Шисуи. Он вообще понимал Итачи лучше, чем кто-либо. — Результат без причины.

— Да.

Итачи сунул руку во внутренний карман жилета, туда, где у шиноби хранят то, что не должен видеть никто, и достал две половинки кленового листа. Шисуи был единственным, кому можно. Итачи положил их на черепицу между ними, срезами друг к другу.

Шисуи взял одну. Поднёс к глазам. В сумерках у него в зрачках на миг вспыхнул красный и погас.

— Ровно, — сказал он. — Ни одной рваной жилки. Кунай так не режет, кунай мнёт край. И не ветер: ветер оставляет бахрому. — Он провёл ногтем по срезу. — А тут как будто лист просто перестал быть одним.

— Я сидел на ветке прямо над ним, — сказал Итачи. — Лист пролетел у него между рук и распался надвое. Я сразу открыл Шаринган. Ни чакры, ни проволоки, ни ветра, ни печатей. Пустой воздух.

— Пустой воздух, — повторил Шисуи.

— Я видел, что лист разрезан. Чем, не видел.

Шисуи долго вертел половинку листа в пальцах. Потом положил её обратно, к другой, так, что края сошлись, и лист снова стал целым. Почти.

— Опасное? — спросил он.

Итачи вспомнил мальчика в ельнике, сидящего на земле и смеющегося сквозь слёзы. Вспомнил, как мальчик упал лицом в листья, пытаясь сделать что-то, и как он сам, Итачи, едва не спрыгнул с ветки, чтобы подхватить его.

— Пока нет, — сказал он. — Пока это просто... ребёнок, который играет.

— Чей ребёнок?

Итачи не ответил. Шисуи и не ждал ответа. Он отвернулся и посмотрел на квартал внизу, на тёмные крыши, на герб клана, нарисованный на каждой стене. Красно-белый веер. Учива.

— Знаешь, что я думаю? — сказал Шисуи. — Если в этом мире появилось что-то, чего не видит Шаринган, то клан Учиха больше не самый зоркий в Конохе. Отец бы сказал, что это угроза. Старейшины сказали бы, что это надо найти и изучить. А Данзо... — Он поморщился. — Данзо сказал бы, что это надо забрать.

— А ты? — спросил Итачи.

Шисуи пожал плечами.

— А я бы помолился, чтобы хозяин этой техники вырос хорошим человеком. И был на нашей стороне. — Он помолчал. — На стороне деревни, я имею в виду. Не клана. Деревни.

Итачи кивнул.

Он собрал половинки листа с черепицы и убрал обратно в карман. Он не сказал Шисуи, что «хозяин» сейчас, наверное, сидит в своей квартире с дырявым потолком и при свете огарка пишет в тетради с надписью «Рецепты». Не сказал, что каждый день в его отчётах значится «без происшествий». Не сказал, что этот лист лежит у него в кармане уже месяц и что он сам не понимает, почему не выбросит его.

Он просто сидел рядом с другом над кварталом Учиха, в котором всё чаще по ночам горел свет в доме главы клана, и думал о том, что если Шисуи прав, то мир скоро станет очень сложным.

— Кстати, — сказал Шисуи, не поворачивая головы. — Если этот твой загадочный ребёнок с загадочной техникой когда-нибудь научит ей и тебя, научи и меня. А то мне обидно. Самый быстрый шиноби Конохи, а режу хлеб, как все.

— Он не учит, — сказал Итачи.

— Значит, будем дружить, пока не научит, — решил Шисуи. И зевнул.

* * *

Сон

В ту ночь Наруто приснился сон. Первый сон, который он запомнил.

Он стоял в воде. Тёплой, по щиколотку, тёмной. Вокруг был длинный коридор с каменными стенами, мокрыми, покрытыми трубами. Трубы капали. Где-то далеко капала вода, гулко, ровно, как часы.

Он пошёл вперёд. Не потому что хотел, просто ноги шли сами.

Коридор кончился, и он оказался в огромном зале. Таком огромном, что потолка не было видно, только темнота. А посреди зала стояла решётка. Огромная, от пола до темноты, из толстых чёрных прутьев. На решётке, на уровне, где у двери был бы замок, висела полоска бумаги с одним иероглифом.

«Печать».

За решёткой было темно. И жарко. Жар шёл оттуда волнами, как от печки, и вода у ног Наруто становилась всё теплее.

Он подошёл ближе. Он не боялся. Во сне не всегда боишься.

В темноте за решёткой открылись глаза.

Огромные. Каждый больше, чем вся его квартира. Красные, с узкими звериными зрачками. Они смотрели на него сверху вниз, из самой глубины, и в них не было ничего хорошего. Ничего человеческого. Только старая, древняя, выжженная до дна ненависть.

Наруто остановился.

А потом голос сказал. Голос был везде: в воде, в стенах, в его собственных костях. Низкий, рокочущий, как обвал в горах.

— Ты видишь швы.

Наруто не ответил. Не мог.

Глаза за решёткой сузились. Наклонились ниже, ближе, так что их жар обжёг ему лицо.

— Ты видишь швы, — повторил голос, и в нём было что-то, кроме ненависти. Что-то, чего Наруто тогда не понял. Узнавание? Удивление? Старая, очень старая боль? — Как он.

— Кто? — спросил Наруто. Голос у него был тонкий, детский, и эхо разнесло его по залу. — Как кто?

Глаза смотрели на него ещё долго.

Потом в темноте блеснули зубы. Огромные, белые, острые. Это могло быть улыбкой. А могло и не быть.

— Проснись, щенок.

* * *

Он проснулся.

Квартира. Ночь. Дыра в потолке, в которой стояли звёзды. Сердце колотилось. Простыня была мокрой от пота.

Наруто лежал неподвижно и смотрел в потолок.

«Как он», — сказал голос.

Он не знал, кто «он». Он не знал, чей это был голос. Он не знал, что за решётка, что за глаза, что за зал. Но он помнил то, что почувствовал там, во сне, когда стоял перед решёткой. Тот же жар, который он чувствовал в животе во время циркуляции. Под своей свечкой. Глубоко-глубоко.

Огромное. Горячее. Тёмное. Не его.

Он медленно положил ладонь на живот.

Под ладонью было тепло. Обычное тепло. Ничего странного.

Наруто лежал так до самого рассвета, не закрывая глаз. А утром встал, взял тетрадь «Рецепты» и долго держал над ней кисть.

Потом написал:

«Правило 12. Внутри меня кто-то есть. Он тоже видит».

И не стал ничего подчёркивать.

Десятое октября в Конохе было днём памяти.

Наруто не знал этого, пока ему не исполнилось шесть. В приюте этот день был просто днём, когда воспитательницы ходили с красными глазами, а обед был ещё хуже, чем обычно. А в шесть, когда он уже почти год жил в собственной квартире, он вышел утром на улицу и не узнал деревню.

На каждом доме висели белые фонари. На площади у башни Хокаге стояли столы с цветами и курильницами, и люди в тёмной одежде подходили к большому камню с выбитыми именами, клали цветы, молились, плакали. Звонил колокол. Медленно, тяжело, раз в минуту.

Наруто стоял в толпе и смотрел, как плачет женщина у камня. Ему хотелось подойти и спросить, что случилось. Может, помочь.

А потом женщина обернулась, увидела его, и её лицо изменилось так, что Наруто отступил на шаг.

— Ты, — сказала она. Не громко. Даже тихо. — Как ты смеешь. Сегодня. Здесь.

Люди начали оборачиваться. Шёпот побежал по толпе, как огонь по сухой траве. Кто-то сказал: «Уберите его». Кто-то сказал хуже, и Наруто убежал.

Позже, в библиотеке, он узнал, что десятого октября на Коноху напал Девятихвостый Лис. Что погибли сотни людей, и Четвёртый Хокаге отдал жизнь, чтобы победить чудовище. Он прочитал это два раза. А потом закрыл книгу и долго сидел, глядя в стол.

Потому что десятое октября было ещё и его днём рождения.

Об этом никто не знал. Он сам узнал случайно, увидев дату на своей бумаге в кабинете директора приюта. Никто его никогда не поздравлял. А с тех пор как он прочитал про Лиса, ему казалось, что это не совпадение. Что он как-то связан с той ночью. Чем-то плохим.

Поэтому десятого октября он уходил в лес до рассвета и возвращался затемно.

* * *

В тот год, когда ему исполнилось семь, он развёл костёр на старой поляне у ручья. Поймал двух рыб, пожарил. Съел одну, а вторую положил на камень рядом, сам не зная зачем.

Из деревни доносился колокол.

— С днём рождения, — сказал Наруто ручью. Тихо, чтобы не услышала Ласка, если она сегодня там, наверху. — Мне семь.

Ручей ничего не ответил. Зато ответила сосна.

Сверху, с её ветвей, с треском, руганью и дождём сухих иголок свалился человек. Он пролетел метра четыре, перевернулся в воздухе, попытался приземлиться на ноги, приземлился на одну, поскользнулся на мокром камне и с громким плеском сел прямо в ручей.

Наруто застыл с палочкой в руке.

Человек сидел в воде по пояс. Парень лет четырнадцати, черноволосый, с растрёпанной чёлкой и широким весёлым лицом. В тёмной рубашке с высоким воротом, на спине которой был вышит красно-белый веер. Он посмотрел на свои мокрые штаны. Потом на Наруто. Потом снова на штаны.

— Ну, — сказал он задумчиво. — Это было не по плану.

— Шисуи, — раздался другой голос, спокойный и тихий. — Я же говорил, что ветка гнилая.

Из-за деревьев вышел второй. Младше, тоньше, лет двенадцати. С длинными чёрными волосами, собранными в хвост, и с двумя тонкими линиями под глазами, как следы от слёз. На его рубашке был тот же веер. Он остановился у края поляны и посмотрел на Наруто тёмными внимательными глазами.

— Ты говорил, что ветка «может быть» гнилая, — возразил Шисуи, поднимаясь из воды. С него текло. — «Может быть» — это не «гнилая». Это пятьдесят на пятьдесят. Я рискнул.

— Ты проиграл.

— Я проиграл достойно.

Наруто медленно положил палочку. Отодвинулся от них по камню. Это было его место. Его ручей. Никто никогда сюда не приходил.

Сейчас они его увидят, подумал он. Увидят волосы, полоски на щеках. И лица у них станут, как у всех. А потом они скажут: «А, это ты». И уйдут. Или скажут, чтобы ушёл он.

Шисуи выжал край рубашки, поднял голову и увидел костёр. И рыбу на камне.

— О, — сказал он, и его лицо расплылось в улыбке. — Еда.

* * *

— Мы тут тренируемся, — объяснил Шисуи через пять минут, сидя у костра и вытянув к огню мокрые ноги. — Ну, иногда. Когда в квартале слишком шумно. А у тебя тут хорошо. Тихо. Рыба. — Он покосился на камень. — Это чья рыба, кстати?

— Ничья, — сказал Наруто. — Ну... можешь съесть.

— Правда? — Шисуи уже ел. — Ты отличный человек. Как тебя зовут, отличный человек?

Наруто помедлил. Вот сейчас всё и кончится.

— Наруто, — сказал он. — Узумаки Наруто.

Он смотрел на их лица и ждал.

— Наруто, — повторил Шисуи с полным ртом. — Как в рамене? Кружочек с завитушкой? Отличное имя. Вкусное. Я Шисуи. Учиха Шисуи. А этот мрачный тип — Итачи.

— Я не мрачный, — сказал младший.

— Ты мрачный с рождения. Тебя акушерка испугалась.

Младший ничего не ответил. Он сел у костра напротив Наруто, на тот самый камень, где лежала рыба, и Наруто заметил, что сидит он очень прямо, очень спокойно, будто привык сидеть так часами. И что смотрит он на Наруто не так, как все. Без страха. Без злости. Просто смотрит, внимательно.

— Итачи? — переспросил Наруто. — Это же значит «ласка».

Шисуи поперхнулся рыбой.

Он кашлял долго, до слёз, хлопая себя по груди, и Наруто испугался, что он подавился костью. Итачи постучал его по спине. Один раз. Довольно сильно.

— Извини, — выдавил наконец Шисуи, вытирая глаза. — Не в то горло. Да, «ласка». А что?

— Ничего, — сказал Наруто. — Просто у меня есть знакомая Ласка.

— Да ну? — Шисуи вдруг очень заинтересовался. Даже придвинулся. — И какая она, твоя Ласка?

Итачи смотрел в огонь.

— Ну... — Наруто подумал. — Она в маске. Белой, с красными полосками. Она за мной следит. Ну, охраняет, наверное. Она из АНБУ. Она всё время на крышах сидит или на деревьях. Я её почти не вижу, но я знаю, что она там.

— Следит, значит, — сказал Шисуи. Его губы как-то странно дёргались. — И что, хорошая?

— Хорошая, — уверенно сказал Наруто. — Она мне точильный камень оставила. Вот. — Он достал из-за пазухи серый гладкий камень и показал. — Она, наверное, скучная, потому что всё время сидит и молчит. Но хорошая.

Шисуи издал звук, похожий на то, как если бы чайник пытался не засвистеть. Отвернулся. Плечи у него тряслись.

— Скучная, — повторил он сдавленным голосом. — Ты слышал, Итачи? Скучная.

— Слышал, — сказал Итачи. Голос у него был совершенно ровный.

— Чего он смеётся? — спросил Наруто.

— У него нервы, — сказал Итачи. — После падения.

* * *

Колокол в деревне ударил снова. Шисуи перестал смеяться и посмотрел в сторону Конохи.

— Сегодня же праздник, — сказал он. — Ну, не праздник. День памяти. Все там. А ты чего тут один?

Наруто пожал плечами. Посмотрел в огонь.

— Мне там не надо быть, — сказал он.

— Почему?

Он не ответил. Шисуи посмотрел на Итачи. Итачи посмотрел на Наруто. И что-то такое было в его взгляде, что Наруто вдруг сказал. Сам не зная почему. Может быть, потому что они были первыми за всю его жизнь, кто сел с ним у одного костра.

— У меня сегодня день рождения, — сказал он очень тихо. — Мне семь. Никто не знает. Ну, теперь вы.

Стало тихо. Только ручей шумел и трещал костёр.

Наруто сжался. Сейчас они скажут что-нибудь. Или не скажут ничего, что ещё хуже.

Шисуи встал.

— Подожди здесь, — сказал он и исчез.

Не убежал и не ушёл, а именно исчез: только что стоял, а в следующий миг на его месте закружились сухие листья, взметнулись и медленно опали. Наруто открыл рот.

— Это шуншин, — сказал Итачи. — Техника мерцания тела. Шисуи лучший в деревне. Его даже прозвали «Мерцающим».

— Куда он...

— Сейчас вернётся.

Итачи развязал свой подсумок. Достал свёрток из бамбуковых листьев, перевязанный бечёвкой. Положил его перед Наруто на камень.

— Что это?

— Мой обед. Мама положила. — Итачи помолчал. — С днём рождения, Наруто.

* * *

Внутри были онигири. Три штуки. Белые рисовые треугольники, аккуратно обёрнутые полосками морской капусты. Один был с маленькой красной сливой сверху. Настоящие, домашние, такие, какие он видел только в чужих коробках для обеда в руках у чужих детей.

Наруто смотрел на них и не мог пошевелиться.

А потом листья на поляне снова закружились, и посреди них появился Шисуи. Запыхавшийся, с горящими глазами, держа в одной руке три палочки данго, в другой маленькую свечку, а под мышкой бутылку лимонада.

— Так, — сказал он. — Торта не было. Лавка закрыта, траур. Но старик Казу на углу меня любит, и вот. — Он воткнул свечку прямо в верхний шарик данго, щёлкнул пальцами, и на свечке вспыхнул огонёк: крошечная техника огня, такая маленькая, что казалась фокусом. — Загадывай желание. Быстро, пока не растаяло.

Наруто смотрел на свечку.

Он видел такие через окна. Чужие свечки, на чужих тортах, перед чужими детьми. Дети закрывали глаза, что-то шептали и дули. И все вокруг хлопали.

— Я не знаю как, — сказал он. Голос дрожал. — Я никогда...

— Закрываешь глаза, — сказал Итачи тихо. — Думаешь, чего хочешь больше всего. Не говоришь вслух. Дуешь.

Наруто закрыл глаза. Он не знал, чего хочет больше всего. Еды? Чтобы на рынке не обманывали? Чтобы женщина у камня не смотрела так? Чтобы найти ещё одну радужную точку?

А потом понял. «Чтобы они пришли ещё раз», — подумал он и дунул.

* * *

Он плакал, хотя не хотел. Он изо всех сил не хотел, сжимал зубы, тёр глаза кулаком, но слёзы текли всё равно, капали на онигири, на данго. Он ел и плакал, и всё было солёным.

Шисуи не говорил ничего. Итачи тоже. Они просто сидели рядом, у костра. Не торопили. Не утешали. Не уходили. Это было лучше любых слов.

Когда Наруто доел второй онигири и наконец смог дышать, он вытер нос рукавом и посмотрел на третий. С красной сливой.

— У тебя есть младший брат? — спросил он у Итачи. — Ты сказал «мама положила». Значит, у тебя есть мама. А братья есть?

— Есть. Саске. Ему тоже семь. Летом исполнилось.

— Он хороший?

— Он лучший. — В голосе Итачи в первый раз прозвучало что-то тёплое. — Упрямый. Громкий. Всё время хочет меня догнать. Я обещал научить его одной технике, а он ждёт уже три месяца. Я всё время занят.

— Чем занят?

— Учёбой, — сказал Итачи. — Делами клана.

Шисуи рядом очень внимательно разглядывал свою палочку от данго.

Наруто подумал. Потом аккуратно завернул третий онигири обратно в бамбуковые листья.

— Это для Саске, — сказал он и протянул свёрток Итачи. — Раз ты занят и не учишь его. Пусть хоть онигири поест.

Итачи очень долго смотрел на свёрток в его руках. Потом взял.

— Я передам, — сказал он тихо.

* * *

Они просидели у ручья до вечера.

Шисуи оказался самым смешным человеком, какого Наруто встречал. Он рассказывал истории про клан, про учителей, про то, как однажды на спор пробежал всю деревню по крышам за минуту и случайно упал в бочку с соевым соусом. Итачи иногда тихо поправлял: «Это было за две минуты», «Это была бочка с водой», «Ты не падал, тебя столкнули». Шисуи делал вид, что не слышит.

Потом Шисуи научил его игре.

— Простая игра, — сказал он, поднимаясь и отряхивая штаны, которые уже высохли у костра. — Я стою здесь. Ты пытаешься до меня дотронуться. Если дотронешься — я тебе куплю рамен. Любой. Самый большой.

Наруто бросился сразу. Шисуи исчез и появился у него за спиной. Наруто развернулся, прыгнул. Шисуи исчез снова, теперь слева. Наруто метнулся влево, Шисуи был справа. Наруто бегал по поляне, пока у него не закружилась голова, а Шисуи мерцал вокруг, как светлячок, и смеялся.

Наруто упал на траву, тяжело дыша.

— Нечестно, — выдохнул он. — Ты слишком быстрый.

— Неправда, — сказал Шисуи, садясь рядом на корточки. Он даже не запыхался. — Знаешь, в чём секрет? Я не такой быстрый, как ты думаешь. Я просто всегда оказываюсь там, куда ты не смотришь.

Наруто поднял голову.

— Быстро бегать мало, — сказал Шисуи. Его весёлое лицо на миг стало серьёзным. — Надо ещё оказаться там, куда противник не смотрит. Запомнил?

— Запомнил, — сказал Наруто. И запомнил на всю жизнь.

* * *

Когда солнце коснулось верхушек сосен, они ушли.

— Мы тут часто бываем, — сказал Шисуи на прощание, взъерошив Наруто волосы. — Если что, приходи. Только рыбу больше не жарь, я в следующий раз сам наловлю. А то ты мне всё отдаёшь, у меня совесть.

— У тебя нет совести, — сказал Итачи.

— Вот видишь, Наруто, как он со мной разговаривает? А я его в академии на себе таскал.

Они ушли в сосны, и смех Шисуи ещё долго был слышен, пока не стих.

Наруто остался один. Костёр догорал. Ручей шумел.

Он сидел, обхватив колени, и смотрел туда, где они исчезли. Где-то в деревне всё ещё звонил колокол. Но Наруто его почти не слышал.

У него был день рождения. Настоящий. Со свечкой.

Он поднял голову и посмотрел наверх, на ветки сосен. Где-то там, наверное, сидела Ласка. Ласка сегодня видела всё.

— Ласка, — сказал он шёпотом. — У меня сегодня были гости.

Сосны молчали. Но Наруто был уверен: Ласка рада за него.

* * *

Через месяц

Итачи пришёл один, в начале ноября, когда первый иней лёг на траву у ручья.

Наруто заметил его издалека и вскочил. За этот месяц они встречались четыре раза. Иногда вдвоём с Шисуи, иногда Шисуи приходил один и они ловили рыбу, а однажды пришёл только Итачи, сел на камень, полчаса молча смотрел, как Наруто тренирует циркуляцию, сказал «у тебя хорошая концентрация» и ушёл. Наруто потом весь вечер ходил гордый.

Сегодня Итачи был другим. Сосредоточенным. Он сел у ручья и долго молчал, глядя на воду.

— Наруто, — сказал он наконец. — Можно я тебе кое-что скажу? Только тебе.

— Конечно.

— В начале лета я тренировался в старом ельнике за оврагом. Один. И видел тебя.

У Наруто внутри всё оборвалось.

— Я видел, как ты стоял с раскинутыми руками, — продолжал Итачи спокойно. — Как у тебя шла кровь из носа. И видел лист. Кленовый. Он упал с ветки и распался надвое в воздухе. Прямо между твоих рук.

Наруто молчал. Сердце колотилось где-то в горле.

— Это ветер, — сказал он наконец. Голос дрожал. — Я научился ветру. Из книги.

— В тот вечер не было ветра, — спокойно сказал Итачи. — И чакры ветра тоже не было. Я бы увидел.

Он повернулся к Наруто. И его глаза изменились.

Тёмные зрачки вспыхнули красным. Вокруг них проступили чёрные точки, похожие на запятые. Три в каждом глазу.

— Это Шаринган, — сказал Итачи. — Глаз клана Учиха. Он видит чакру. Любую. Видит, как она течёт в людях, в деревьях, в техниках. Его невозможно обмануть. — Он чуть помедлил. — Почти невозможно.

Он моргнул, и глаза снова стали тёмными.

— Я смотрел на тебя Шаринганом, Наруто. Когда лист распался. Твоя чакра была в кончиках пальцев. А между пальцами была пустота.

Наруто чувствовал, как по спине стекает холодный пот.

— Я никому не говорил, — сказал Итачи. — И не скажу. Я спрашиваю не для того, чтобы кому-то рассказать.

— А для чего? — прошептал Наруто.

— Для тебя.

* * *

Итачи поднял с земли сухой лист, покрытый инеем, и повертел в пальцах.

— Послушай меня очень внимательно. То, что ты умеешь, не видит Шаринган. Значит, этого не видит никто. Ни один шиноби в этой деревне. Ни в любой другой. Ты понимаешь, что это значит?

Наруто медленно покачал головой.

— Это значит, что ты владеешь чем-то, от чего нет защиты. А в нашем мире есть люди, которые не остановятся ни перед чем, чтобы такое получить. Или чтобы уничтожить. Вместе с владельцем.

— Я... я не... это просто игра, — сказал Наруто. — Я режу листья.

— Сейчас — листья. А через пять лет? Через десять? Ты ведь тренируешься каждый день.

Наруто опустил голову.

— Первое, — сказал Итачи. — Никому не показывай. Никогда. Ни друзьям, ни учителям, ни тем, кто будет добр к тебе. Особенно тем, кто будет добр к тебе без причины.

— А ты? — спросил Наруто. — Ты же добр ко мне без причины.

Итачи посмотрел на воду.

— Мне тоже не показывай, — сказал он. — Особенно мне. Я не хочу знать, как это работает. Если я не знаю, меня нельзя заставить рассказать.

Наруто хотел спросить, кто может заставить Итачи что-то рассказать. Но посмотрел на него и не спросил.

— Второе. В тот вечер, когда ты ушёл, я спустился и подобрал половинки листа. Знаешь, что я увидел? Срез. Идеально ровный. Таких срезов не бывает. Ни от клинка, ни от ветра. Любой опытный шиноби, который найдёт такой лист, поймёт, что рядом было что-то необычное. Он не увидит, что именно. Но начнёт искать.

Наруто открыл рот. Он никогда об этом не думал. Листья, бумага, верёвочки. Десятки. Сотни. В буковой роще. Он бросал половинки там же, где резал.

— В буковой роще... — прошептал он. — Там же всё...

— Там чисто, — сказал Итачи. — Я видел, как кто-то в белой маске собирал твои обрезки, когда ты уходил. Каждый раз.

Наруто уставился на него.

— Ласка?

— Наверное, — сказал Итачи, глядя на воду. — Похоже, твоя Ласка за тобой убирает.

Наруто почувствовал, как горят уши. Ему стало стыдно и одновременно тепло. Ласка. Ласка видела. Ласка убирала, чтобы его не нашли. Ласка тоже ничего не сказала.

— Она правда хорошая, — сказал он тихо.

Итачи ничего не ответил.

— Шиноби не смотрит на оружие, Наруто, — сказал он. — Шиноби смотрит на раны. Если ты когда-нибудь будешь драться этим... делай так, чтобы раны были похожи на другие раны. Чтобы срез был похож на удар кунаем. Чтобы упавшее дерево было похоже на гнилое.

— Прятать не нить, — медленно сказал Наруто. — Прятать то, что она сделала.

Итачи посмотрел на него, и уголок его губ дрогнул.

— Ты быстро учишься.

* * *

— И третье, — сказал Итачи, поднимаясь. — Невидимое оружие опаснее всего не для врагов. Для того, кто им владеет. Никто не увидит, когда ты ошибёшься. Никто не остановит. Никто не скажет «хватит». Ты единственный, кто знает, где твоя нить. Значит, ты единственный, кто отвечает за всё, что она разрежет. Всегда. Даже если никто никогда не узнает.

— Это тяжело, — сказал Наруто.

— Да, — ответил Итачи. — Это очень тяжело.

Наруто показалось, что Итачи говорит не только о нём.

Итачи уже повернулся уходить, когда остановился.

— Ты придумал своей игре название?

Наруто подумал. Итачи сказал: «Мне тоже не показывай». Но название — это ведь не «как работает».

— Мусуби, — сказал он. — Это значит узел. И связь. И то, чем боги связали небо и землю.

Итачи долго стоял неподвижно.

— Хорошее название, — сказал он наконец. И что-то в его голосе было странным, будто ему стало больно. — Очень хорошее.

* * *

Онигири со сливой

Ещё в тот первый вечер, десятого октября, Итачи вернулся домой поздно.

Мать мыла посуду. Отец сидел в своём кабинете за закрытой дверью: в последнее время он сидел там почти каждый вечер, и из-за двери доносились тихие голоса других старших клана. Итачи не прислушивался. Он и так знал, о чём они говорят.

Саске сидел на энгаве, болтая ногами, и смотрел во двор, где стояла мишень для сюрикенов.

— Нии-сан! Ты обещал! Ты сказал, сегодня сюрикены! Я сам мишень поставил, вон, видишь? Я весь день ждал!

— Прости, Саске. — Итачи ткнул его двумя пальцами в лоб. — В другой раз.

— Ты всегда «в другой раз»! — Саске потёр лоб и надулся. И, как всегда, немного улыбнулся, сам того не замечая.

Итачи сел рядом и достал свёрток.

— Это тебе. От одного мальчика. Твоего ровесника.

Саске недоверчиво развернул бамбуковые листья. Онигири. С красной сливой.

— От какого ещё мальчика? Мама говорит, у чужих ничего брать нельзя. — Он понюхал онигири и откусил. — Ой. Это же мамины. Она тебе такие кладёт.

— Мамины. Я отдал ему свой обед. У него сегодня день рождения, и ему никто ничего не подарил. А он последний онигири отдал тебе. Сказал: «Раз брат тебя не учит, пусть хоть онигири поест».

Саске перестал жевать.

— Он что, про меня знает? Ты ему про меня рассказывал? — Он посмотрел на онигири, потом на брата. — Странный какой-то. Отдал свой подарок человеку, которого даже не видел. А как его зовут?

— Наруто.

— Наруто. — Саске повертел онигири, будто на нём могло быть написано что-то ещё. — Он в академии? Я его не знаю.

— Весной будет поступать.

— А он сильный?

Итачи вспомнил два ровных полукружия кленового листа.

— Да, — сказал он. — Он будет очень сильным.

Саске сразу выпрямился.

— Сильнее меня? Нии-сан, сильнее меня? Я лучше всех в классе кидаю, ты сам видел! Ну, почти лучше всех. Ну, когда ветра нет.

Итачи опять ткнул его пальцами в лоб.

— Вот и проверишь.

* * *

Когда дом уснул, в кабинете отца ещё горел свет.

Итачи проходил мимо, когда дверь открылась. Фугаку Учиха стоял на пороге: высокий, тяжёлый, в домашнем кимоно, с усталым лицом.

— Ты был у ручья, — сказал он. Это был не вопрос.

Итачи замер. Отец знал о его задании: глава клана и командир полиции должен был знать, куда клан посылает своих людей. Но Итачи думал, что о сегодняшнем дне отец не знает.

— Кто-то из полиции видел, как вы с Шисуи шли от леса, — сказал Фугаку. — А чуть раньше — как Шисуи покупал данго у Казу. В день траура. Со свечкой.

Итачи молчал. Фугаку долго смотрел на сына. Его лицо было неподвижным, как всегда. Но в глазах было что-то, чего Итачи давно в них не видел.

— Сын Кушины, — сказал Фугаку тихо. — Твоя мать с ней дружила. С самого детства. Ты знал?

— Знал, отец.

— Мать до сих пор хранит её письма. — Фугаку помолчал. — Клан не может открыто его опекать. Ты понимаешь почему. На нас и так смотрят как на тех, кто выпустил Лиса. Если Учиха будут рядом с джинчурики, скажут, что мы готовим его как оружие. — Он отвернулся. — Но полиция вправе следить за порядком. На рынке. На улицах. И у жилых домов, где течёт крыша.

Итачи поднял глаза.

— Отец...

— Я ничего не говорил, — сказал Фугаку. — И ты ничего не слышал. Иди спать.

Дверь закрылась. Итачи ещё долго стоял в тёмном коридоре. В последние месяцы он почти ненавидел этот кабинет, этот свет за дверью, эти голоса. Он знал, к чему ведут разговоры отца. Он знал, чем это может закончиться.

А сегодня отец, готовящий то, о чём Итачи боялся думать, приказал полиции чинить крышу сироте. Сыну подруги жены.

Итачи не знал, что с этим делать. Он просто запомнил.

* * *

Ночью он писал отчёт.

«10 октября. Объект провёл день в лесу. Рыбалка, костёр. Контактов нет. Без происшествий».

«Контактов нет». Он смотрел на эту фразу долго.

Это была правда. Ласка не вступала в контакт. Ласка сидела на ветке и смотрела. А у костра сидел Учиха Итачи, двенадцати лет, который тренировался неподалёку и случайно встретил мальчика. Два разных человека.

Мальчик назвал Ласку скучной. И хорошей. И рассказал Итачи, что Ласка за ним следит, глядя ему прямо в лицо.

Итачи никогда ещё не чувствовал себя таким лжецом. И никогда ещё ему не было так спокойно оттого, что он лжёт.

Он свернул отчёт и положил в футляр.

* * *

В подземелье Корня Данзо Шимура читал отчёты при свете свечи.

Месяц за месяцем. «Без происшествий». «Без происшествий». «Объект тренировался в лесу». «Без происшествий».

Он отложил последний лист и постучал пальцем по столу.

— Фу, подойди.

Из темноты вышел человек в маске Корня.

— Кто сейчас ведёт наблюдение за Девятым?

— Новичок АНБУ. Учиха Итачи. С весны.

— Мальчику семь лет. Он живёт один. В нём сидит Лис. Он тренируется каждый день, без учителя. И за полгода ни одного происшествия. Ни одного выброса чакры. Ни одной травмы. Ни одной странности. — Он поднял единственный открытый глаз. — А полиция Учиха за это время трижды наказала торговцев у его дома за «нарушение правил торговли». Ты веришь в такие совпадения, Фу?

— Нет, Данзо-сама.

— Я тоже. — Данзо выровнял стопку отчётов. — Слишком чисто. Либо мальчик что-то прячет от Учиха. Либо Учиха что-то прячут от нас. Либо Учиха прячут мальчика.

Он задул свечу.

— Пока ничего не делать. Смотреть внимательнее. И передай Яманаке, что мне скоро понадобится его помощь. Пора проверить, работает ли наш предохранитель.

Зимой Наруто открыл для себя качели.

Они висели во дворе у академии, на толстой ветке старого дуба. Простая доска на двух верёвках. Днём там всегда толпились дети: в академию ходили с шести-семи лет, и после занятий двор превращался в муравейник. Мальчишки кидались снежками, девчонки лепили кривых снеговиков, кто-то учился метать деревянные сюрикены в нарисованную мелом мишень на заборе.

Наруто ещё не учился в академии. Весной ему предстояло поступать, и он думал об этом каждый день, со страхом и нетерпением сразу. А пока он приходил во двор после обеда, садился на качели, когда они были свободны, и смотрел.

Смотреть было интересно. Он учился так же, как учился на рынке: глазами. Как мальчик постарше держит деревянный кунай. Как другой ставит ноги перед броском. Как девочка с розовыми волосами, вечно стоявшая в стороне, шевелит губами, повторяя названия печатей.

Подходить он не пытался. Он один раз попробовал, осенью, и мальчишки замолчали, как будто кто-то выключил звук. А потом один из них, рыжий и веснушчатый, сказал: «Мама говорит, с ним нельзя играть». И все разошлись.

Поэтому Наруто просто качался и смотрел. Качели скрипели. Снег падал. Было почти хорошо.

* * *

В тот день, в конце января, всё было почти как обычно. Только на качелях уже сидел кто-то. Мальчик лет восьми, крупный, в зелёной шапке с помпоном. Его звали Джиро, и он был из тех, кто бросал снежки сильнее всех. Рядом стояли ещё трое: рыжий, худой с длинным носом и девочка с косичками.

Наруто остановился у ограды. Не подошёл. Просто стоял, засунув руки в карманы.

— О, — сказал Джиро, заметив его. — Смотрите. Опять пришёл.

Остальные обернулись к ограде.

— Чего тебе? — спросил рыжий. — Качели заняты.

— Я подожду, — сказал Наруто.

— Не дождёшься, — сказал Джиро. — Это наши качели.

— Они общие.

— Были общие. — Джиро ухмыльнулся. — А теперь наши. Мама сказала, ты вообще не должен сюда ходить. Тут нормальные дети играют.

Наруто молчал. Он слышал это раньше. Много раз. Каждый раз он делал одно и то же: разворачивался и уходил. Так было проще. Так было не больно. Ну, почти.

Он уже начал разворачиваться, когда заговорила девочка.

— Говорят, у него нет родителей, потому что он их убил, — сказала та, что с косичками. Не ему. Своим. Громким шёпотом, тем, который нарочно громкий. — Мне бабушка говорила. Он родился, и все умерли.

— Чушь, — сказал худой. — Как младенец может кого-то убить?

— Бабушка сказала, что он не младенец. Что он чудовище. Что взрослые его все ненавидят, потому что знают. Только нам не говорят.

Наруто остановился. Он стоял спиной к ним. Снег падал ему на плечи. В ушах вдруг стало очень тихо, как в лесу перед грозой.

«Ты не должен был выжить. Это они должны были выжить. А выжил ты».

Так говорила тётя Мицуэ в приюте, когда ему было четыре. А потом было десятое октября, белые фонари и женщина у камня: «Как ты смеешь. Сегодня. Здесь». И колокол, раз в минуту, медленно и тяжело.

Он медленно повернулся.

— Повтори, — сказал он.

Девочка с косичками отшатнулась. Она не ожидала, что он услышит. Вернее, ожидала, но не ожидала, что он ответит.

— Чего... — начала она.

— Повтори, что сказала твоя бабушка.

Джиро слез с качелей и встал между Наруто и девочкой. Он был на голову выше и вдвое шире.

— Отвали от неё, урод.

— Я не с тобой разговариваю.

— А я с тобой. — Джиро толкнул его в грудь. Не сильно, просто чтобы показать. — Вали отсюда. Чудовище.

Что-то внутри Наруто лопнуло. Это было похоже на то, как лопается нить, когда на неё давят веткой. Белая вспышка. Звон в ушах. И тепло — не его маленькая свечка, а то, другое, огромное, тёмное, что жило глубоко внизу, — вдруг поднялось, как волна, и плеснуло ему в лицо жаром, и он бросился на Джиро.

* * *

Он не умел драться. Он знал, как бить по стволу дерева, как держать острогу, как метать камень. Но не как драться с человеком. Поэтому он просто налетел на Джиро всем телом, и они вместе рухнули в снег.

Джиро был сильнее. Он перевернулся, придавил Наруто к земле и ударил кулаком в лицо, потом ещё раз. Наруто почувствовал, как во рту стало солоно.

Но жар не уходил. Жар поднимался всё выше. Наруто вывернулся, с силой, которой у него не было, ударил Джиро коленом, вцепился в его куртку. Джиро вскрикнул. Наруто был сверху. Он занёс кулак, и кулак горел. Не огнём, но от него шло тепло, такое сильное, что снег вокруг них начал таять. Наруто не видел этого. Он видел только лицо Джиро под собой, испуганное, белое, с широко открытыми глазами. И слышал крик девочки с косичками. И чувствовал, как огромное тёмное внутри поднимается, поднимается, поднимается...

* * *

На крыше дома напротив академии, в тени печной трубы, стоял человек.

Иноичи Яманака не носил маски. Он был одет в обычную тёплую куртку горожанина, с поднятым воротником, и со стороны казался просто прохожим, который зачем-то забрался на крышу. Никто не смотрел вверх.

Он смотрел на мальчика в снегу. Три месяца назад к нему пришёл человек из Корня. Без маски, но Иноичи всё равно знал, откуда он. Человек передал короткое сообщение: «Данзо-сама хочет убедиться, что предохранитель работает. При первом же проявлении агрессии. Без вреда для объекта».

Иноичи три месяца надеялся, что этого «первого проявления» не будет. Что мальчик так и будет уходить, разворачиваться, молчать. Он видел, как мальчик уходит. Каждый раз. Он ходил сюда почти каждую неделю, стоял на крыше и молился, чтобы мальчик ушёл и в этот раз.

Мальчик не ушёл. И сейчас Иноичи видел то, что видели немногие. Видел, как тает снег вокруг двух сцепившихся детей. Видел, как над головой светловолосого мальчика на мгновение воздух дрогнул красным. Совсем чуть-чуть. Как марево над костром. Чакра Лиса.

Иноичи закрыл глаза.

«Без вреда для объекта, — сказал он себе. — Это просто проверка. Это нужно для деревни. Для Ино».

Он сложил печать, сосредоточился и нашёл в огромном море чужого сознания крохотную серую точку, спящую много лет, ту, которую сам поставил когда-то в больничной палате. И сказал её имя.

— Безветрие.

* * *

Наруто не услышал этого слова. Оно прозвучало не снаружи, не в ушах, а внутри. Как будто кто-то повернул ключ в замке, о котором он никогда не знал. Щёлкнуло, и мир остановился.

Вернее, не остановился. Он продолжал быть: снег, Джиро под ним, крик девочки, небо. Но Наруто вдруг перестал быть его частью. Он смотрел на свой поднятый кулак как на чужой. Как на кулак куклы. Он хотел ударить, хотел, всем сердцем, но кулак не двигался. Он хотел закричать, но рот не открывался.

Пришёл холод, но не тот, что от иглы, острый, ясный, живой. Другой. Серый. Мёртвый. Как вода в заброшенном колодце. Он разлился по телу от головы вниз, и жар, огромный тёмный жар, который только что поднимался в нём, вдруг отпрянул, как зверь от огня, и забился куда-то глубоко.

И Наруто услышал голос. Не голос даже, а приказ. Без слов, просто знание, вложенное ему в голову, как вкладывают в руку предмет.

Опусти руку. Рука опустилась.

Встань. Он встал. Ноги двигались сами. Он видел, как они двигаются, но не чувствовал, что это его ноги.

Отойди. Он отошёл на три шага назад. Джиро лежал в снегу, глядя на него снизу вверх с ужасом.

Стой. Он стоял, а внутри у него всё кричало. Он бился, рвался, пытался пошевелить хотя бы пальцем, хотя бы веком. Ничего. Его тело стало домом, из которого его выставили на улицу, и он стоял на пороге и смотрел через окно, как кто-то чужой ходит по его комнатам.

И тогда он увидел её внутри. Не глазами, а тем же чувством, которым видел радужные точки в лесу. Где-то в самой глубине его головы, там, откуда шёл серый холод, висела точка.

Похожая на те, что он видел в лесу. Узелок. Место, где что-то было стянуто и закреплено.

Только она не переливалась. Она была серой. Тусклой. Мёртвой, как глаз дохлой рыбы. И от неё во все стороны, как трещины по стеклу, расходились тонкие серые нити. По всему его разуму. В руки. В ноги. В рот. В глаза. Это она держала его.

Наруто потянулся к ней. Не рукой: рука не слушалась. Иглой. Той самой, холодной, острой, что жила в нём рядом с теплом. Игла откликнулась сразу, дрогнула, развернулась остриём к серой точке, словно узнала в ней... врага? родню? что-то знакомое и неправильное?

Он тянулся к ней изо всех сил, но игла не дотягивалась. Серая точка была рядом, совсем рядом, но между ней и иглой стояло что-то. Тонкое, прозрачное, как стекло. Не пускало.

Он давил. Давил так, что в голове зазвенело, что из носа потекла кровь, он почувствовал её на губах, тёплую, солёную, и даже обрадовался, потому что это было хоть что-то его, хоть что-то настоящее.

Стекло не поддавалось. А серая точка висела перед ним, мёртвая и равнодушная, и держала нити.

* * *

Иноичи на крыше стиснул зубы.

Он чувствовал сопротивление. Он не ожидал его. Закладка была рассчитана на то, что носитель даже не поймёт, что с ним происходит. Носитель должен был просто замереть, подчиниться, а потом очнуться и ничего не помнить.

Этот мальчик понимал. Иноичи чувствовал через закладку, как он бьётся внутри собственной головы. Как тянется к ней. Не к Иноичи, а к самой закладке, к узлу печати. Тянется чем-то, чего Иноичи никогда не встречал ни в одном разуме. Острым. Холодным. Тонким.

И вспомнил. Больничная палата. Тёмное море. Радужная искра на самом дне, которую он принял за отблеск.

«Это не отблеск», — подумал Иноичи и похолодел.

И тут же, сквозь закладку, почувствовал другое. Глубже. Под мальчиком, под его сознанием, под его отчаянными попытками. Огромное. Горячее. Ненавидящее. Оно шевелилось в глубине, как кит под тонким льдом, и Иноичи ощутил на себе его взгляд.

Лично его, Иноичи Яманаки, стоящего на крыше.

Я тебя запомнил, человек.

Иноичи разорвал связь.

* * *

Наруто упал на колени. Мир вернулся сразу, весь: холод снега под ладонями, боль в разбитой губе, звон в ушах. Он дышал, хрипло и часто, как после долгого бега. Из носа капала кровь, оставляя на снегу красные точки.

Он поднял голову. Двор почти опустел. Джиро стоял у ограды, прижимая к груди шапку. Девочка с косичками пряталась за ним. Рыжий и худой стояли поодаль. Все четверо смотрели на Наруто.

И в их глазах был не тот страх, что раньше. Раньше они боялись его, потому что так говорили взрослые. А теперь они боялись по-настоящему.

— Он... — прошептала девочка. — Он стоял... как кукла... Три минуты стоял... и не моргал... а из носа кровь...

— Пошли отсюда, — сказал Джиро хрипло. — Пошли. Быстро.

Они ушли почти бегом. Девочка один раз обернулась, на самом краю двора, и тут же отвернулась.

Наруто остался один. Он сидел на коленях в снегу, качели скрипели на ветру, пустые, солнце садилось.

Он не помнил этих трёх минут. Он помнил, как занёс кулак. А потом холод, серую точку, стекло, кровь. И вот он здесь, на коленях, и прошло три минуты, и все ушли.

Медленно, очень медленно он поднял руку и посмотрел на неё. Пошевелил пальцами. Пальцы слушались, они снова были его. Он сжал кулак, разжал и сжал снова.

— Что это было? — сказал он вслух. Голос дрожал. — Что это было?!

Двор не ответил. Где-то глубоко внутри, под теплом, под иглой, огромное тёмное медленно поворачивалось и устраивалось обратно, как зверь в логове. И Наруто показалось, что он слышит, едва-едва, на самом краю, глухое ворчание.

Не на него. Мимо него. На что-то другое.

* * *

Он не помнил, как дошёл до дома.

Помнил только, что всю дорогу смотрел на крыши. На каждую. Искал белую маску с красными полосами. Ему вдруг отчаянно, до боли, нужно было, чтобы Ласка была рядом. Чтобы Ласка видела. Чтобы Ласка сказала, что это было.

Ласки не было: сегодня был не её день. Он знал её дни. Ласка дежурила через два дня на третий, а в остальные дни на крыше напротив сидел кто-то другой. Тот, другой, был без лица, без имени, без онигири. Просто тень.

Дома Наруто не зажигал света. Он сел на кровать, обхватил колени руками и сидел так, пока не стемнело.

Потом взял тетрадь «Рецепты» и долго держал кисть над страницей. Рука дрожала.

«Правило 13. Внутри меня есть ещё одна точка. Серая. Мёртвая. Не моя».

Он остановился, подумал и дописал:

«Она держит меня. Как нить держит лист. Когда она держит, я не могу двигаться. Я всё вижу, но я не я».

Он снова остановился. Кровь из носа давно перестала течь, но во рту всё ещё было солоно.

«Я пытался её достать. Иглой. Не достал. Там стекло».

И ниже, большими иероглифами, так нажимая на кисть, что прорвалась бумага:

«Я ЕЁ ДОСТАНУ».

* * *

Иноичи Яманака пришёл домой за полночь.

Он не пошёл в спальню. Сел на кухне, не зажигая света, и долго сидел, глядя в окно на тёмный сад.

Перед тем как прийти домой, он был в подземелье. Стоял перед Данзо и докладывал. Коротко, сухо, как учили.

«Предохранитель работает. Объект подчинился на три минуты. Чакра Девятихвостого подавлена закладкой. Вреда объекту не причинено».

Данзо слушал. Кивал. В конце сказал: «Хорошо. Очень хорошо, Яманака. Деревня тебе благодарна».

Иноичи не сказал ему про сопротивление. Не сказал про острое, холодное, тонкое, что тянулось изнутри мальчика к закладке. Не сказал про стекло, которое держалось, но, кажется, уже звенело. Не сказал про радужную искру со дна, которая оказалась не отблеском.

И не сказал про глаза.

Он сидел на кухне и смотрел в темноту, а глаза всё ещё смотрели на него. Огромные. Красные. С узкими зрачками. Я тебя запомнил, человек.

Скрипнула дверь, и с порога позвали:

— Папа?

Иноичи вздрогнул. В дверях кухни стояла Ино. Семь лет, в пижаме с цветочками, с растрёпанными со сна светлыми волосами. Она тёрла глаза кулаком.

— Ино. Почему ты не спишь?

— Мне приснилось плохое. — Она прошлёпала босиком по полу и забралась к нему на колени, как делала, когда была совсем маленькой. — Мне приснилось, что я кукла. И кто-то меня дёргает за ниточки. А я не могу пошевелиться.

Иноичи замер на полуслове.

— Это просто сон, — сказал он. Голос прозвучал хрипло. — Просто сон, солнышко.

— Я знаю. — Ино зевнула и уткнулась ему в плечо. — Просто было страшно. Как будто я не я.

Иноичи обнял её. Крепко. Так крепко, что она пискнула.

— Пап, ты чего?

— Ничего. — Он гладил её по волосам. — Ничего. Просто...

Он не договорил, потому что не знал как. Как будто я не я.

— Ты сегодня видела во дворе академии мальчика? — спросил он вдруг, сам не зная зачем. — Светловолосого. С полосками на щеках.

Ино подумала, сонно морща нос.

— Тот, с которым нельзя играть? — пробормотала она. — Видела раньше. Он всегда один. Все говорят, он странный. — Она снова зевнула. — А что?

Иноичи долго молчал.

— Ничего, — сказал он наконец. — Ничего, солнышко. Иди спать.

Он отнёс её в кровать. Укрыл. Посидел рядом, пока она не уснула.

А потом вернулся на кухню и до рассвета смотрел в окно. И впервые за много лет, со времён войны, ему было по-настоящему страшно.

Не от глаз Лиса, а от того, что он сделал. И от того, что теперь, через семь лет, он ясно понял: однажды мальчик вырастет. Однажды он дотянется до серой точки. И однажды узнает, чья рука её поставила.

* * *

А в квартале Учиха, в маленькой комнате, Итачи сидел над картой деревни, которую изучал по ночам, и вдруг поднял голову.

Он ничего не почувствовал. Его не было там, во дворе академии. Сегодня был не его день.

Но утром он прочитает отчёт своего сменщика. Короткий, сухой: «Объект участвовал в драке с детьми во дворе академии. После драки около трёх минут стоял неподвижно. Затем ушёл домой. Возможно, шок».

И ещё одну строчку, мимоходом, как неважное: «На крыше дома напротив был замечен гражданский. Опознан: Яманака Иноичи. Вероятно, случайный прохожий».

Итачи перечитает эту строчку несколько раз.

Глава клана Яманака, лучший мастер техник разума в деревне, случайно стоит на крыше напротив академии в тот самый момент, когда семилетний джинчурики на три минуты превращается в куклу.

Итачи знал, кто отдаёт Яманаке приказы, которые не отдаёт Хокаге.

Он не сможет вычеркнуть её: отчёт сменщика уйдёт наверх сам, своим путём. Но он сможет сделать так, чтобы капитан Какаши прочёл его вместе с его собственной припиской, сухой и короткой: «Объект в норме. Шок после драки». И сможет запомнить.

* * *

К ручью Итачи пришёл через два дня. С готовой речью.

Он сочинял её две ночи подряд. Короткую, спокойную, без лишних слов. «Наруто, в твоей голове есть печать, которую поставил чужой человек. Иногда кто-то может сказать слово, и ты перестанешь быть собой. Если это случится, не бойся. Приходи сюда». Он повторил её про себя раз сорок. Он репетировал даже паузы.

Наруто сидел на камне с распухшей губой и фингалом под глазом, раскрашенным всеми оттенками сливы, и сосредоточенно строгал палку.

— Привет! — сказал он, увидев Итачи, и расплылся в улыбке. Улыбаться с разбитой губой было больно, и он сразу скривился. — Ай. Привет. Смотри, что я делаю.

— Что ты делаешь? — спросил Итачи. Речь стояла у него в горле, готовая.

— Копьё. Боевое. — Наруто показал палку. Палка была кривой. — Против Джиро. Он мне в прошлый раз фингал поставил. Я ему в следующий раз поставлю два. Я посчитал: если бить копьём, то руки длиннее на полтора метра, и он до меня не достанет. А я до него достану. Это тактика.

— Это палка, — сказал Итачи.

— Это пока палка. А потом будет копьё.

Итачи сел на свой камень. Посмотрел на мальчика. На фингал. На кривую палку. На то, как он высунул кончик языка от усердия.

— Наруто. Мне нужно тебе кое-что...

— А ты знаешь, что зимой форель стоит под корягами и не двигается? — перебил Наруто. — Я вчера трёх поймал. Руками! Она сонная. Как Шикамару. Ой, ты не знаешь Шикамару. Я тоже не знаю, я его видел один раз, он спал на скамейке у академии. В снегу. Как форель. — Он подумал. — Может, он тоже под корягой зимует.

Итачи открыл рот и закрыл его.

— Так что ты хотел сказать? — спросил Наруто, поднимая глаза.

Итачи смотрел на него. Фингал. Улыбка с разбитой губой. Палка, которая станет копьём.

Два дня назад этот мальчик стоял в снегу, как кукла, и не понимал, что с ним происходит. А сегодня он рассказывал про сонную форель и строил тактику против Джиро на полтора метра.

Итачи вдруг понял, что если скажет сейчас, мальчик перестанет строгать палку. Перестанет рассказывать про форель. Будет сидеть и смотреть внутрь себя, туда, где серая точка. Каждый день. Каждую ночь.

Ему было всего семь лет. «Потом, — решил Итачи. — Когда пойму, как её снять. Не раньше. Нельзя дать ребёнку замок и не дать ключ».

— Хотел сказать, — сказал он, — что копьём Джиро бить нельзя. Тебя выгонят из академии ещё до того, как ты туда поступишь.

Наруто посмотрел на палку. Потом на Итачи. Потом опять на палку.

— А если не копьём, а просто палкой?

— Палкой тоже нельзя.

— Ну ты скучный, — вздохнул Наруто. И бросил палку в ручей.

Палка поплыла, кривая, крутясь в течении. Итачи смотрел ей вслед и думал, что никогда в жизни ему не было так трудно промолчать. Даже на заданиях АНБУ.

А глубоко внутри мальчика, под теплом и под иглой, огромный зверь в клетке запомнил чужого человека на крыше. И зверь, в отличие от людей, никогда ничего не забывал.

Утром первого апреля Наруто проснулся за два часа до рассвета и больше не смог уснуть.

Он лежал и смотрел в потолок. Потолок был целым.

Это случилось ещё в декабре. Он вернулся из леса, открыл дверь и долго стоял на пороге, не понимая, что не так. Потом поднял голову. Дыры не было. Там, где две с лишним зимы над его кроватью было небо, теперь были свежие доски, ровно пригнанные, ещё пахнущие смолой. На полу не осталось ни щепки, ни опилок. Будто дыры никогда и не было.

Он спросил у соседки снизу. Соседка пожала плечами: «Приходили какие-то. В форме. Сказали, проверка аварийных крыш». Больше она ничего не знала.

Наруто записал это в тетрадь «Рецепты», хотя к нити это не имело никакого отношения: «Кто-то починил потолок. Не знаю кто. Спасибо». И потом ещё долго думал, кому сказать это «спасибо», раз сказать некому.

Сегодня он смотрел на целый потолок и думал о другом: сегодня он шёл в академию.

* * *

Он надел лучшую одежду: оранжевую куртку, купленную на распродаже, потому что оранжевое никто не брал, и штаны, почти без заплат. Умылся два раза. Попытался пригладить волосы мокрой ладонью, но волосы не послушались, и он махнул рукой.

По дороге он снова видел, как родители ведут детей за руку. Мать поправляет сыну воротник. Отец несёт дочь на плечах. Чья-то бабушка суёт внуку в карман конфету.

Его никто не вёл. Но в этот раз он думал не об этом. Он думал о Шисуи, который вчера сказал: «В академии главное — первый день. Если в первый день все поймут, что ты смешной, тебя будут любить. Если поймут, что ты страшный, будут бояться. Если не поймут ничего, будут игнорировать. Выбирай». А Итачи сказал: «Не слушай его. В академии главное — учиться».

Наруто решил, что будет смешным. Страшным он и так был для всех.

* * *

Двор академии был полон. Дети, родители, учителя. Шум, смех, кто-то плакал, кто-то кричал. У ворот стоял сам Третий Хокаге в белой мантии и шляпе и говорил речь о Воле Огня, о том, что каждый ребёнок деревни — её будущее, о листьях и корнях.

Наруто слушал из-за спин. Ему понравилось про листья. Он подумал, что Хокаге, наверное, хороший старик, раз так говорит.

Потом их распределили по классам. Класс был большим, светлым, с рядами деревянных парт, поднимающимися амфитеатром. Наруто сел на самый верх, у окна. Отсюда было видно всё, и он смотрел, как заходят другие.

Толстый смешливый мальчик с пакетом чипсов, Чоджи, сразу сел в среднем ряду и захрустел. Мальчик с собакой, маленькой, белой, высовывающей нос из-за пазухи: Киба. Девочка с бледными, почти белыми глазами, которая шла, опустив голову, и чуть не споткнулась о порог. Мальчик в тёмных очках, молча. Девочка с розовыми волосами и большим лбом, та, что шевелила губами во дворе, повторяя печати.

И светловолосая девочка с длинным хвостом и громким голосом, которая влетела в класс, оглядела его, как полководец оглядывает поле битвы, и решительно направилась к третьему ряду.

Там уже сидел мальчик. Черноволосый, с бледным лицом и тёмными глазами, со скрещёнными на груди руками. На его спине был вышит красно-белый веер.

Светловолосая девочка села прямо за ним. Розоволосая, опоздав на секунду, остановилась рядом, растерянная, и села на соседнюю парту, бросив на светловолосую взгляд, полный ненависти.

Наруто смотрел на мальчика с веером.

Учиха. Такой же веер, как у Шисуи и Итачи. И лицо... Что-то в его лице было знакомое. Тот же наклон головы. Та же прямая спина.

— Саске, — сказал Наруто шёпотом. — Это Саске.

* * *

На большой перемене он решился.

Саске сидел под деревом во дворе, один. Вокруг него, на почтительном расстоянии, кружили девчонки, как пчёлы вокруг цветка, но подойти никто не решался. Саске их не замечал.

Наруто подошёл. Встал рядом. Саске поднял глаза.

— Ты Саске? — спросил Наруто. — Брат Итачи?

Саске посмотрел на него внимательнее: на волосы, на полоски на щеках, на оранжевую куртку.

— А, — сказал он. — Значит, ты Наруто. Брат говорил: лохматый, светлый, на щеках полоски, как у кота. Тот, с онигири.

— Ага! — Наруто обрадовался. — Он тебе передал? Вкусно было?

Саске пожал плечами.

— Нормально. Мама лучше никто не делает. — Он помолчал и добавил, отвернувшись: — Только слива там лишняя. Я сливу не люблю.

— Ну и зря! Слива самая вкусная. Кислая и сладкая сразу!

— Сам ты зря. Она морщит рот.

Девчонки вокруг перестали кружить и смотрели на них во все глаза.

— Брат сказал, что ты сильный, — вдруг сказал Саске, глядя куда-то в сторону. — Что ты будешь очень сильным. Он про меня так никогда не говорит. Говорит «старайся», и всё.

Наруто открыл рот.

— Правда? Итачи так сказал?!

— Не похож ты на сильного. — Саске посмотрел на него в упор. — Ты похож на апельсин.

— Чего?!

— Апельсин. Оранжевый и круглый.

— Я не круглый!

— Голова круглая. И куртка. Тебя с крыши видно, как фонарь.

Наруто задохнулся от возмущения. А Саске встал, отряхнул штаны и пошёл прочь. На полдороге обернулся.

— Брат говорит, мы с тобой похожи. Это неправда, я на апельсин не похож. Но я проверю, сильный ты или нет. На тренировках. Готовься. — Он помедлил и добавил: — Апельсин.

И ушёл, не оборачиваясь больше.

Наруто стоял под деревом с открытым ртом. А потом засмеялся. Громко, на весь двор. Девчонки шарахнулись.

Это был самый лучший разговор в его жизни после разговора у ручья.

* * *

К концу первой недели Наруто понял две вещи.

Первое: в академии было трудно.

Не потому, что учителя были злыми. Учителя были... осторожными. Старый учитель Мизуно, который вёл историю, просто не замечал его, вызывая всех, кроме Наруто. Учительница каллиграфии хвалила всех, кроме Наруто. А молодой помощник учителя, совсем ещё юный, с хвостом на макушке и шрамом поперёк носа, Ирука, смотрел на него так, будто Наруто лично был ему что-то должен. Наруто не знал, что у Ируки родители погибли в ночь Лиса. Он просто видел, что помощник учителя каждый раз, проходя мимо его парты, сжимает челюсти.

Но это было не страшно. Наруто к такому привык.

Страшно было другое. В академии надо было делать техники.

Техника замены. Техника превращения. Техника клонирования. Всё это требовало контроля чакры, точного, тонкого, как нитка в игольное ушко. А у Наруто чакры было... много. Слишком много. Когда он пытался сделать клона, чакра хлестала из него, как вода из прорванной трубы, и вместо клона на полу появлялось что-то бледное, кривое, лежащее, как дохлая рыба.

Класс смеялся. И это было второе, что он понял: если класс смеётся, лучше смеяться вместе с ним.

— Это не клон! — кричал он, тыча пальцем в бледное нечто на полу. — Это мой брат-близнец! Он болеет! Не смейтесь над больным!

Класс смеялся ещё громче, но уже по-другому: почти не над ним, а вместе с ним.

— Узумаки! — рявкнул Ирука. — Сядь на место!

— Я сяду, а брат? Он тоже хочет сесть!

Ирука покраснел. Класс рыдал от смеха. Даже девочка с бледными глазами улыбнулась, закрыв лицо ладонями.

А светловолосая, с хвостом, обернулась со своего места за Саске и сказала громко, на весь класс:

— Громкое недоразумение.

— Чего?!

— Ты громкое недоразумение. — Она откинула хвост. — Не мешай Саске-куну слушать.

— Саске-кун не слушает! Саске-кун спит с открытыми глазами!

Саске, не оборачиваясь, бросил через плечо скомканный листок. Листок попал Наруто в лоб.

— Апельсин, — сказал Саске.

Класс рухнул, а Ирука схватился за голову.

Вечером, у ручья, Наруто рассказывал это Шисуи, и Шисуи катался по траве. Итачи сидел рядом и улыбался. Чуть-чуть, одними глазами. Наруто впервые видел, как он улыбается.

— Значит, Саске назвал тебя апельсином, — сказал Итачи.

— Ага! Скажи ему, что так нельзя!

— Нет, — сказал Итачи. — Не скажу. Ему впервые за долгое время с кем-то интересно.

* * *

Шикамару Нара был самым ленивым мальчиком в классе.

Он спал на уроках. Спал на переменах. Спал на крыше академии, лёжа на спине и глядя на облака, пока остальные бегали во дворе. Когда учитель вызывал его, он открывал один глаз, отвечал правильно, ни разу не ошибившись, и закрывал глаз снова.

Наруто наткнулся на него на крыше во вторую неделю. Он искал место, где можно было бы спокойно потренировать циркуляцию, и нашёл там Шикамару. Тот лежал на спине, а рядом с ним стояла маленькая деревянная доска, расчерченная на клетки, и на ней лежали деревянные фишки с иероглифами.

— Что это? — спросил Наруто.

Шикамару открыл один глаз.

— Сёги, — сказал он и снова закрыл глаз.

— А что это?

Шикамару вздохнул, тяжело, так, будто Наруто попросил его пробежать вокруг деревни.

— Игра такая. Стратегическая. Тут фигуры, у каждой свой ход, а главная — король. Ловишь чужого короля — выиграл. — Он подумал. — Вообще это скучно. Сидишь, думаешь, никто не бегает и не орёт. Тебе не понравится.

— А ты с кем играешь, если тут никого нет?

— С отцом. А когда его нет, сам с собой. За обоих. — Он зевнул. — С отцом интереснее. Сам себя я всегда обыгрываю, это нечестно.

— А со мной сыграешь?

Шикамару открыл оба глаза и посмотрел на Наруто с выражением человека, которому предлагают съесть камень.

— Ты же не умеешь.

— Так научи!

— Это долго объяснять. Там правил куча, а я хотел облака посмотреть. Вон то, видишь, на черепаху похоже.

— Я быстро учусь! Честно! Один раз объяснишь, и всё!

Шикамару смотрел на него ещё секунду. Потом снова вздохнул, ещё тяжелее.

— Мендокусай, — пробормотал он. Это было его любимое слово, что-то вроде «как же всё это муторно». — Ладно. Садись. Только если будешь орать, я засну.

* * *

Он объяснял правила десять минут. Короткими словами, лениво, иногда зевая. Пешки ходят вперёд на одну клетку. Ладья — по прямой сколько угодно. Слон — по диагонали. Конь — прыгает буквой «Г», только вперёд. Золотой и серебряный генералы ходят хитро, каждый по-своему. Король — на одну клетку в любую сторону. А если съел чужую фигуру, она становится твоей и её можно поставить на доску в любое пустое место.

— Вот это главное, — сказал Шикамару, постучав пальцем по захваченной фишке. — В других играх съеденные фигуры уходят. А тут нет. Тут они твои. И ты сам решаешь, куда их поставить. Поэтому нельзя думать только о том, что стоит на доске. Надо думать о том, что может появиться.

Наруто слушал, затаив дыхание.

Что может появиться в любое пустое место... Он вспомнил свою нить. Точку, которую можно поставить в пустой воздух. Которая появляется там, где её не ждут.

— Понял, — сказал он. — Давай.

* * *

Первую партию он проиграл за двадцать ходов, вторую за тридцать пять, третью за пятьдесят. Шикамару зевал всё меньше.

— Ещё, — сказал Наруто.

— Перемена кончается. Если опоздаем, Мизуно опять будет полчаса рассказывать про дисциплину.

— Тогда после уроков!

— Мендокусай. — Шикамару сгрёб фигуры в коробку. — Ладно. Но если ты опять будешь так долго думать, я начну думать, что ты спишь.

После уроков они снова сидели на крыше. Солнце клонилось к закату. Шикамару расставлял фигуры, и Наруто смотрел на доску так, как смотрел на ручей, когда ждал рыбу.

Он больше не думал, куда пойдёт сам. Он думал, куда пойдёт Шикамару.

Шикамару ходил лениво, но очень точно. Каждый его ход что-то значил. Наруто понял это ещё в первой партии. Шикамару никогда не ходил просто так. Он строил. Медленно, терпеливо, как паук плетёт паутину, и к тридцатому ходу Наруто всегда оказывался в ловушке, которую не видел, пока она не захлопнулась.

Но теперь Наруто знал, как он строит. На двадцатом ходу у Наруто был захваченный слон. Шикамару ждал, что Наруто поставит его в атаку, как ставил раньше. Наруто не поставил. Он держал слона в руке и смотрел на пустую клетку в углу доски. Клетку, на которую никто не смотрел. Клетку, которая сейчас ничего не значила.

Через шесть ходов она будет значить всё, если Шикамару сделает то, чего ждёт от него Наруто. Наруто поставил слона в угол.

Шикамару посмотрел на слона. Нахмурился. Он, кажется, впервые за все партии не понял ход.

— Зачем? — спросил он.

— Увидишь, — сказал Наруто.

Шикамару подумал, пожал плечами и пошёл, как собирался. Потом был ещё ход, и ещё. На шестом ходу Шикамару передвинул ладью на ту линию, которую Наруто ждал. И слон из угла, бесполезный, забытый слон, вдруг оказался на диагонали, которая прошивала доску насквозь, до самого короля Шикамару. Король был закрыт только одной пешкой. А пешку держал конь Наруто.

Шикамару смотрел на доску очень долго, а Наруто сидел и не дышал.

— Мат через три хода, — сказал наконец Шикамару медленно, будто пробуя слова на вкус. — Я не вижу, как уйти. Вот тут закрыто, тут конь, а тут... нет, и тут закрыто.

— Значит, я выиграл?!

— Не ори. Выиграл. — Шикамару почесал затылок. — Вот же мендокусай.

Наруто вскочил, заорал и запрыгал по крыше так, что внизу во дворе обернулся какой-то учитель. Шикамару сидел над доской и смотрел на слона в углу.

— Как ты знал? — спросил он. Не лениво. Совсем не лениво. — Ты поставил его за шесть ходов. Ты знал, что я поставлю туда ладью. Как?

Наруто перестал прыгать и задумался, как это объяснить.

— Ну... — Он почесал затылок. — Я не смотрел, где ты. Я смотрел, где ты будешь. И поставил фигуру туда заранее. Чтобы ты сам пришёл.

— Чтобы я сам пришёл, — повторил Шикамару. — Ты хоть понимаешь, что это вообще-то очень сложно?

Наруто не понимал, поэтому попробовал объяснить ещё раз.

— Это как ловушка на зайца, — пояснил Наруто. — Ты не бегаешь за зайцем. Ты ставишь петлю на тропе. И ждёшь. Заяц сам придёт.

Шикамару посмотрел на него так, как никто на Наруто ещё не смотрел. Как будто увидел на месте громкого недоразумения кого-то другого.

— Мне два года понадобилось, чтобы так думать, — тихо сказал он. — Отец меня два года учил. Каждый вечер. А ты за один день.

— А я на зайцах учился, — сказал Наруто и засмеялся. — И на рыбе.

Шикамару не засмеялся. Он медленно собрал фигуры в коробку и закрыл крышку.

— Пошли, — сказал он.

— Куда?

— Ко мне домой. — Шикамару встал и сунул коробку под мышку. — Отцу покажу. Он не поверит, если просто рассказать. Скажет, что я поддался, потому что мне лень было думать. А мне не лень было. Ну, почти.

* * *

Дом Нара стоял на окраине деревни, у леса. Большой, старый, с тёмными деревянными стенами и садом, в котором росли странные деревья с рогатыми ветками. За домом начинался лес, и в лесу, между деревьями, Наруто заметил движение: олени. Много оленей. Они смотрели на него спокойными тёмными глазами и не убегали.

— Наши, — сказал Шикамару, перехватив его взгляд. — Клан их разводит. Из рогов лекарства делают. Вон тот, с обломанным рогом, вредный, к нему спиной не поворачивайся.

У входа их встретила женщина, высокая, с собранными в пучок тёмными волосами, в фартуке и с половником в руке. Она посмотрела на Шикамару, потом на Наруто. Наруто сжался: вот сейчас.

— Шикамару! — сказала женщина так, что олени за забором подняли головы. — Ты привёл гостя?

— Ну, ага.

— Ты?! Гостя?! Ты за всю жизнь ни одного гостя не привёл, тебе лень даже со мной до рынка дойти! — Она уставилась на Наруто, как на чудо. — А руки он мыл?

Наруто посмотрел на свои руки. Они были не очень чистыми.

— Нет, — честно сказал он.

Женщина вздохнула точно так же, как вздыхал Шикамару, и Наруто вдруг понял, откуда у Шикамару этот вздох.

— Ну конечно не мыл. Вы оба с крыши, по вам видно. — Она ткнула половником в коридор. — Ванная направо. Полотенце синее, не белое, белое для гостей из клана, их вечно пачкают. Ужин через полчаса, кто опоздает, будет есть холодное. Ты рыбу ешь?

— Я... да, — сказал Наруто. Голос сел. — Ем.

— Вот и хорошо, а то этот, — половник указал на Шикамару, — морковку из всего выковыривает. Шикамару, отец на веранде. И скажи ему, чтобы трубку не курил при ребёнке!

И она ушла на кухню, не оглянувшись.

Наруто стоял в прихожей и не мог пошевелиться. Она не посмотрела на его волосы. Не посмотрела на полоски. Она посмотрела на его руки. Как на руки любого мальчишки, которого её сын привёл с улицы.

— Это мама, — сказал Шикамару. — Она страшная. Громкая и страшная. Отец её боится, олени её боятся, я её боюсь. Ты привыкнешь.

* * *

Шикаку Нара сидел на веранде, выходящей в сад, и курил. Перед ним стояла доска сёги, настоящая, большая, из светлого дерева, с фигурами, отполированными пальцами до блеска.

Он был похож на Шикамару, только старше, крупнее и со шрамами на лице. Тот же хвост волос на макушке, та же ленивая поза. И те же глаза, которые казались сонными, пока не начинали смотреть.

Сейчас они смотрели на Наруто.

— Пап, — сказал Шикамару. — Это Наруто. Он у меня выиграл.

Шикаку вынул трубку изо рта.

— Выиграл, — повторил он.

— Ага. В первый же день. Он даже не знал, как ходит конь, я ему на перемене объяснял. А вечером поставил слона в угол за шесть ходов до мата. Я думал, он ошибся. А он не ошибся.

Шикаку посмотрел на сына. Потом снова на Наруто. Долго, внимательно. Наруто знал этот взгляд. Так смотрели взрослые, которые знали о нём что-то, чего не знал он. Но в этом взгляде не было ни страха, ни злости. Было что-то другое. Наруто не мог понять что.

— Садись, — сказал Шикаку и указал трубкой на подушку напротив доски. — Посмотрим.

* * *

Они играли до темноты.

Шикаку не поддавался. Наруто понял это сразу. Шикаку играл так, что партии с Шикамару казались детской вознёй. Его фигуры двигались медленно, неспешно, будто случайно, и каждый раз, когда Наруто думал, что видит его план, оказывалось, что он видел только верхушку. Под ней был ещё один план. А под тем — ещё.

Наруто проиграл первую партию, вторую, третью, а потом перестал считать.

Ёшино Нара позвала их ужинать. Рыба была с соусом, рис идеальный, а ещё были маринованные овощи, суп и какие-то сладкие бобы. Ёшино подкладывала Наруто добавки, не спрашивая, и ворчала на весь стол: «Худой, как палка. Как палка! Шикамару, ты видишь, какой он худой? А ты от морковки нос воротишь. Ешь, Наруто, ешь, не стесняйся, у меня этого риса на три клана». Наруто ел и боялся поднять глаза, потому что глаза были мокрыми.

Потом они вернулись на веранду и играли снова.

Девятую партию Наруто проиграл так быстро, что сам не понял как.

А в десятой он сделал то же самое, что сделал с Шикамару. Не смотрел на доску. Смотрел на Шикаку. На то, как тот держит трубку. Как он задерживает руку над фигурой. Как он думает. И поставил захваченную пешку в пустую клетку посреди доски. Клетку, которая ничего не значила.

Шикаку посмотрел на пешку, и что-то мелькнуло в его глазах.

Через восемь ходов Наруто выиграл. Шикамару, который сидел рядом и смотрел, издал странный звук.

Шикаку долго молчал. Потом протянул руку и коснулся пешки. Той самой. Посреди доски.

— Через восемь ходов, — сказал он тихо. — Ты знал за восемь ходов.

— Я не знал, — сказал Наруто. — Я думал, что ты туда пойдёшь. Ты всегда идёшь туда, где сильнее всего. Я поставил фигуру туда, где ты будешь сильнее всего. Чтобы ты сам пришёл.

Шикаку посмотрел на него, и Наруто не смог прочитать его лицо. Он так и не узнал, поддался Шикаку в той партии или нет.

— Уже поздно, — сказал Шикаку, вставая. — Шикамару, проводи гостя.

Наруто вскочил, поклонился, как умел. Ёшино в дверях кухни сунула ему в руки свёрток. Там были рисовые шарики, рыба и сладкие бобы.

— Это на завтрак, — сказала она. — Не на ночь, слышишь? На завтрак. Утром съешь, а не сейчас по дороге. И руки мой перед едой. Всегда. Я проверю.

Наруто кивнул: говорить он не мог.

Уже на пороге Шикаку окликнул его.

— Наруто.

— А? Да?

— Приходи ещё, — сказал Шикаку. Трубка снова была у него во рту. Голос — ленивый, как всегда. — В субботу. И в среду. Это приказ.

Наруто чуть не выронил свёрток.

— Это приказ?

— Приказ, — сказал Шикаку. — Мне не с кем играть. Сын ленится.

— Я не ленюсь, — сказал Шикамару. — Я экономлю силы.

Наруто засмеялся. И смеялся всю дорогу до дома, в темноте, со свёртком в руках, пока не понял, что плачет. И даже тогда продолжал смеяться.

* * *

Когда за мальчиками закрылась калитка, Ёшино вышла на веранду и села рядом с мужем.

— Ну, что скажешь? — спросила она.

Шикаку долго курил, глядя на доску.

— Он поставил пешку в пустую клетку посреди доски, — сказал он наконец. — За восемь ходов. Я видел, как он это делает. Он не просчитывает варианты. Он смотрит на противника и ставит фигуру туда, где противник окажется. Как будто видит что-то, чего не видно на доске.

— Это хорошо?

— Это... — Шикаку помолчал. — Минато играл так же. Ставил свои кунаи там, где враг ещё не стоял. Но у Минато была причина: он мог туда переместиться. А этому мальчику семь лет. И у него никакой причины нет.

Ёшино посмотрела на мужа.

— Шикаку. Ты обещал Хокаге...

— Я обещал не говорить ему, кто его отец. — Шикаку выбил трубку о край доски. — Я не обещал не кормить его ужином. И не обещал не учить его сёги.

Ёшино долго смотрела на него. Потом вздохнула. Тем самым вздохом.

— В субботу будет тушёная говядина, — сказала она. — Ему нужно мясо. Он худой, как палка.

Шикаку улыбнулся едва-едва, в уголке рта.

— Спасибо тебе.

— Не за что. Я его не ради тебя кормлю. — Ёшино встала. — Ради Кушины. Она бы меня убила, если бы её сын ходил голодным, а я знала и молчала.

* * *

Через неделю, в субботу утром, Наруто шёл на рынок за рисом, чтобы не прийти к Нара с пустыми руками.

У лотка доброй женщины, где рис для всех стоил четыреста, а для него шестьсот, он остановился, как всегда, и, как всегда, отсчитал шестьсот.

— Четыреста, — сказал голос у него за спиной.

Наруто обернулся. За ним стоял высокий мужчина в форме полиции Конохи: тёмно-синей, с гербом-веером на плече. У него было тяжёлое, неподвижное лицо, чёрные волосы и тёмные глаза, которые смотрели не на Наруто, а на торговку.

Торговка побледнела и залепетала:

— Фугаку-сама... я... это...

— На табличке написано четыреста, — сказал мужчина ровным голосом. — Закон о торговле в Конохе один для всех. Для всех, кто живёт в деревне. Вы со мной согласны?

— Д-да, Фугаку-сама.

— Вот и хорошо.

Торговка дрожащими руками отсчитала Наруто двести рё сдачи и сунула ему в ладонь, на этот раз коснувшись его пальцев.

Мужчина в форме посмотрел на Наруто сверху вниз, один раз и коротко. И Наруто снова не смог прочитать лицо. Как у Шикаку. Как у Итачи. Лицо взрослого, который знает что-то и молчит.

— Ты Узумаки, — сказал мужчина без всякого вопроса в голосе.

— Да, — ответил Наруто.

Мужчина помолчал. Что-то шевельнулось в его неподвижном лице. Совсем чуть-чуть.

— Ешь больше, — сказал он.

И ушёл, не оглянувшись, сквозь расступившуюся толпу.

Наруто стоял с двумя сотнями рё в ладони и смотрел ему вслед. Он не знал, кто это. Он знал только имя, которое сказала торговка: Фугаку. И герб на плече: веер. Учиха.

Как у Итачи, Шисуи и Саске. Он не знал, почему эти два слова — «ешь больше» — сжали ему горло так, что он не мог вдохнуть. Будто кто-то очень давно уже говорил их ему. Кто-то, кого он не помнил.

В тот вечер он записал в тетрадь «Рецепты»:

«Правило 14. Иногда люди помогают и не говорят почему. Это не нить. Но похоже».

Год прошёл быстро. Так быстро, как не проходил ни один год в жизни Наруто.

Раньше дни тянулись, как резина: утро, рынок, лес, рыба, пустая квартира, ночь. Теперь их не хватало. Утром академия. После академии крыша, Шикамару и доска сёги. В среду и субботу ужин у Нара, где Ёшино встречала его фразой «руки!», а Шикаку разгромно обыгрывал его в девяти партиях из десяти. Вечером ручей и тренировки. Иногда — Шисуи и Итачи, но всё реже.

Наруто замечал это и не хотел замечать. Весной они приходили раз в неделю. Летом — раз в две. К осени Шисуи появлялся раз в месяц, всегда весёлый, всегда с гостинцем, но с тенью под глазами, которой раньше не было. А Итачи приходил и молчал. Он садился на камень у ручья, смотрел на воду и мог не сказать ни слова за целый час. Наруто не мешал. Он рассказывал про академию, про Саске («он опять назвал меня апельсином, а я его назвал баклажаном, потому что у него волосы торчат сзади как хвостик у баклажана, и Ино-дура меня ударила»), про Шикаку, про то, что получилось с нитью. Итачи слушал. Иногда кивал. Иногда тихо говорил что-то вроде «понятно» или «хорошо».

А иногда Наруто поворачивался и видел, что Итачи смотрит не на воду, а на него. С таким лицом, будто запоминает.

Наруто не знал, что это значит. Ему не было и восьми. Он просто радовался, что Итачи пришёл.

* * *

С нитью за этот год получилось многое.

Правило одиннадцать, «Три точки нельзя. Пока», он зачеркнул ещё весной. Однажды утром, после двух часов циркуляции, он сделал три точки. Треугольником, на уровне груди. И протянул между ними две нити. Голова не взорвалась. Только загудела, как пчелиный улей, и из носа потекло. Но он не упал.

К осени три точки держались у него десять минут. Четыре — минуту. Нити стали длиннее: он мог протянуть нить на два шага, а потом и на три. И режущая сила выросла: тонкие ветки, в палец толщиной, теперь распадались на ней без того страшного удара в голову. Толстые ещё нет. Но тонкие — да.

А ещё он научился новому. Оно пришло само, из правила десять: «Когда нить что-то режет — я чувствую».

Он понял, что нить не обязательно должна резать, чтобы он почувствовал: достаточно было коснуться.

Он проверял это много раз. Натягивал нить низко над тропинкой в лесу, на высоте щиколотки, и ждал в кустах. Мимо пробегала мышь, задевала нить хвостом. Хвост, конечно, падал отдельно. Наруто потом всегда было немного жалко мышей. Но он чувствовал это касание раньше, чем видел. Как пёрышко по коже. Как будто нить была продолжением его пальца.

Он подумал тогда, что если бы нить не резала, а только трогала, он мог бы обвесить нитями весь лес. И знать, кто где ходит. Как паук знает, кто попал в паутину.

Но нить всегда резала. Он не знал, как сделать, чтобы не резала.

«Правило 15. Нить чувствует. Даже когда я не смотрю. Если бы она не резала, она была бы как паутина. Надо придумать, как сделать её мягкой».

Он подчеркнул «мягкой» и забыл об этом на несколько лет.

* * *

В конце сентября, когда ему было ещё семь, но уже почти восемь, он впервые увидел чёрную точку.

Это было ночью. Он не спал: учил к контрольной названия печатей, бормоча их себе под нос при свете огарка. Тигр, бык, змея, собака, птица, кабан... Потом свечка догорела, он отложил свиток, лёг и закрыл глаза. И его затошнило.

Не так, как от испорченной рыбы. По-другому. Мир вдруг качнулся, как лодка на волне, и в голове что-то заскрежетало, как скрежещет ногтем по стеклу. Наруто сел на кровати, схватившись за живот.

Тошнота шла не из живота. Она шла снаружи. Откуда-то из-за окна.

Он подошёл к окну. Деревня спала. Тёмные крыши, редкие фонари. Над скалой Хокаге висела половинка луны.

А над кварталом Учиха, на востоке деревни, висела точка.

Он видел её отсюда, через полдеревни, хотя не должен был. Радужные точки он видел только вблизи, на расстоянии вытянутой руки, и то если смотреть правильно. А эту видел, потому что она была неправильной. Она была чёрной.

Не тёмной, а именно чёрной. Как дыра. Как место, где мир кончался. И вокруг неё пространство не было стянуто, как вокруг радужных швов. Оно было... вывернуто. Закручено воронкой. Как вода, уходящая в слив. От неё тошнило.

Наруто смотрел на неё, вцепившись в подоконник. Ему было страшно так, как не было страшно никогда. Даже во сне, перед решёткой с красными глазами. Там был страх перед зверем. А здесь был страх перед чем-то, что не должно существовать.

Точка висела минуты две. Потом схлопнулась, как будто кто-то закрыл дверь, и тошнота прошла.

Наруто стоял у окна до рассвета. Потом взял тетрадь «Рецепты» и долго не мог написать ни слова.

«Правило 16. Есть не только радужные точки и мои белые. Есть чёрные. Они не шов. Они дыра. Я не знаю, кто их делает. Над кварталом Учиха».

* * *

Чёрная точка появлялась ещё четыре раза.

Всегда ночью. Всегда над кварталом Учиха. Всегда ненадолго: минута, две, один раз почти пять. И каждый раз Наруто просыпался от тошноты, подходил к окну и смотрел, пока она не исчезала.

Он хотел рассказать Итачи. Итачи жил в квартале Учиха. Итачи должен был знать. Но Итачи не приходил.

Шисуи пришёл в середине октября. Через пару дней после того, как Наруто исполнилось восемь.

* * *

Был вечер. Наруто сидел у ручья и пытался сделать пятую точку, когда листья на поляне закружились и посреди них появился Шисуи.

— С прошедшим! — сказал он и бросил Наруто свёрток. — Извини, что поздно. Был занят. Очень занят.

В свёртке были три палочки данго и маленькая свечка.

Наруто смотрел на свечку и улыбался так, что болели щёки. Шисуи снова зажёг её щелчком пальцев, Наруто снова загадал желание и снова дунул. В этот раз он загадал то же самое, что и в прошлый.

Они сели у воды. Шисуи вытянул ноги, откинулся на руки и долго смотрел на небо.

Наруто смотрел на него. Шисуи выглядел плохо. Худой, бледный, с тёмными кругами под глазами. Улыбка была прежней, но она как будто держалась на лице через силу, как держится на одной булавке тяжёлый плащ.

— Ты заболел? — спросил Наруто.

— Я? — Шисуи засмеялся. — Нет. Просто мало сплю. Взрослые дела. Скучные. Не бери в голову.

— Итачи тоже мало спит?

Шисуи перестал смеяться.

— Итачи... — Он помолчал. — Итачи сейчас очень трудно. Ты на него не обижайся, если он редко приходит. Он о тебе думает. Правда. Он часто о тебе говорит.

— Правда?

— Честное слово. — Шисуи повернул голову и посмотрел на Наруто. — Знаешь, что он говорит? Что ты единственный человек в деревне, рядом с которым ему не надо ничего решать. Ты просто рассказываешь про рыбу и про Саске. И ему от этого легче.

Наруто покраснел до ушей. Не знал, что ответить.

Шисуи сел прямо и подтянул колени к груди.

— Наруто. Помнишь игру? Где ты пытаешься меня поймать?

— Помню. Я так и не поймал.

— Давай последний раз.

— Почему последний?

— Ну, на сегодня последний. — Шисуи встал и отряхнул штаны. — Давай. Если поймаешь — рамен. Самый большой.

Наруто вскочил и бросился сразу, как год назад. И Шисуи исчез, как год назад, и появился у него за спиной. Наруто развернулся, прыгнул. Шисуи справа. Наруто влево — Шисуи справа...

Наруто остановился посреди поляны, тяжело дыша, и вспомнил: «Я просто всегда оказываюсь там, куда ты не смотришь».

Он закрыл глаза. Не важно, куда смотреть. Важно, куда он придёт.

Он вспомнил сёги. Слона в углу. Пешку посреди доски. «Я ставлю фигуру туда, где противник будет».

Шисуи любил появляться за спиной. Каждый раз, когда Наруто прыгал, Шисуи оказывался у него за спиной. Слева или справа. Но за спиной.

Наруто, не открывая глаз, вытянул руки в стороны. И сделал две точки за спиной, справа и слева, на уровне пояса.

Нить он натягивать не стал. Нить режет. Он помнил свой палец, разрезанный в ельнике. Если Шисуи появится прямо на ней...

Но точки — не нить. Правило восемь: живое само обходит точку, даже не зная о ней. А если обходит, то задевает. Чуть-чуть, краешком. Нити он чувствовал всегда. Точки — едва-едва, как дальний звон. Но, может быть, этого хватит.

Он прыгнул вперёд, как всегда, как Шисуи ждал. И почувствовал звон. Слабый, далёкий, как от тронутой струны в соседней комнате. Точка за спиной, слева. Что-то живое качнулось мимо неё, обошло её, сместилось на полшага в сторону, само не понимая почему.

Наруто развернулся на лету, не глядя, и вытянул руку туда.

Его пальцы схватили ткань. Он открыл глаза.

Шисуи стоял перед ним, а Наруто держал его за рукав обеими руками, изо всех сил.

Шисуи смотрел на свой рукав. Потом на Наруто. Потом снова на рукав. У него было очень странное лицо.

— Ты... — выговорил он.

— Поймал! — заорал Наруто. — Поймал! Поймал! Рамен! Самый большой!

Шисуи молчал. Он смотрел на то место за спиной Наруто, где только что стояли точки. Там уже ничего не было: Наруто отпустил их, как только схватил рукав. Но Шисуи долго смотрел туда. А потом засмеялся. Громко, запрокинув голову, так, как не смеялся весь вечер. По-настоящему.

— Поймал, — сказал он, и в его голосе было что-то, похожее на гордость. — Ты меня поймал, Наруто. С закрытыми глазами. Меня. Шисуи Мерцающего.

Он опустился на корточки, так что их глаза оказались на одном уровне. Положил руки Наруто на плечи.

— Я не знаю, что ты сделал, — сказал он тихо. — И не хочу знать. Итачи мне сказал, что ты что-то прячешь, и что спрашивать нельзя. Я и не спрашиваю. Но запомни этот вечер. Запомни, как ты меня поймал. Не глазами. Ты поймал меня там, где меня ещё не было.

— Запомню, — сказал Наруто.

— И рамен я тебе должен.

— Самый большой.

— Самый большой, договорились. — Шисуи улыбнулся. — В следующий раз.

Он встал и взъерошил Наруто волосы. Постоял ещё немного, глядя на него сверху вниз. Будто тоже запоминал.

— Береги Итачи, — сказал он вдруг. — Ладно? Ему скоро будет очень плохо. Если он придёт к тебе, просто будь рядом. Рассказывай ему про рыбу.

— Ладно, — сказал Наруто, ничего не понимая. — А ты?

— А я... — Шисуи посмотрел на небо. На востоке, над деревней, поднималась луна. — У меня есть одно дело. Важное.

Листья закружились, и его не стало.

* * *

Через три дня Шикамару пришёл в академию бледный.

— Ты слышал? — спросил он на перемене, на крыше, тихо, без обычной ленивости. — Вчера отец с мамой на кухне говорили. Думали, я сплю. А я не спал, у меня живот болел от маминой редьки.

— Что я должен был слышать?

— Про Учиха Шисуи. Он утонул. В реке Нака.

Наруто не понял. Слова дошли до него, но не сложились.

— Какой Шисуи?

— Ну Учиха. Шисуи Мерцающий, знаменитый, самый быстрый в деревне. Ты что, не знаешь, его все знают. — Шикамару потёр нос. — Говорят, сам прыгнул. С обрыва над порогами. Записку оставил. Там на камнях кровь нашли. А его самого... — Он замялся. — Его не нашли. Там внизу пороги, а дальше водопад. Отец сказал, после такого не находят. Мама сказала «бедная его мать» и потом долго молчала, а она никогда долго не молчит.

Наруто смотрел на Шикамару.

— Неправда, — сказал он.

— Да я не придумываю! Я сам не хотел это слышать. Отец так сказал.

— Неправда! — Наруто вскочил. — Он не мог утонуть! Он самый быстрый! Он... он мне рамен должен! Он сказал — в следующий раз! Он обещал!

Шикамару смотрел на него с открытым ртом.

— Подожди. Ты его знал? Откуда ты вообще знаешь Шисуи Мерцающего? Он же... он же джонин, а ты...

Наруто не ответил. Он стоял на крыше академии, а вокруг шумел обычный школьный день. Кто-то смеялся во дворе. Где-то хлопнула дверь. Птица пролетела. А Шисуи утонул. Самый быстрый. Тот, кого никто не мог поймать. Тот, кто оказывался там, куда не смотрят.

Наруто поймал его три дня назад, первым и последним.

* * *

Он не пошёл на уроки после перемены. Он ушёл к ручью и сидел там до темноты. Не плакал, просто сидел. Смотрел на то место, где три дня назад Шисуи смеялся, запрокинув голову.

Он думал о том, что Шисуи сказал: «У меня есть одно дело. Важное». Думал о том, как Шисуи смотрел на него перед уходом. Будто запоминал. Так же, как Итачи.

Он думал о том, что, может быть, Шисуи знал.

И ещё он думал о том, что если Шисуи сам прыгнул с обрыва, то это было его «важное дело». А если не сам...

Наруто не стал додумывать. Ночью над кварталом Учиха снова появилась чёрная точка. Наруто смотрел на неё из окна, и его тошнило, и он не знал, от точки или от горя.

* * *

Итачи пришёл через неделю.

Наруто сидел у ручья, когда тот появился на краю поляны. Без звука. Без хруста веток. Просто стоял там, когда Наруто поднял голову.

Он выглядел страшно. Не потому, что сделал что-то страшное. Как человек, из которого вынули что-то важное, а оставшееся держится только по привычке. Лицо стало ещё бледнее, ещё тоньше. Под глазами лежали тени, как у Шисуи, только хуже. Двигался он медленно, будто каждый шаг стоил ему усилия.

Он подошёл, сел на свой камень и посмотрел на воду.

Наруто молчал. Он помнил, что сказал Шисуи: «Если он придёт к тебе, просто будь рядом».

Он был рядом долго. Солнце сдвинулось на ладонь. Ручей шумел. Где-то в лесу стучал дятел.

Потом Наруто начал рассказывать про рыбу.

Он рассказал, как вчера поймал самую большую форель в жизни, длиной почти с его руку, и как она сорвалась с остроги и ударила его хвостом по лицу, и он упал в воду. Рассказал, как Саске на тренировке по метанию попал в мишень девять раз из десяти, а Наруто три, но зато один раз попал в учителя Мизуно, не нарочно, честное слово. Рассказал, как Ёшино Нара научила его делать маринованную редьку, и она получилась такая острая, что Шикамару плакал.

Итачи слушал. Где-то на редьке что-то в его лице дрогнуло: совсем немного, уголок губ.

— Шикамару плакал? — тихо спросил он.

— Ревел! — сказал Наруто. — Сказал, что это покушение на наследника клана. А Шикаку сказал, что наследника, который не может съесть редьку, не жалко.

Уголок губ дрогнул снова.

Наруто замолчал. Посмотрел на Итачи. И сказал то, что держал в себе неделю:

— Шисуи сказал мне, чтобы я тебя берёг.

Итачи закрыл глаза и очень долго сидел так. А когда открыл, они были мокрыми. Наруто никогда не видел, чтобы Итачи плакал. Он думал, что Итачи не умеет. Слёзы не текли. Просто стояли в глазах, и Итачи не давал им упасть.

— Он поймал меня, — сказал Наруто. — Знаешь? В последний вечер. Я его поймал. Он сказал, что я первый. Он мне рамен должен.

— Знаю, — сказал Итачи. Голос был чужой. — Он мне рассказал. В ту ночь. Он сказал... — Итачи остановился. Вдохнул. — Он сказал, что ты поймал его там, где его ещё не было. И что из тебя выйдет шиноби лучше, чем из нас обоих.

Наруто закусил губу.

— Он ведь не утонул, — сказал он. — Правда? Он не мог утонуть.

Итачи долго молчал.

— Не спрашивай меня об этом, Наруто, — сказал он наконец. — Пожалуйста. Не сейчас.

И Наруто больше не спрашивал.

* * *

Они сидели до сумерек. А когда стемнело, Итачи вдруг заговорил. Тихо, ровно, не глядя на Наруто, будто читал написанное где-то на воде.

— Я должен тебе кое-что сказать. Я долго думал, говорить ли. Хокаге запретил. Закон запрещает. Но... — Он помолчал. — Скоро я, может быть, долго не смогу приходить. Очень долго. И я не хочу, чтобы ты узнал это от чужих людей. Или не узнал совсем.

У Наруто похолодело в животе.

— Что сказать?

— Ты знаешь, кто твои родители?

Наруто замер и медленно покачал головой.

— Мне сказали... в приюте... что не знают. Что я просто сирота. После Лиса.

— Это неправда, — сказал Итачи. — Все взрослые, кто был в совете в ту ночь, знают. И молчат. Их заставили молчать, чтобы тебя защитить. У твоего отца было очень много врагов. Если бы враги узнали, что у него остался сын, они бы пришли за тобой.

Наруто не дышал.

— Твою мать звали Кушина. Кушина Узумаки. — Итачи посмотрел на него. — У тебя её фамилия. Она была из клана Узумаки, из Страны Водоворотов. Рыжая. Громкая. Смешная. Моя мама дружила с ней с детства. Говорит, что Кушина однажды избила троих мальчишек, которые дразнили её за цвет волос, и её прозвали Красной Хабанеро. Моя мама до сих пор хранит её письма.

Наруто сидел, вцепившись пальцами в колени.

— А... отец?

Итачи помолчал, но совсем недолго.

— Твой отец, — сказал он, — Минато Намиказе.

Наруто знал это имя. Его знал каждый ребёнок в деревне. Его лицо было высечено на скале Хокаге, четвёртое, самое молодое, с острыми скулами и спокойными глазами.

— Четвёртый, — прошептал Наруто. — Четвёртый Хокаге?

— Да, он.

— Тот, что победил Лиса?

— Да. Он и твоя мама отдали жизни в ту ночь. Чтобы спасти деревню. — Итачи помолчал. — И тебя. В первую очередь тебя.

Наруто смотрел на него. Потом на ручей. Потом на свои руки.

Он ждал, что сейчас заплачет. Или закричит. Или вскочит и побежит куда-нибудь. Но ничего не происходило. Внутри было очень тихо. Как в лесу перед рассветом.

Желтоволосый человек на скале. Каждый день Наруто проходил мимо этой скалы. Каждый день видел это лицо. Иногда, когда никто не видел, он думал, что у Четвёртого такие же волосы, как у него. Торчащие. Он тогда смеялся над собой. Глупость какая. Оказалось, не глупость.

— Почему мне никто не сказал? — спросил он наконец. Голос был очень тонкий. — Старик Хокаге. Шикаку. Они же знают. Шикаку знает. Он смотрит на меня, как будто знает. Почему...

— Потому что дали слово, — сказал Итачи. — Закон. Они защищают тебя этим молчанием. Шикаку нарушил бы слово, данное Хокаге. Он не может. Но он кормит тебя ужином. Ты понимаешь? Он не может сказать. Поэтому делает.

Наруто вспомнил тушёную говядину. «Руки мой перед едой. Всегда». Вспомнил целый потолок. Вспомнил человека в форме полиции, который сказал «ешь больше».

— А ты? — спросил он. — Ты же тоже нарушаешь. Закон.

— Да, нарушаю.

— Почему?

Итачи долго смотрел на него. В сумерках его лицо было почти белым.

— Потому что у тебя должно быть что-то, что принадлежит только тебе, — сказал он. — Не нить. Не Лис. Не деревня. Родители. Ты должен знать, что ты не просто сирота, Наруто. Ты сын людей, которые спасли эту деревню. Когда она будет к тебе несправедлива, а она будет, помни об этом. Не для того, чтобы ненавидеть её. Для того, чтобы знать, кто ты.

Наруто наконец заплакал, тихо, без звука. Слёзы просто текли, и он не вытирал их. Итачи не утешал. Он просто сидел рядом. Как в первый день. Как всегда.

— Никому, — сказал Итачи через какое-то время. — Слышишь? Никому не говори, что знаешь. Ни Шикамару, ни Шикаку, ни Хокаге. Если узнают, что я сказал... Будет плохо. И тебе, и мне. Пусть думают, что ты не знаешь. Это тоже маска. Ты умеешь носить маски, Наруто. Ты носишь их каждый день в академии.

— Ладно, — прошептал Наруто. — Никому.

— И ещё. — Итачи повернулся к нему. — Обещай мне одну вещь.

— Какую вещь?

— Если когда-нибудь ты услышишь про меня что-то плохое... Очень плохое. Такое, во что невозможно не поверить. — Голос Итачи стал ещё тише. — Обещай, что не будешь ненавидеть. Пока не узнаешь всего. До самого конца.

Наруто смотрел на него и не понимал.

— Ты же хороший, — сказал он. — Какое плохое?

— Просто обещай.

— Обещаю, — сказал Наруто. — Не буду ненавидеть. Пока не узнаю всего.

Итачи медленно кивнул. Будто положил на место тяжёлую вещь, которую долго держал в руках.

* * *

Он уже вставал, когда Наруто вспомнил.

— Итачи. Подожди. Я хотел сказать. Над вашим кварталом... Ночью. Я видел...

Итачи остановился.

— Что именно ты видел?

— Точку. Чёрную. — Наруто сглотнул. — Не такую, как мои. И не такую, как в лесу. Она как дыра. Как будто мир в неё уходит. От неё тошнит. Я её вижу из окна, через всю деревню. Она была уже шесть раз. Всегда ночью. Всегда над вами. Последний раз — в ту ночь, когда я узнал про Шисуи... — Он не договорил.

Итачи медленно повернулся.

В сумерках его лицо было белым. Совсем белым, как бумага. Наруто никогда не видел, чтобы человек так бледнел.

— Шесть раз, — очень тихо повторил Итачи.

— Ага. Это плохо?

Итачи не ответил. Он стоял неподвижно и смотрел на Наруто так, будто видел его впервые. А потом сказал, медленно, раздельно, каждое слово как камень:

— Если ты увидишь её снова, Наруто. Не ходи туда. Никогда. Что бы ни случилось. Что бы ты ни услышал. Сиди дома. Закрой окно. Понимаешь?

— Почему? Что это?

— Обещай мне.

— Я уже обещал одно...

— Обещай ещё одно.

Наруто посмотрел ему в лицо, белое и неподвижное, с мокрыми глазами, в которых стояли слёзы, не падая.

— Обещаю, — сказал он.

Итачи кивнул и шагнул к соснам. Остановился ещё раз, не оборачиваясь.

— Твоя мама, — сказал он. — Кушина. Моя мама говорит, что ты очень на неё похож. Особенно когда смеёшься.

И ушёл в темноту.

* * *

Той ночью Наруто долго стоял у окна.

Смотрел на скалу Хокаге. На четвёртое лицо, самое молодое, едва видное в лунном свете. На острые скулы. На торчащие волосы.

— Привет, — сказал он ему шёпотом. — Пап.

Слово было странным. Он никогда никому его не говорил. Оно застряло в горле, неуклюжее, тяжёлое, и он сказал его ещё раз, чтобы привыкнуть.

— Пап.

Каменное лицо смотрело на деревню спокойно и чуть печально.

— Итачи сказал, что ты меня спас. Ты и мама. — Он помолчал. — Спасибо.

Он хотел сказать что-то ещё. Многое. Про рыбу, про нить, про Шикаку, про то, как ему было одиноко. Но слова не шли. И он просто стоял и смотрел.

А потом, где-то далеко внизу, в самой глубине, под теплом и под иглой, огромное тёмное шевельнулось в своей клетке. И Наруто показалось, что он слышит. Не слова. Просто низкий, глухой звук.

Будто зверь фыркнул презрительно, но и не только.

Он не стал записывать это в тетрадь. Некоторые вещи не записывают.

А над кварталом Учиха в ту ночь было темно и тихо. Чёрной точки не было ещё полторы недели.

* * *

Далеко от Конохи, в двух днях пути вниз по течению, там, где река Нака, пройдя пороги и водопад, разливается широкой спокойной водой среди камышей, седой человек ловил рыбу.

Он был немолод, но спина у него была прямой, а руки держали удочку так, как держат клинок. Длинные белые волосы, собранные в хвост. Старый шрам через бровь. Он жил здесь, в рыбацкой хижине на отмели, уже второй месяц, и никто в округе не знал, кто он и откуда.

В то утро, через четыре дня после новости, которую он не мог слышать, течение принесло к его отмели лоскут.

Тёмная ткань, мокрая, рваная. Он подцепил её крючком, вытащил, расправил на камне.

На ней была половина вышитого красно-белого веера.

Старик долго смотрел на лоскут. Потом поднял глаза и посмотрел на берег.

По илу, от воды к камышам, тянулся след. Неровный, рваный, будто кто-то полз, падал и снова полз. Вдоль следа на листьях осоки темнели капли.

След уходил в камыши и обрывался. Кто-то выбрался.

Седой человек медленно смотал удочку. Положил лоскут за пазуху. И, не оглядываясь, пошёл по следу в камыши.

В ту ночь луны не было.

Новолуние. Небо над деревней было чёрным и низким, звёзды прятались за облаками, и фонари на улицах горели жёлтыми пятнами, не разгоняя темноты, а только подчёркивая её.

Наруто лёг рано. Он устал на тренировке: весь вечер пытался удержать пять точек и упал на третьей минуте. Голова гудела. Он уснул сразу, едва коснувшись подушки, и проснулся от того, что его вырвало.

* * *

Он едва успел свеситься с кровати. Его выворачивало долго, до желчи, до пустых спазмов. Мир качался. В голове скрежетало, будто кто-то провёл гвоздём по всем его костям сразу.

Он дополз до окна и подтянулся на руках к подоконнику. Над кварталом Учиха висела чёрная точка.

Нет, уже не точка. Раньше она была размером с маковое зерно. Сейчас — с вишню. Мир вокруг неё скручивался воронкой, и воронка медленно вращалась.

И она не исчезала: минута, пять, десять. Она мерцала, гасла и вспыхивала снова, чуть в другом месте. Будто кто-то ходил по кварталу и открывал её то тут, то там.

«Не ходи туда, — сказал Итачи. — Никогда. Что бы ни случилось».

Квартал был тёмным. Ни одного окна. Ни одного фонаря полиции на стене, а Наруто видел их каждую ночь, как светлячков.

«Ему скоро будет очень плохо, — сказал Шисуи. — Береги Итачи». Шисуи, которого больше нет.

Чёрная точка вспыхнула у самого центра квартала. Там, где стоял дом главы клана. Дом, где жил Итачи.

— Прости, — сказал Наруто шёпотом. Он не знал, кому: Итачи, Шисуи или себе. И открыл окно.

* * *

Он бежал по крышам, падал, повисал на водосточных желобах, подтягивался и бежал дальше. Тошнота била в голову с каждым шагом. Деревня спала. Ни одного шиноби на крышах. Будто кто-то нарочно убрал всех с дороги.

Наруто добрался до стены квартала Учиха, взлетел на гребень и замер.

Под фонарём, у порога дома, лежал человек в форме полиции. Лицом вниз. Рядом с его рукой — меч, наполовину вынутый из ножен. Дальше, у ворот, ещё двое, тоже в форме, тоже с оружием. Один сжимал в кулаке связку взрывных печатей.

Пахло медью, тяжело и сладковато. Наруто вырвало прямо со стены. Он вытер рот трясущейся рукой и заставил себя смотреть.

Он смотрел, и что-то в его голове, холодное, ясное, то самое, что ставило слона в угол доски, отметило: все мёртвые были взрослыми мужчинами. Все были в форме. Все были с оружием, приготовленным к бою. Двери домов вокруг были закрыты. Не распахнуты, не выломаны, а закрыты, и за одной из них, совсем рядом, тоненько и испуганно плакал ребёнок, а женский голос шептал ему: «Тише, тише».

Кто-то убивал здесь. Но не всех. Только тех, кто держал оружие.

Наруто не понимал, что это значит. Он только запомнил. И в этот миг воздух в конце улицы скрутился.

* * *

Из чёрной воронки вышел человек.

Высокий, в чёрном плаще до земли. Маска оранжевая, закрученная спиралью к единственной прорези над правым глазом. В прорези горел красный свет.

Наруто вжался в черепицу. Человек в маске огляделся. Посмотрел на мёртвых. На закрытые двери. На ту, за которой плакал ребёнок. Склонил голову набок, прислушиваясь.

— Так-так, — сказал он. Голос был негромкий и почти весёлый. — Значит, ты всё-таки решил оставить им жизнь, Итачи. Мы так не договаривались.

Он шагнул к двери, за которой плакал ребёнок, но остановился. Повернул голову к центру квартала, будто услышал что-то, и передумал.

— Нет. Сначала ты, — сказал он сам себе. — Детей мы и потом успеем.

И медленно пошёл по улице в сторону стены, вдоль которой лежал Наруто. Туда, где между двумя домами был узкий проход, ведущий к дому главы клана.

Холодные, ясные мысли пришли сами.

Он идёт туда. К дому Итачи. Проход узкий, метр, не больше. Он пройдёт по середине. Совсем скоро.

«Ты ставишь фигуру туда, где противник будет».

Наруто скатился со стены в тень, к самому проходу, и поднял дрожащие руки. Две точки поперёк прохода, на высоте пояса взрослого. Он никогда не делал нить в метр без подготовки.

Взять. Стянуть. Повернуть. Голова взорвалась болью, из носа хлынуло. Он закусил губу и потянул.

Нить встала, тонкая, натянутая от стены до стены. Звон в костях, высокий, чистый, совершенно неуместный здесь.

Он отпрянул за угол и держал её из последних сил. Человек в маске вошёл в проход.

* * *

Нить вздрогнула, будто в неё ударили. Наруто почувствовал это в зубах и в позвоночнике. Она резала ткань, потом кожу, на волос, на полволоса, а потом упёрлась во что-то живое и сильное, налитое чакрой, как камень водой. И нить сорвалась.

Человек в маске стоял неподвижно, одна нога впереди. Потом медленно опустил голову.

Чёрный плащ на бедре был рассечён. Ровно, поперёк, сантиметров на тридцать. Под разрезом проступила тонкая линия царапины. Лоскут ткани тихо упал на камни.

Его тело стало неправильным, прозрачным, будто часть ушла туда, в дыру. Красный глаз медленно поворачивался. Стена. Дом. Место, где висела нить. Тень за углом, где сидел Наруто, не дыша, не моргая, превратившись в камень.

Глаз смотрел на тень секунду, пять секунд. Потом скользнул дальше.

Человек в маске поднял лоскут и провёл пальцем по срезу.

— Хм, — сказал он.

В этом звуке не было ни злости, ни страха. Только холодное любопытство. Так говорят, когда находят в саду незнакомое насекомое.

Он сунул лоскут за пазуху и пошёл дальше. Чуть быстрее, чем раньше.

Наруто, шатаясь, пошёл следом по крышам.

* * *

Двор главы клана был большим. Каменная дорожка, сад с прудом, старая сосна, энгава вдоль всего дома. Фонари на столбах горели, и в их свете Наруто, распластавшись на крыше соседнего склада, увидел всех.

Итачи стоял посреди двора в длинном чёрном плаще поверх чего-то тёмного и плотного, с коротким мечом в правой руке. Рука была тёмной до локтя.

На энгаве дома, на коленях, сидели мужчина и женщина. Мужчина — тот самый, в форме полиции, с неподвижным лицом. Фугаку. «Ешь больше». Женщина рядом с ним была красивая, с длинными чёрными волосами и очень прямой спиной. Она держала мужа за руку.

Они сидели так, как сидят люди, которые ждут: спокойно и без оружия.

А в середине двора, в пяти шагах от Итачи, из чёрной воронки выходил человек в маске.

— Итачи, — сказал он укоризненно. — Ну что это такое? Старейшин убрал, полицию убрал. А мама? Папа? Братик? — Маска качнулась в сторону энгавы. — Мы же договаривались. Про всех.

— Договор кончился, — сказал Итачи.

Голос у него был ровный, как сталь. Наруто никогда не слышал, чтобы Итачи так говорил.

— Вот как. А кто его кончил?

— Ты. — Итачи чуть поднял меч. — Ты говорил, что тебе нужна только деревня. Что клан тебе безразличен. А сам неделями ходил над нашими крышами. По ночам. Через свои дыры.

— Красивая сказка. Кто тебе её рассказал?

— Шесть раз, — сказал Итачи, будто не слышал. — Над домом Яширо. Над храмом. Над этим двором. Шесть раз ты открывал дыру над кварталом, пока старейшины решали, когда поднимать мечи.

На крыше склада Наруто перестал дышать. Шесть раз. Он сам сказал это Итачи у ручья. Он сказал — и Итачи понял то, чего не понимал он.

Маска молчала.

— Я выполнил приказ против тех, кто готовил переворот, — сказал Итачи. — Остальное ты сделаешь без меня. Если сможешь.

— Ох, Итачи. — Голос под маской вдруг стал совсем другим, холодным, без следа веселья. — Ты хоть понимаешь, что натворил? Теперь клан Учиха — это заговорщики, которых вырезал собственный наследник. А правду про меня им будет рассказывать некому.

И он исчез.

* * *

Наруто не понял, что произошло дальше. Всё было слишком быстро.

Человек в маске исчез из середины двора и появился на энгаве, прямо перед Фугаку. Его рука, только что прозрачная, стала твёрдой и метнулась вперёд, с кунаем.

Фугаку уже стоял. Наруто не видел, как он поднялся. Его глаза горели красным, другим красным, не таким, как у Итачи раньше: чёрный узор на нём был похож на лепестки. Он перехватил руку человека в маске, и на мгновение они застыли.

А потом рука в чёрной перчатке прошла сквозь пальцы Фугаку, как сквозь воду, и снова стала твёрдой у самого горла Микото.

Итачи был уже там. Его меч прошёл сквозь человека в маске, не задев ничего. Маска даже не повернулась.

— Бесполезно, — сказал человек в маске. — Ты знаешь, что бесполезно.

«Его тело становится как туман, — думал Наруто, и это была не его мысль, а холодная, ясная, из того места, откуда приходили ходы в сёги. — Меч проходит. Кунай проходит. Но когда он хватает, когда бьёт, он становится твёрдым. Как в проходе. Нить его порезала, когда он шёл. Он не ждал. Он был твёрдым».

«Он твёрдый, только когда касается».

Человек в маске снова исчез и появился у края энгавы, у раздвижной двери, ведущей в дом.

Дверь отъехала, и на пороге оказался мальчик. В академической форме, с сумкой через плечо. Растрёпанный, запыхавшийся, будто бежал всю дорогу. Он задержался на тренировке. Он всегда задерживался, чтобы стать лучше брата. Это был Саске.

Он смотрел на двор. На брата с мечом. На родителей. На человека в маске, стоящего в шаге от него.

— Ой, — сказал человек в маске почти ласково. — А вот и ещё один.

Его рука, твёрдая, с кунаем, пошла к Саске.

* * *

Наруто не думал. Он видел, куда пойдёт рука. Он видел это так же ясно, как видел пешку посреди доски Шикаку. Рука пойдёт вперёд и вниз, к горлу Саске. Через энгаву. Через то место, где край крыши отбрасывал тень на столб.

Он не успевал ни добежать, ни крикнуть. Но он мог поставить фигуру.

Только расстояние было гораздо больше трёх шагов. Правило пять: дальше трёх шагов точка умирает.

Он вскочил на крыше склада и прыгнул вниз, во двор, в сад, за сосну, ближе, ближе, три шага, и выбросил вперёд обе руки, и сделал две точки. Одну у столба. Одну у края двери. На высоте, где сейчас будет рука.

И потянул нить. В голове что-то лопнуло. Это была не вспышка. Это был взрыв. Наруто почувствовал, как ломается что-то внутри черепа, как горячее хлещет из носа и из ушей, как мир становится белым.

Но нить встала. И рука в чёрной перчатке, твёрдая, налитая чакрой, с кунаем, нацеленным в горло Саске, прошла сквозь неё.

* * *

Человек в маске вскрикнул. Это был первый звук, похожий на человеческий, который Наруто от него услышал. Короткий. Удивлённый. Злой.

Перчатка на его запястье разошлась поперёк, ровно, как ткань по шву. Под ней на коже проступила красная линия. Неглубокая, на полволоса. Но кунай выпал из его пальцев и звякнул о доски энгавы.

И на одну короткую половину секунды человек в маске застыл, твёрдый и удивлённый, повернувшись к столбу, к пустому воздуху, где ничего не было и где только что что-то его порезало. Этого хватило.

Фугаку не стал бить. Фугаку шагнул вперёд и встал между человеком в маске и сыном. Просто встал, спиной к Саске, лицом к врагу. А Итачи...

Наруто, лёжа на земле за сосной, сквозь белую пелену в глазах увидел, как левый глаз Итачи закровоточил. Как узор в нём, три острых лезвия, вспыхнул. Как Итачи сказал одно слово.

— Аматерасу.

Чёрное пламя вспыхнуло на плече человека в маске. Не огонь, а что-то хуже огня. Оно не горело, а ело. Чёрный плащ зашипел, задымился, и человек в маске закричал по-настоящему, и мир вокруг него скрутился воронкой.

Но, уходя в воронку, он успел. Его вторая рука, твёрдая, без оружия, просто рука, пальцы, сложенные клинком, ударила вперёд, в Фугаку.

* * *

Человек в маске исчез. Воронка схлопнулась. Чёрное пламя погасло вместе с ним, и во дворе стало тихо.

Фугаку Учиха стоял на энгаве, перед сыном. Потом медленно опустился на колени и завалился на бок. Микото закричала.

Саске стоял неподвижно. Он смотрел на отца. На тёмное, которое расползалось по доскам энгавы.

Итачи был рядом с отцом через миг. Подхватил его голову. Микото рухнула рядом, прижимая ладони к ране, пытаясь остановить, пытаясь удержать, и кровь текла сквозь её пальцы.

Наруто поднялся на четвереньки за сосной. Мир плыл. Кровь текла у него из носа, капала с подбородка. Он пополз к энгаве, сам не зная зачем.

Фугаку дышал. Хрипло, коротко. Его глаза, уже не красные, а тёмные, обычные, смотрели вверх, на Итачи.

— Ты... изменил приказ, — сказал он.

— Да, отец. Изменил.

— Хорошо. — Фугаку попытался улыбнуться. У него не получилось. Наверное, он вообще разучился улыбаться много лет назад. — Хорошо, сын. Даже так... Даже так... ты моя гордость.

Итачи ничего не ответил. Его лицо было белым. Совсем белым, как бумага. Губы сжаты в тонкую линию.

Фугаку с трудом повернул голову. Посмотрел на Саске. Саске стоял в дверях, вцепившись в косяк, и не мог пошевелиться.

— Саске, — сказал Фугаку. — Будь... рядом с братом. И с матерью. Не за спиной. Рядом.

Саске издал звук, похожий на скулёж, сделал шаг и упал на колени рядом с отцом.

А Фугаку перевёл взгляд дальше, мимо Саске, во двор, туда, где у края энгавы, на земле, на четвереньках, в крови, стоял светловолосый мальчик с полосками на щеках.

Фугаку долго смотрел на него, и Наруто увидел, как в неподвижном, каменном лице что-то сдвинулось. Совсем немного. Как сдвинулось тогда, на рынке, над рисом по четыреста.

— Узумаки, — почти неслышно сказал Фугаку. — Это... был ты.

Наруто не мог ответить.

— Ешь... больше, — сказал Фугаку Учиха. Больше он ничего не сказал.

* * *

Микото плакала, прижавшись лбом к груди мужа. Саске сидел рядом, держа отца за руку, и не плакал. Он смотрел на его лицо и не плакал. Наруто знал этот взгляд. Он видел его в зеркале много раз.

Итачи медленно поднялся. Он посмотрел на мать, на брата, на отца. Потом повернулся к Наруто, подошёл и опустился рядом на колени. Взял его лицо в ладони, левую, чистую, и правую, тёмную до локтя, и Наруто не отстранился.

— Ты ранен, — сказал Итачи.

— Голова болит, — прошептал Наруто. — Дальше трёх шагов... нельзя было... я сделал...

— Я видел. — Итачи стёр кровь у него из-под носа большим пальцем. — Ты обещал не приходить.

— Я... прости...

— Нет, не надо. — Итачи покачал головой. И впервые за всю ночь его голос дрогнул. — Не извиняйся. Если бы ты сдержал обещание, Саске был бы мёртв. И мама. И я, наверное, тоже. — Он помолчал. — Ты нарушил обещание, Наруто, и спас мою семью. Ту, что осталась.

Наруто заплакал. Тихо, без звука. Слёзы мешались с кровью.

— Твой папа, — выдавил он. — Он...

— Я знаю, Наруто.

— Он сказал мне «ешь больше». Тогда, на рынке. И сейчас. Он...

— Я знаю, — повторил Итачи и обнял его. Крепко, неловко, как обнимают люди, которые давно разучились это делать. — Он помнил, чей ты сын. Мы все помнили.

* * *

Над крышами зашуршало. Где-то на краю квартала послышались голоса, много голосов, и шаги. Деревня просыпалась.

Итачи отпустил Наруто и посмотрел в сторону голосов. Его лицо снова стало стальным, каким было в начале ночи.

— Слушай, — сказал он быстро и тихо. — Сейчас сюда придут все. АНБУ, полиция, Корень. Увидят мёртвых старейшин и меня с мечом. Маску не видел никто, кроме нас.

— Я видел! — Наруто вцепился ему в рукав. — Я скажу, что это он!

— Не скажешь.

— Почему?!

— Потому что спросят, как ты сюда попал. И как маска порезалась о пустой воздух. — Итачи смотрел ему прямо в глаза. — И тебя заберёт человек, который читает все отчёты. Насовсем. Ты проснулся, тебе стало плохо, ты пошёл гулять и заблудился. Пришёл, когда всё кончилось. Повтори.

— Проснулся... плохо... заблудился. — Наруто шмыгнул носом. — А ты?

Итачи отвёл взгляд.

— А я убил людей, — сказал он. — По приказу. Только про приказ деревне знать не нужно. Ей нужен тот, кто ответит за кровь. Значит, я.

— Это нечестно!

— Да. — Итачи положил ладонь ему на голову, как Шисуи тогда, у ручья. — Маска жива. Она вернётся, и кто-то должен быть рядом с ней. Знать, что она делает. Так что я ухожу. Надолго.

— Не уходи. — Голос у Наруто сорвался. — Шисуи ушёл. Хоть ты не уходи.

Итачи на секунду закрыл глаза.

— Помнишь первое обещание?

— Не ненавидеть. Пока не узнаю всего.

— Про меня скоро будут говорить очень плохое. Все. Может, и Саске. Держи обещание. — Он открыл глаза. — И ещё. Саске видел маску. Ему не поверят, скажут, что перепутал с испугу. А ты видел то же самое. Ты один знаешь, что он не врёт. Будь с ним. Не за спиной. Рядом.

— Рядом, — повторил Наруто.

— Он будет тебя гнать. Не уходи. Приходи снова.

— Приду.

Итачи кивнул, встал и повернулся к энгаве. Саске поднял голову, и их взгляды встретились.

— Нии-сан, — хрипло сказал Саске. — Куда ты?

Итачи подошёл к брату, присел перед ним, протянул два пальца и легонько ткнул Саске в лоб.

— Прости, Саске, — сказал он. — В другой раз.

И исчез. Вспышка чёрного, будто стая ворон взлетела и рассыпалась в темноте.

* * *

Первыми во двор спрыгнули четверо АНБУ в белых масках. Потом полиция, вернее, то, что от неё осталось. Потом люди в чёрном, без опознавательных знаков, которые двигались слишком тихо.

Они нашли во дворе главы клана мёртвого Фугаку Учиха. Его жену, которая держала его голову на коленях и не отвечала ни на один вопрос. Его младшего сына, который сидел рядом, сжимая руку отца, и смотрел в одну точку.

И ещё одного мальчика. Светловолосого, с полосками на щеках, в крови из носа и ушей, который сидел на краю энгавы, рядом с Саске, плечом к плечу. Не за спиной. Рядом.

— Это Узумаки, — сказал один из АНБУ. Голос под маской был растерянным. — Девятый. Что он здесь...

— Неважно, — сказал другой, с серебряными волосами, в маске пса. Он присел перед мальчиками, посмотрел на кровь у Наруто на лице, потом на Саске. — Вы видели, что случилось?

— Человек в маске, — сказал Саске, не поднимая глаз, монотонно, как заученное. — Оранжевая маска. С одной дыркой. Он вышел из чёрной дыры в воздухе. Он убил папу. Брат его прогнал. Брат его обжёг чёрным огнём. Человек в маске.

АНБУ в маске пса молчал.

— Мальчик в шоке, — сказал кто-то сзади, из людей в чёрном. Голос был сухой, без выражения. — Мы нашли тела старейшин клана. Яширо, Инаби, Текка. Полиция. Все убиты одним клинком. Учиха Итачи покинул деревню. Картина ясна.

— Это не он! — Саске вскочил. Глаза у него были сухие и страшные. — Это человек в маске! Я видел! Он вышел из дыры! Он...

— Тише, — сказал АНБУ в маске пса и мягко положил руку ему на плечо. — Тише. Мы разберёмся.

Саске стряхнул его руку и повернулся к Наруто.

— Скажи им! — Его голос сорвался. — Ты был тут! Ты видел! Скажи!

Все посмотрели на Наруто. Он сидел на краю энгавы и думал об Итачи. «Тебя заберёт человек, который читает все отчёты».

Он думал о том, что Саске смотрит на него с надеждой. Впервые за всё время. Не «апельсин», не «громкое недоразумение», а с надеждой.

Он открыл рот.

— Я... — начал он. — Я проснулся. Мне было плохо. Я вышел на улицу. Заблудился. Я пришёл, когда... уже всё...

Саске смотрел на него. Надежда в его глазах медленно погасла, как гаснет свечка, и на её месте появилось что-то холодное. Он отвернулся.

* * *

Утром Наруто отвезли в госпиталь. Ирьёнины долго светили ему в глаза, щупали голову, качали головами. Сказали, что сосуды в голове лопнули от перенапряжения, как бывает у детей, которые пытаются делать техники не по возрасту. Спросили, что он делал. Он сказал, что ничего. Ему не поверили, но спорить не стали.

Днём, когда ему разрешили встать, он пошёл в палату к Саске.

Саске лежал на кровати лицом к стене. Микото сидела рядом, бледная, с перевязанными руками. Она подняла глаза, когда Наруто вошёл.

И Наруто увидел в её лице то, чего не ожидал: не злость и не упрёк, а узнавание.

— Ты сын Кушины, — сказала Микото тихо. — Ты так на неё похож.

Наруто не знал, что ответить. Он стоял в дверях, держа в руках свёрток с онигири, которые купил на последние деньги в больничной лавке.

— Я принёс, — сказал он. — Для Саске. Тут... со сливой нет. Простите.

Микото смотрела на свёрток. Потом закрыла лицо ладонями, и её плечи затряслись.

Саске не обернулся.

— Уходи, — сказал он в стену.

Наруто положил свёрток на тумбочку и постоял.

— Я тоже его видел, — сказал он очень тихо. Так тихо, чтобы услышал только Саске. — Человека в маске. Я знаю, что ты не врёшь.

Саске не обернулся. Но его плечи под одеялом замерли.

— Почему тогда ты им не сказал? — глухо спросил он в стену.

Наруто не мог ответить.

— Уходи, — сказал Саске.

Наруто ушёл. Но на следующий день пришёл снова. И на следующий.

«Он будет тебя отталкивать. Не верь. Приходи снова».

* * *

В подземелье Корня, в комнате без окон, Данзо Шимура читал рапорты.

«Глава клана Учиха Фугаку убит. Старейшины Яширо, Инаби, Текка и ещё одиннадцать членов клана, участвовавших в подготовке переворота, убиты Учиха Итачи. Учиха Итачи покинул деревню. Выжившие: Учиха Микото, Учиха Саске, ещё сто сорок семь членов клана, не участвовавших в заговоре. Выживший сын утверждает, что отца убил неизвестный в оранжевой маске, вышедший „из чёрной дыры в воздухе“. Показания признаны недостоверными (шок)».

И ниже, отдельным листом, короткий рапорт агента Корня.

«На месте найден Узумаки Наруто, 8 лет. Травмы: кровоизлияние, характерное для перенапряжения чакры. Утверждает, что заблудился. В проходе к дому главы клана найдена нить чёрной ткани. Срез — см. образец».

Рядом с листом стоял маленький стеклянный флакон. В нём лежала чёрная нитка. Один её конец был разлохмачен. Другой был срезан так ровно, что на нём не было ни одного выбившегося волокна.

Данзо долго смотрел на флакон.

Итачи нарушил приказ. Он должен был уничтожить клан целиком, а уничтожил только заговорщиков. Это было плохо. Сто сорок семь Учиха остались в деревне, и теперь они будут ненавидеть деревню сильнее, чем когда-либо. Это было очень плохо.

Но это было не самое интересное.

Самое интересное лежало во флаконе и сидело в госпитале с лопнувшими сосудами в голове.

«Человек в оранжевой маске», — сказал выживший мальчик.

«Заблудился», — сказал другой.

Данзо постучал пальцем по стеклу.

— Фу, — позвал он. — Мне нужен Яманака.

Саске выгнал его в первый день. И во второй, и в третий.

Каждый раз всё шло одинаково. Наруто входил в палату со свёртком. Микото поднимала глаза и слабо улыбалась. Саске лежал лицом к стене и, не оборачиваясь, говорил одно слово:

— Уходи.

Наруто клал свёрток на тумбочку, стоял минуту и уходил.

На четвёртый день Саске сказал два слова:

— Уходи, апельсин.

Наруто шёл по коридору госпиталя и улыбался до самой лестницы. Два слова — это уже было больше, чем одно.

* * *

Деревня гудела. Наруто слышал это везде: на рынке, у колодца, в очереди за рисом. Люди говорили вполголоса, оглядываясь, но говорили все.

— ...сам вырезал старейшин. Своих же. Одним клинком...

— ...говорят, и отца тоже. Родного отца...

— ...а младший твердит про какую-то маску. Бедный ребёнок, совсем умом тронулся...

— ...а я всегда говорила, что Учиха что-то замышляют. С самой ночи Лиса...

— ...нет, ну заговор был, это все знают, старейшин не зря...

Наруто стоял в очереди и сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони.

Он знал, что было на самом деле. Он был там. Он видел, как Фугаку встал перед сыном. Видел, как Итачи бросил чёрное пламя в человека в маске. Видел, как рука в чёрной перчатке, уходя в дыру, ударила.

А деревня говорила, что Итачи убил отца. Наруто помнил другие слова:

«Скоро про меня будут говорить очень плохое, — сказал Итачи. — Все. Вся деревня. Держи обещание».

Наруто держал. Он молчал. Это было самое трудное, что он когда-либо делал. Труднее, чем держать три точки. Труднее, чем пять. Каждый раз, когда кто-то говорил «Итачи», внутри поднималось горячее, и он закусывал губу и молчал.

А однажды не выдержал. Это было у лавки зеленщика. Две женщины с корзинами обсуждали новости, и одна сказала:

— А младший-то, говорят, совсем свихнулся. Маску какую-то выдумал. Чёрную дыру. Ну что с них взять, Учиха всегда были странные. Как и брат. Яблочко от яблоньки.

Наруто повернулся к ней.

— Он не врёт, — сказал он.

Женщина посмотрела на него сверху вниз. Узнала. Лицо её стало знакомым — тем самым, каким становились все лица.

— Тебя не спрашивали.

— Саске не врёт, — повторил Наруто. Громче. — Он не свихнулся. Не говорите так.

— Ах ты... — Женщина задохнулась. — Ты ещё будешь мне указывать? Ты? Иди отсюда, пока я...

— Тихо, — сказал кто-то у него за спиной.

Наруто обернулся. Рядом стоял Шикаку Нара с корзиной в руке, из которой торчала редька. Он смотрел на женщину своим обычным сонным взглядом.

— Сайко-сан, кажется? — сказал он лениво. — Жена Хидео из архива? Передайте мужу, что я завтра зайду насчёт тех отчётов. Он знает каких.

Женщина побледнела. Схватила корзину и ушла, не попрощавшись.

Шикаку посмотрел на Наруто.

— Ты зачем полез к ней?

— Она говорила, что Саске врёт.

— А ты откуда знаешь, что не врёт?

Наруто открыл рот и закрыл его. Шикаку смотрел на него долго, внимательно. Потом вздохнул, тем самым вздохом, который Наруто знал наизусть.

— Мендокусай, — сказал он. — Иди за мной. Ёшино сегодня делает карри. Тебе нужно есть, а не воевать с домохозяйками.

* * *

Хирузен вызвал его на пятый день.

Наруто никогда не был в кабинете Хокаге. Он поднимался по лестнице башни, считая ступени, чтобы не думать, и где-то на второй сотне сбился. Охранник у двери, АНБУ в маске кота, открыл ему дверь и кивнул: заходи.

Кабинет был большим и светлым. Окна во всю стену смотрели на деревню, на скалу с лицами. Стол завален бумагами. За столом, в белой мантии, без шляпы, сидел старик с трубкой.

Он был очень старым. Наруто видел его много раз на церемониях, в академии, на улицах. Но вблизи он видел его впервые. Морщины. Пятна на руках. Усталые глаза под седыми бровями.

— Садись, Наруто, — сказал Хирузен и указал трубкой на стул.

Наруто сел. Ноги не доставали до пола. Старик долго молчал, курил и смотрел на него.

— Как твоя голова? — спросил он наконец.

— Нормально уже.

— Ирьёнины сказали, что ты перенапрягся. Сосуды лопнули. Так бывает, когда дети пытаются делать техники, которые им не по силам. — Хирузен выдохнул дым. — Что ты пытался делать, Наруто?

— Ничего не пытался.

— Ничего, — повторил Хирузен. — Ты проснулся ночью, тебе стало плохо, ты вышел на улицу. Прошёл через полдеревни. Перелез через стену квартала, которую в ту ночь охраняли так, что мышь бы не проскочила. И оказался во дворе главы клана. Где тебя нашли рядом с Саске, в крови из носа и ушей.

Наруто рассматривал свои колени.

— Это очень длинная прогулка для мальчика, которому плохо, — мягко сказал Хирузен.

Наруто молчал. Хирузен положил трубку на стол. Сложил руки перед лицом.

— Наруто. Я не враг тебе. Я хочу понять, что случилось той ночью. Саске говорит, что видел человека в маске. Человека, который вышел из воздуха и убил его отца. Никто ему не верит. Ты был там. Ты видел этого человека?

Наруто смотрел на свои колени.

«Тебя спросят, как ты здесь оказался. И что ты сделал. И тебя заберёт человек, который читает все отчёты».

Он не знал, кто этот человек. Он не знал, читает ли отчёты Хокаге. Хокаге, наверное, читает всё. Значит, может быть, это он и есть? Этот старик с усталыми глазами? Нет. Итачи сказал бы. Итачи сказал бы «Хокаге». Он сказал «человек».

Но Итачи сказал: никому.

— Я пришёл, когда уже всё кончилось, — сказал Наруто в колени. — Я ничего не видел.

Стало тихо. Он поднял глаза. Хирузен смотрел на него. И в его взгляде не было ни злости, ни подозрения. Было что-то другое. Наруто не сразу понял. А потом понял: старик смотрел на него так же, как Шикаку. Как Фугаку на рынке. Как Итачи у ручья. Как взрослые, которые знают что-то и молчат.

— Хорошо, — сказал Хирузен тихо. — Хорошо, Наруто.

Он не стал спрашивать дальше. Встал, подошёл к окну и постоял, глядя на деревню. На восточную её часть, где за белой стеной квартала Учиха было тихо.

— Учиха Итачи, — сказал он, не оборачиваясь, — был одним из лучших шиноби, которых я знал. Деревня будет говорить о нём плохо. Долго. Может быть, всегда. — Он помолчал, выпустив дым. — Но я хочу, чтобы ты знал одно. То, что люди говорят, и то, что есть на самом деле, не всегда одно и то же. Иногда самое тяжёлое делают те, о ком потом говорят хуже всех.

Наруто замер на стуле. Хирузен обернулся.

— Ты понимаешь, о чём я?

— Да, — сказал Наруто. Голос сел. — Понимаю.

Старик медленно кивнул. И в этом кивке было что-то такое, будто они оба держали один и тот же камень, не говоря об этом вслух.

— Иди, — сказал Хирузен. — И ешь больше. Ты худой.

Наруто вздрогнул. У самой двери он остановился.

— Хокаге-сама. А почему все говорят мне «ешь больше»?

Хирузен впервые за весь разговор улыбнулся, очень грустно.

— Потому что все, кто тебя любит, Наруто, не умеют сказать ничего другого.

* * *

Через неделю рис снова стал стоить шестьсот.

Добрая женщина на рынке посмотрела на него, на его деньги, на пустое место за его спиной, где когда-то стоял человек в форме полиции. И сказала:

— Шестьсот.

Наруто молча заплатил шестьсот.

Он шёл домой и думал. По улице, где раньше дважды за вечер проходил патруль полиции, никто не ходил. Полиция Учиха была распущена: в ней почти не осталось людей, а тем, кто остался, деревня больше не доверяла. Порядок теперь наводили обычные чунины, которым не было дела до сироты с полосками на щеках.

Вечером под его окном снова собрались мальчишки постарше. Кинули камень в стекло, стекло треснуло, и они убежали, смеясь.

Наруто стоял посреди комнаты и смотрел на трещину. Раньше этого не было, он только сейчас понял. Весь последний год, с того самого дня, как починили потолок, никто не бил ему стёкла. Никто не писал на двери гадости. Цены на рынке у квартала Учиха были честными. Он думал, что ему просто повезло. Что люди устали.

Люди не устали. Просто кто-то тихо стоял за его спиной. А теперь его не было. «Он помнил, чей ты сын. Мы все помнили».

Наруто сел на кровать и обхватил колени.

Он не плакал. Он думал о том, что «ешь больше» — это, наверное, было самое длинное, что Фугаку Учиха мог сказать вслух. И что он сказал это дважды. В дверь постучали.

* * *

На пороге стояла женщина, красивая, бледная, с длинными чёрными волосами, собранными в низкий узел. В тёмном кимоно без рисунка. Траурном. Руки у неё были ещё перевязаны. В руках она держала большой узелок из синей ткани и деревянную шкатулку. Это была Микото Учиха.

— Можно войти? — спросила она тихо.

Наруто не мог ответить. Он просто отступил, пропуская её.

Микото вошла и огляделась. Маленькая комната, старая кровать, трещина в окне, кастрюля на плите. Её взгляд задержался на потолке. На ровных досках, которые не успели потемнеть.

— Он прислал троих, — сказала она. — Из полиции. Сказал, что проверка аварийных крыш. Сам не пошёл. Сказал, что если глава клана придёт чинить крышу джинчурики, завтра об этом будет знать вся деревня. — Она помолчала. — А потом весь вечер ходил по дому и ворчал, что доски взяли не те.

Наруто смотрел на неё. Микото поставила узелок на стол. Развязала. Там были коробки с едой: рис, рыба, маринованные овощи, суп в глиняном горшке, обёрнутом полотенцем, чтобы не остыл. И ещё — три онигири. С красной сливой.

— Саске сказал, что ты любишь со сливой, — сказала Микото. — Он сказал это так, будто это преступление.

Наруто засмеялся и тут же почувствовал, что смех превращается во что-то другое, и прикусил губу.

Микото села на край кровати и положила шкатулку на колени.

— Я пришла сказать тебе две вещи, — сказала она. — Первое. Мой муж не умел говорить такие вещи. Он был... тяжёлым человеком. Очень гордым. Очень закрытым. Но он помнил. Он всегда помнил, чей ты сын. Он видел тебя на рынке, когда тебе было шесть, и пришёл домой, и сидел весь вечер, не говоря ни слова. А потом сказал мне: «Он ест хуже, чем дворовая собака. А его мать кормила полдеревни». И на следующий день к торговцам у квартала пришла полиция.

Наруто слушал и не дышал.

— Я умею говорить такие вещи, — сказала Микото. — Поэтому скажу сама. Твоя мать, Кушина, была моей лучшей подругой. С девяти лет. Она была громкая, рыжая, невозможная, она дралась с мальчишками и ругалась, как пьяный матрос, и она была самым добрым человеком, которого я знала. Когда она узнала, что ждёт ребёнка, первой, кому она сказала, после мужа, была я. — Голос Микото дрогнул. — Ты должен был расти вместе с Саске. Мы мечтали об этом. Вы должны были быть как братья.

Она открыла шкатулку. Внутри лежали письма. Много. Пачки, перевязанные лентами, старые, пожелтевшие. Сверху лежал один конверт отдельно, с надписью кривыми размашистыми иероглифами: «Микото! Срочно! Не показывай Фугаку, он будет ворчать!»

— Это её письма, — сказала Микото. — Мне. За много лет. Я хочу, чтобы они были у тебя.

Наруто смотрел на шкатулку. Протянул руку. Остановился в волоске от верхнего конверта, как когда-то остановился в волоске от радужной точки над ручьём. Будто боялся, что она исчезнет.

— Можно? — прошептал он.

— Они твои, Наруто.

Он взял верхний конверт и развернул.

Почерк был ужасный. Размашистый, неровный, с кляксами. Иероглифы налезали друг на друга, как будто писавшая торопилась сказать всё сразу.

«Микото!!!

Я беременна!!! Даттебане!!!

Минато уже третий день ходит с таким лицом, будто его оглушили сковородкой. Вчера он полчаса пытался открыть дверь, толкая её от себя, хотя она открывается на себя. Великая Жёлтая Вспышка, гордость Конохи!

Мы уже придумали имя. Ну, если будет мальчик. Джирайя-сенсей написал книгу, и там главного героя зовут Наруто. Он никогда не сдаётся. Минато говорит, что назвать ребёнка в честь героя книжки, которую написал старый извращенец, — это сомнительная идея. А я говорю, что это лучшая идея в мире. Посмотрим, кто победит (я).

Если будет девочка, Минато хочет назвать её как-то красиво и скучно. Не будет девочки. Я знаю. Это мальчик. Он уже пинается, как я.

Приходи в четверг, испеку что-нибудь. Если получится. Если нет, будем есть рамен.

Твоя К.

P.S. Если Фугаку спросит, почему ты улыбаешься, скажи, что это из-за него. Ему будет приятно, и он весь вечер будет делать вид, что ему всё равно».

Наруто прочитал, потом перечитал, потом ещё раз.

Он не понял, в какой момент начал плакать. Слёзы капали на бумагу, и он испуганно отодвинул письмо, чтобы не размыть чернила, и прижал его к груди, и плакал, и смеялся, и снова плакал.

«Он уже пинается, как я». «Никогда не сдаётся».

Микото сидела рядом и молчала. Потом осторожно, будто боясь спугнуть, положила ему руку на спину. Он не отстранился.

— Она тебя очень ждала, — сказала Микото. — Ты не представляешь как.

* * *

Они сидели долго. Микото рассказывала. О Кушине в академии. О том, как Кушина и Минато ругались на первом свидании. О том, как Кушина научила Микото готовить рамен, и как они вместе сожгли кухню. Наруто слушал, прижимая к груди письмо, и не перебивал.

Когда за окном стемнело, Микото поднялась.

— Второе, — сказала она. — То, ради чего я пришла. Клан под подозрением. Нас мало. На нас смотрят, как на заговорщиков, даже на тех, кто ни в чём не участвовал. Если я начну открыто ходить к джинчурики, через день Данзо... — Она осеклась. — Через день пойдут разговоры. И тебе станет хуже, а не лучше.

Наруто кивнул: он понимал.

— Поэтому вот что. — Микото посмотрела на него. — По четвергам. Вечером. Наш дом, задняя калитка, со стороны сада, где старая сосна. Она будет открыта. Я буду готовить ужин. Ты будешь приходить. Никто не узнает.

— А Саске? — спросил Наруто.

Микото помолчала.

— Саске очень зол на тебя, — сказала она честно. — Он не понимает, почему ты не сказал АНБУ, что видел. Он думает, что ты его предал.

Наруто опустил голову.

— Я не могу объяснить, — сказал он. — Мне нельзя. Итачи... — Он запнулся.

— Я знаю, — сказала Микото тихо. — Я тоже не могу объяснить. Мне тоже нельзя. — Она помолчала. — Саске будет за столом в четверг. Он будет молчать. Или говорить гадости. Он ведь сын своего отца. Ты придёшь?

Наруто думал всего секунду. «Он будет тебя отталкивать. Не верь. Приходи снова».

— Приду, — сказал он.

Микото улыбнулась устало, грустно, но по-настоящему. И Наруто вдруг увидел, что у неё глаза Саске и Итачи, тёмные, глубокие.

— Ты так на неё похож, — сказала она ещё раз. — Особенно сейчас.

И ушла, тихо прикрыв за собой дверь.

* * *

Ночью Наруто не спал. Он сидел на полу у кровати и медленно, по одному, читал письма. Некоторые были смешными: про то, как Кушина побила Джирайю за подглядывание в купальне. Некоторые грустными: про то, как она скучает по Узушио, по морю, по шуму водоворотов. Некоторые были совсем короткими: «Минато опять на миссии. Ненавижу миссии. Приходи, поговорим».

Где-то после двадцатого письма он понял, что знает её почерк. Что может узнать его из тысячи. Что, наверное, никогда его не забудет.

Он нашёл чистую страницу в тетради «Рецепты», подумал и написал. Это было первое в тетради, что не было правилом.

«Мою маму звали Кушина. Она была рыжая. Она дралась с мальчишками. Она пинала Джирайю-сенсея (надо узнать, кто это). Она назвала меня в честь героя книжки, который никогда не сдаётся. Она ждала меня».

И ниже, мелко: «Я тоже не сдамся».

* * *

В четверг он пришёл к задней калитке.

Калитка была открыта. За ней был сад: старая сосна, пруд с карпами, каменная дорожка. Та самая. Энгава, на которой совсем недавно... Наруто остановился. Дорожка была чистой. Доски энгавы — новыми. Кто-то их заменил.

Он прошёл в дом. На кухне пахло рыбой и мисо. Микото обернулась от плиты и кивнула ему: садись.

За низким столом, у окна, сидел Саске. Он не поднял глаз и ел рис, глядя в чашку. Наруто сел напротив. Микото поставила перед ним тарелку. Они долго ели молча.

Микото пыталась говорить. О погоде. Об академии. О том, что в саду распустились хризантемы. Саске молчал. Наруто отвечал односложно и косился на Саске.

Наконец, уже за чаем, Саске поднял глаза.

— Почему? — спросил он.

Наруто понял сразу, о чём он.

— Не могу сказать.

— Ты видел его. Ты был там. Я знаю, что был. Я видел тебя за сосной. У тебя кровь шла из ушей. — Саске говорил тихо, ровно, без крика, и от этого было хуже. — Мне никто не верит. Никто. Даже учителя смотрят на меня как на сумасшедшего. А ты мог сказать одно слово. Одно. «Я тоже видел». И мне бы поверили. Хоть немного.

— Саске... — начала Микото.

— Почему ты промолчал?

Наруто смотрел в чашку. Он хотел сказать. Всё. Про нить. Про точки. Про Итачи, который сказал: «Тебя заберут». Про то, что он сам до сих пор не знает, кто такой «человек, который читает все отчёты», и боится его больше, чем человека в маске. Слова стояли в горле, тяжёлые, как камни.

Он посмотрел на Микото. Микото смотрела на него. Едва заметно качнула головой.

— Не могу, — сказал Наруто. — Пока не могу. Когда-нибудь скажу. Обещаю.

Саске смотрел на него долго. Его тёмные глаза были сухими и очень взрослыми. Слишком взрослыми для восьми лет.

— Тогда не разговаривай со мной, — сказал он, встал из-за стола и ушёл в свою комнату.

Наруто сидел над остывшим чаем.

— Он придёт в себя, — тихо сказала Микото. — Не сразу. Но придёт.

— Я знаю, — сказал Наруто.

Он не знал. Но он пришёл в следующий четверг. И в следующий.

А через месяц, когда он вечером сидел у ручья, за его спиной хрустнула ветка.

Наруто обернулся. На краю поляны стоял Саске. Руки в карманах. Лицо хмурое. Он смотрел не на Наруто, а на ручей. На камень у воды. Тот самый, на котором всегда сидел Итачи.

— Мама сказала, брат сюда ходил, — сказал Саске. Он не спрашивал, он знал.

— Да.

— Часто?

— Часто. Раньше.

Саске постоял. Потом подошёл к камню и сел на него. Так же прямо, как сидел Итачи. Посмотрел на воду.

Наруто молчал. Он помнил, что Шисуи сказал про Итачи: «Если он придёт к тебе, просто будь рядом». Наверное, про Саске это тоже годилось.

Они сидели так до темноты, не сказав ни слова.

Когда Саске встал и пошёл обратно, он остановился у края поляны, не оборачиваясь.

— Я с тобой не разговариваю, — сказал он.

— Я знаю, — сказал Наруто.

— Но сюда я буду ходить. Это место брата. Не твоё.

— Ладно, пусть брата.

— Рыба тут есть?

— Есть. Форель.

— Хм, — сказал Саске и ушёл.

Наруто долго сидел у воды и улыбался. Потом достал тетрадь и при последнем свете записал:

«Саске пришёл к ручью. Сказал, что со мной не разговаривает. Всего он сказал двадцать три слова. Я считал».

Сай не помнил своего настоящего имени.

У него было имя, которое ему дали в Корне. Короткое, удобное, как кунай. Оно ничего не значило, и это было правильно: в Корне имена ничего не значили. Значили приказы.

Ему было девять лет, и он умел убивать шестью разными способами. Умел рисовать тушью так, что нарисованные звери оживали и бегали. Умел часами сидеть неподвижно на крыше, не чувствуя ни холода, ни скуки. Умел не чувствовать вообще ничего. Почти ничего.

Весной ему дали новое задание.

— Объект, — сказал человек в маске, стоя перед строем детей в подземном зале. Голос был ровный, без интонаций, как у всех в Корне. — Узумаки Наруто. Восемь лет. Наблюдение. Фиксировать всё необычное. Особенно: всё, что нельзя объяснить. Порезы без оружия. Предметы, которые ломаются без причины. Время, когда объект остаётся один и что он делает в это время. Не вступать в контакт. Не обнаруживать себя.

— Слушаюсь, — сказал Сай.

Он не спросил «почему». В Корне не спрашивали.

* * *

Первую неделю он ничего не видел.

Объект ходил в академию. Объект сидел на крыше с ленивым мальчиком из клана Нара и двигал фишки по доске. Объект ходил на рынок, платил больше, чем другие, и не спорил. Объект ловил рыбу в ручье за деревней. Объект по средам и субботам ходил в дом Нара и возвращался поздно, с узелком. По четвергам, затемно, проскальзывал через заднюю калитку в сад дома Учиха и выходил оттуда через два часа.

Сай записывал всё. Аккуратным мелким почерком, в блокноте с чёрной обложкой.

«Объект регулярно посещает дом вдовы Учиха Фугаку. Тайно. Через заднюю калитку».

«Объект регулярно посещает дом главы клана Нара. Открыто».

«Объект проводит много времени в лесу. Тренируется один. Циркуляция чакры. Прыжки. Метание».

Ничего необычного. Обычный мальчик. Громкий в академии, тихий в лесу. Сай не понимал, зачем Данзо-сама велел следить за ним. А на восьмой день он увидел.

* * *

Это было в лесу, на старой поляне у ручья. Объект сидел на камне и, кажется, ничего не делал. Просто сидел, вытянув руки перед собой. Потом его лицо напряглось, из носа потекла кровь. Он не стал её вытирать.

Над ручьём кружила стрекоза. Большая, синяя, с прозрачными крыльями. Она металась туда-сюда над водой, гоняясь за мошками, пролетела перед объектом и упала в воду двумя половинками.

Сай моргнул. Он не видел ничего. Ни куная, ни сюрикена, ни иглы. Объект не шевелил руками. Стрекоза просто летела и вдруг распалась ровно посередине.

Сай смотрел на объект, на ручей, на пустой воздух. Он сидел на сосне в сорока шагах, с подветренной стороны, неподвижный, как учили. Объект не мог его видеть.

Объект опустил руки. Посмотрел на воду, где плыли две половинки стрекозы. Лицо у него стало виноватым.

— Прости, — сказал он стрекозе. — Я не хотел. Ты сама.

И стёр кровь рукавом.

Сай записал в блокнот: «Наблюдал. Насекомое разрезано в воздухе. Причина не установлена. Оружия нет. Объект извинился перед насекомым».

Последнюю строчку он хотел вычеркнуть: она была лишней, ненужной для отчёта. Но почему-то не вычеркнул.

* * *

Данзо прочитал отчёт дважды.

Он сидел в своей комнате без окон, перед свечой, и держал в руках блокнот с чёрной обложкой. Рядом на столе стоял стеклянный флакон с чёрной ниткой.

«Насекомое разрезано в воздухе. Причина не установлена. Оружия нет».

Он поставил блокнот рядом с флаконом.

— Значит, я был прав, — сказал он в темноту, и из темноты вышел Фу.

— Данзо-сама?

— Нитка срезана без оружия. Стрекоза разрезана без оружия. Дважды — это уже не случайность. Мальчик был в квартале Учиха той ночью не просто так. И он не «заблудился». — Данзо постучал пальцем по флакону. — Он что-то сделал. Что-то, чего не видел ни один свидетель. Что-то, чего не видит даже Шаринган. Потому что Учиха Итачи, гений, наблюдал за ним два года и в каждом отчёте писал «без происшествий». Итачи либо не видел. Либо видел и лгал.

— Прикажете взять мальчика?

Данзо ответил не сразу.

— Нет. Пока нет. Хирузен следит за ним. После ночи Учиха он насторожен. Если мальчик исчезнет, старик перевернёт деревню. — Данзо откинулся на спинку стула. — Сначала я хочу знать, что именно у него в руках. И что он видел той ночью. Яманака здесь?

— Ждёт за дверью.

— Позови его.

* * *

Иноичи Яманака вошёл и поклонился. Он похудел за последние месяцы, под глазами легли тени.

— Данзо-сама.

— Предохранитель, — сказал Данзо, не поднимая глаз. — Он позволяет только останавливать? Или можно больше?

Иноичи помолчал, подбирая слова.

— Закладка — это ключ, — сказал он осторожно. — Она открывает дверь. Через открытую дверь можно войти. Если я буду рядом с объектом, пока он спит, я могу через неё войти в его разум. Не так глубоко, как при полной технике. Но достаточно, чтобы увидеть поверхностные воспоминания. Недавние. Сильные.

— Ночь в квартале Учиха — сильное воспоминание?

— Для восьмилетнего ребёнка? — Иноичи сглотнул. — Самое сильное в его жизни, я думаю.

— Хорошо. — Данзо наконец поднял глаза. — Сегодня ночью. Мои люди обеспечат доступ. Я хочу знать, что он видел. И что он делал. Особенно что делал.

Иноичи стоял неподвижно.

— Данзо-сама, — сказал он наконец. — Есть риск. В прошлый раз, когда я активировал закладку, я почувствовал... внутри него... Лис. Он меня заметил. Если я войду глубже...

— Тогда не входи глубже, — сказал Данзо. — Входи ровно настолько, насколько нужно.

Иноичи хотел сказать что-то ещё. Но посмотрел на единственный глаз Данзо и промолчал.

* * *

В ту ночь Наруто спал крепко: весь день тренировался, пытаясь сделать нить длиной в пять шагов, и голова гудела, как улей. Он уснул, не дочитав письмо Кушины про то, как она пыталась научить Минато плавать.

Он не услышал, как в его квартиру вошли.

Двое в масках без лица вошли тихо, как тени. Один встал у окна, другой у двери. А третий, без маски, в тёмной куртке, подошёл к кровати и опустился на колени рядом.

Иноичи смотрел на спящего мальчика. Мальчик спал, раскинув руки. На груди у него лежало раскрытое письмо. Иноичи увидел размашистый почерк, кляксы, и что-то кольнуло его в груди. Он узнал этот почерк. Он сидел с Кушиной в одном классе в академии. Она однажды метнула в него чернильницу за то, что он пошутил про её волосы.

Он осторожно убрал письмо, сложил и положил его на тумбочку. Потом положил ладонь мальчику на лоб.

— Безветрие, — шепнул он.

* * *

Наруто стоял в воде, тёплой, тёмной, по щиколотку. Длинный коридор, трубы, капли. Он знал это место. Он был здесь уже не раз, во снах, которые не любил.

Но в этот раз что-то было не так. Серая точка! Он почувствовал её сразу. Она была здесь, в коридоре, прямо над его головой, и она... дрожала. Не как его белые узлы, которые дрожат, когда он устаёт. Она дрожала, как дверь, в которую кто-то стучит снаружи.

И дверь открылась. Наруто не видел, как, но почувствовал. Будто в комнату, где он был один, вошёл кто-то чужой. Холодный. Осторожный. Сквозь серую точку, как сквозь замочную скважину, в коридор просочилось что-то. Не человек. Тень человека. Бледная, размытая, похожая на силуэт за запотевшим стеклом.

Тень огляделась и двинулась вперёд по коридору, мимо Наруто, не замечая его. Она что-то искала.

Наруто хотел крикнуть и не смог. Хотел пошевелиться и не смог. Серый холод снова держал его, как тогда во дворе академии. Только теперь он видел, что происходит. Видел, как тень плывёт вдоль стен коридора, а стены менялись.

На мокром камне, как на воде, проступали картинки. Сначала смутные, потом всё яснее. Рынок. Академия. Ручей. Шикамару над доской. Микото у плиты.

И потом — стена квартала Учиха. Ночь. Фонарь. Тела у ворот.

Тень остановилась перед этой стеной и прильнула к ней.

Картинки побежали быстрее. Проход между домами. Человек в оранжевой маске, выходящий из чёрной воронки. Его рука. Плащ, рассечённый на бедре...

Нет! Наруто рванулся изо всех сил. Не телом, тело не слушалось. Изнутри. Тем, что держало его точки. Иглой.

«Не смотри, — думал он. — Не смотри туда. Это моё. Это нельзя».

Игла дрогнула и повернулась. Но не к тени. К стене. К картинке на стене, где рука в чёрной перчатке проходила сквозь пустой воздух. Сквозь место, где висела нить. Нить, которую Наруто видел, а тень...

Наруто почувствовал: тень сейчас её увидит. Не саму нить, тень не видит нитей, никто не видит. Но она увидит, что он смотрит туда. Что он помнит, что там что-то было.

Игла рванулась к картинке и не дотянулась. Опять стекло. Как во дворе академии. Прозрачное, твёрдое, не пускающее.

Тень придвинулась ближе к стене. И тогда из глубины коридора, из-за поворота, оттуда, где за решёткой стояло огромное и тёмное, пришёл жар.

* * *

Он был как волна от открытой печи. Горячий, тяжёлый, красный. Вода в коридоре закипела. Трубы на стенах раскалились. Картинки на камне вспыхнули и погасли, как бумага в огне.

Тень отшатнулась от стены. А из темноты, из-за поворота, медленно выплыли глаза.

Огромные. Красные. С узкими звериными зрачками. Они не помещались в коридоре: они были больше коридора, больше всего, и всё же они были здесь, прямо над Наруто, над тенью, над всем.

— Это мой сосуд, крыса.

Голос был везде. В воде, в стенах, в костях. Низкий, рокочущий, как обвал в горах.

— Ты уже был здесь. Восемь лет назад. Ты поставил здесь эту серую дрянь. Я помню твой запах.

Тень дрожала. Наруто видел: она пытается уйти. Пятится к серой точке, к замочной скважине, через которую вошла.

— Ты пришёл копаться в его памяти. Зачем? Кто тебя послал? От тебя пахнет им. Подвалом, землёй и чужими глазами.

Тень остановилась. Будто кто-то спросил её о том, о чём нельзя было знать.

Глаза сузились, и Наруто показалось, что в них мелькнуло что-то, похожее на смех.

— Передай ему. Что бы ни было в этой голове — оно моё. Пока я сижу в этой клетке, никто, кроме меня, не будет рыться в моём сосуде. Ни ты. Ни он. Ни кто-либо другой.

Жар ударил волной. Тень вспыхнула и с беззвучным криком вылетела в серую точку, как пробка из бутылки. Серая точка захлопнулась.

* * *

Наруто стоял в коридоре, по щиколотку в горячей воде. Серый холод отпустил его. Он мог двигаться. Он мог говорить.

Глаза всё ещё были над ним.

— Ты, — сказал Наруто. Голос дрожал. — Ты... это ты. В клетке. Я тебя видел. Раньше.

Глаза молча смотрели на него.

— Ты сказал «мой сосуд». Что это значит?

Ответа не было.

— Кто это был? Тень? Кто поставил... серую...

— Узнаешь сам.

Голос был другим. Тише. Не такой оглушительный. Почти обычный, если бы у огромного древнего зверя мог быть обычный голос.

— Мне нравится смотреть, как люди грызут друг друга. Не буду портить себе удовольствие.

Наруто сжал кулаки.

— Ты меня защитил.

— Я защитил своё.

— Всё равно защитил.

Глаза долго смотрели на него. Потом сузились, и в темноте снова блеснули зубы. Огромные, белые.

— Глупый щенок. Я тебя ненавижу. Я ненавижу тебя, твою деревню, твоего отца, который меня сюда засунул, и твою мать, которая держала меня до тебя. Я ненавижу всех вас. Запомни это.

— Ты знал моих родителей?

Глаза замерли.

— Проснись.

— Подожди! Ты знал маму? Какая она была? Ты...

— ПРОСНИСЬ.

* * *

Он проснулся у себя в квартире, в ночной тишине. Он лежал на кровати, мокрый от пота, и сердце колотилось так, что болели рёбра.

В комнате никого не было. Окно было закрыто. Дверь заперта.

Но письмо Кушины, которое он читал перед сном и которое лежало у него на груди, теперь лежало на тумбочке. Аккуратно сложенное.

Наруто долго смотрел на него. Он не складывал письмо. Он уснул с ним на груди, он это помнил. Кто-то был здесь.

* * *

Иноичи Яманака вышел из квартиры мальчика, держась за стену. Его трясло. Из носа текла кровь. Один из людей Корня подхватил его под локоть, когда он пошатнулся на лестнице.

— Ну? — спросил он без выражения.

Иноичи не ответил: он думал.

Он видел много. Больше, чем хотел. Он видел рынок, где мальчику продают рис втридорога. Видел ручей и двух старших мальчишек из клана Учиха у костра. Видел, как Микото Учиха ставит на стол тарелки. Видел, как ленивый сын Шикаку смотрит на мальчика через доску сёги, как на равного.

И видел ночь в квартале Учиха.

Человек в оранжевой маске. Чёрная воронка в воздухе. Это было правдой. Саске Учиха не врал. Мальчик видел то же самое.

А потом — проход между домами. Плащ человека в маске, рассечённый на бедре. И мальчик, смотрящий не на человека, а на пустое место в воздухе перед ним. Смотрящий так, будто там что-то было. Будто он знал, что там что-то было.

Иноичи не видел, что именно: Лис ударил раньше.

Но он видел достаточно, чтобы понять. То, что в больничной палате восемь лет назад он принял за отблеск. Радужная искра на дне тёмного моря. Острое, холодное, тонкое, что тянулось к его закладке во дворе академии. Это не было отблеском. Это было чем-то, чего хотел Данзо.

* * *

— Ну? — спросил Данзо.

Иноичи стоял перед ним в комнате без окон. Кровь из носа он стёр, но рукав был в красных пятнах.

Он думал о мальчике, спящем с письмом матери на груди. О Кушине, которая метнула в него чернильницу. О дочери, которая сказала однажды ночью: «Мне приснилось, что я кукла».

— Лис, — сказал Иноичи. — Он меня заметил. Он защищает сосуд. Я успел увидеть немного.

— Что именно?

— Ночь Учиха. Мальчик действительно был там. Он видел человека в оранжевой маске. Того самого, о котором говорит Саске. — Иноичи помолчал. — Человек в маске существует, Данзо-сама. Это не бред ребёнка.

Единственный глаз Данзо не изменился ни на миг.

— Это неважно, — сказал он. — Что ещё? Что делал мальчик?

Иноичи смотрел на него. «Не входи глубже, — сказал Данзо. — Входи ровно настолько, насколько нужно».

— Ничего, — сказал Иноичи. — Он прятался за углом дома. Он ничего не делал. Лис выбросил меня раньше, чем я увидел больше.

Данзо долго смотрел на него. Свеча потрескивала.

— Ничего, — повторил Данзо.

— Совсем ничего, Данзо-сама.

— Хорошо. — Данзо отвёл взгляд. — Можешь идти. Отдохни. Ты выглядишь плохо.

Иноичи поклонился и вышел. За дверью он остановился, прижался спиной к холодной каменной стене и закрыл глаза.

Он только что солгал Данзо Шимуре. Впервые в жизни.

Ему было страшно. И ещё ему было... легко. Странно, непривычно легко. Будто он восемь лет нёс на плечах камень и только что отколол от него совсем маленький кусочек.

* * *

В комнате без окон Данзо сидел перед свечой.

— Фу, — позвал он.

— Данзо-сама.

— Яманака лжёт.

Фу не ответил.

— Он видел больше, чем сказал. — Данзо постучал пальцем по столу. — Это ничего. Ложь тоже информация. Если Яманака лжёт, значит, там было что-то, ради чего стоит лгать. Продолжать наблюдение. Мальчик из Корня, Сай. Пусть смотрит внимательнее. Пусть смотрит на то, что мальчик режет. И как.

— А Яманака?

— Яманака мне ещё нужен. — Данзо задул свечу. — Люди, которые лгут из жалости, предсказуемы. С ними легко работать.

* * *

Шикаку заметил в субботу.

Наруто сидел над доской и проигрывал. Это было обычно. Необычным было то, как он проигрывал. Рассеянно. Ставил фигуры невпопад. Смотрел на доску и не видел её. Под глазами у него были тени, и он дважды за партию зевнул, так что чуть не вывихнул челюсть.

Шикаку отложил трубку.

— Ты не спишь, — сказал он.

— Сплю я.

— Ты не спишь. Ты похудел. Ты вздрагиваешь, когда хлопает дверь. — Шикаку смотрел на него своим сонным взглядом, который сейчас совсем не был сонным. — Неделю назад ты три раза за партию оглядывался на окно.

Наруто уставился в доску.

— Кто-то тебя обижает?

Наруто поднял глаза. Шикаку смотрел прямо на него. Спокойно. Без жалости. Так, как смотрят на противника за доской, когда хотят понять его следующий ход.

Наруто думал о тени в коридоре. О сложенном письме на тумбочке. О голосе, который сказал: «От тебя пахнет им. Подвалом, землёй и чужими глазами».

Он не знал, кто это. Он вообще ничего не знал.

А Шикаку был членом совета. Сидел за одним столом с тем самым «человеком, который читает отчёты». Может быть. Наверное.

— Нет, — сказал Наруто. — Никто. Просто снится всякое.

Шикаку смотрел на него ещё секунду. Потом взял трубку и затянулся.

— Понятно, — сказал он.

Он не поверил. Наруто видел, что не поверил. Но он сделал вид, что верит, и это было, наверное, самое доброе, что взрослый мог для него сделать.

— Знаешь что, — сказал Шикаку, выдыхая дым. — Ёшино считает, что ты слишком худой. Я считаю, что ты слишком плохо играешь в эндшпиле. С сегодняшнего дня будешь приходить не два раза в неделю, а три. Ещё по понедельникам. И ночевать будешь здесь, когда засидимся допоздна. У нас есть комната для гостей. Это приказ.

Наруто открыл рот, закрыл и наконец выговорил:

— Шикамару будет ныть, — сказал он.

— Шикамару ноет всегда. Одним поводом больше. — Шикаку переставил ладью. — Твой ход.

Наруто смотрел на доску. Глаза щипало. Он моргнул, потом ещё раз и сделал ход.

Это был хороший ход, первый хороший за весь вечер.

* * *

Той ночью он спал в комнате для гостей в доме Нара. Маленькой, тихой, с бумажными стенами и футоном, который пах солнцем. За стеной сопел Шикамару. Во дворе вздыхали олени.

Наруто лежал, смотрел в потолок и думал о тени. О серой точке, которая открылась, как дверь. О том, что кто-то может войти к нему в голову, пока он спит. И о том, что он ничего не может с этим сделать. Пока.

Он вспомнил стекло. Прозрачное, твёрдое, не пускающее иглу к серой точке. Дважды он упирался в него. Дважды не смог.

«Я ЕЁ ДОСТАНУ», — написал он когда-то, прорвав бумагу кистью.

Он закрыл глаза. Где-то очень глубоко, под теплом и под иглой, огромное и тёмное лежало в своей клетке. Он чувствовал его. Он теперь всегда его чувствовал, после той ночи. Как чувствуют соседа за тонкой стеной.

— Спасибо, — шёпотом сказал Наруто в темноту, в себя.

Ответа не было.

Но жар, тот самый, тяжёлый и красный, на секунду стал чуть-чуть теплее. Как печка, в которую кто-то, ворча, подбросил одно полено.

* * *

А на крыше дома напротив, в тени, неподвижный, как статуя, сидел мальчик с бледным лицом и блокнотом в чёрной обложке.

Он смотрел на тёмное окно комнаты для гостей. Потом записал: «Объект ночует в доме Нара. Наблюдение затруднено».

Потом долго держал кисть над бумагой.

Он думал о стрекозе. О том, как объект сказал ей «прости». Он не понимал, зачем извиняться перед насекомым. В Корне учили, что насекомое — это ничто. Что человек — это почти ничто. Что значение имеет только приказ.

Но объект извинился. Сай закрыл блокнот, так ничего больше и не написав.

К одиннадцати годам Наруто научился трём вещам, о которых не знал никто.

Первое: он держал пять точек. Не минуту, как раньше, а сколько нужно. Пять точек — четыре нити, и каждая длиной в пять шагов. Голова всё ещё гудела, но кровь из носа шла только тогда, когда он пытался сделать шестую.

Второе: нить резала дерево. Не только тонкие ветки. Палку толщиной с его запястье он теперь разрезал одной нитью, без удара в голову. Толщиной с руку — двумя нитями, натянутыми рядом. Он проверял это сотни раз на старых буках в роще, а потом аккуратно, как учил Итачи, ломал срезанные ветки руками, чтобы срез выглядел рваным. Чтобы никто, кто найдёт их, не задумался.

И третье: он мог натянуть нити вокруг себя, на высоте щиколотки, низко над травой, и сидеть в центре, закрыв глаза. И знать. Мышь пробежала слева. Птица села на нижнюю ветку справа. Лиса прошла в трёх шагах за спиной. Нити резали, конечно. Мыши иногда оставались без хвостов. Но он чувствовал всё, что их касалось, и это было похоже на то, как паук сидит в центре паутины.

Он назвал это «слушать лес». И записал в тетрадь «Рецепты», под номером двадцать три. Первая тетрадь давно кончилась, эта была уже третья.

* * *

Остальное было обычным.

В академии он был в самом низу списка по ниндзюцу. Клоны так и не получались: из него по-прежнему хлестало слишком много чакры, и бледные двойники лежали на полу, как дохлые рыбы. Класс давно перестал над этим смеяться. Привыкли. Наруто шутил, что его клоны просто очень ленивые, в Шикамару, и Шикамару, не открывая глаз, говорил «мендокусай», и класс всё равно смеялся.

Зато по тактике он был вторым. Первым был Шикамару. Учитель тактики, старый чунин с повязкой на глазу, однажды задержал их обоих после урока и долго смотрел на работу Наруто: схему засады, которую нужно было нарисовать для задачи.

— Ты поставил ловушки там, где противник ещё не появился, — сказал он. — Почему?

— Потому что он туда придёт, — сказал Наруто. — Он же убегает. А когда убегают, бегут туда, где легче. Вот тут легче.

Учитель помолчал, потом поставил «отлично» и больше ничего не сказал.

С Саске они почти разговаривали.

Саске ходил к ручью. Не каждый день, но часто. Садился на камень Итачи, смотрел на воду. Наруто сидел рядом. Иногда они ловили рыбу, и Саске ловил больше и не упускал случая это сказать. Иногда они спорили: кто быстрее доберётся до верхушки сосны, кто дальше метнёт сюрикен, кто дольше простоит в ледяной воде. Саске всегда выигрывал в скорости и меткости. Наруто — в упрямстве. Однажды они простояли в ручье в ноябре почти час, синие, стуча зубами, и ни один не вышел, пока Микото, пришедшая искать сына, не вытащила обоих за уши.

Про ту ночь Саске больше не спрашивал.

Но иногда Наруто ловил его взгляд, особенно когда кто-то в академии говорил «Итачи» или «предатель». Тяжёлый, тёмный взгляд. И знал: Саске помнит. Саске не простил.

По четвергам они ужинали за одним столом. Микото рассказывала о Кушине. Саске делал вид, что не слушает.

Ино Яманака называла Наруто «громким недоразумением» каждый день, иногда по два раза.

А на крыше дома напротив по-прежнему иногда сидел бледный мальчик с блокнотом. Наруто его не замечал. Он вообще давно перестал искать на крышах белую маску с красными полосами. Ласка исчезла в ту же ночь, что и Итачи, и больше не появлялась. Её место занимали другие маски. Безликие. Скучные. Никто из них ни разу не оставил ему точильный камень.

* * *

Полевой выход был в конце сентября.

Три дня в лесу к северу от деревни, на старом полигоне, где когда-то, говорят, тренировались ещё ученики Второго Хокаге. Весь выпускной класс. Двадцать семь человек, разбитые на команды по трое, и два учителя-чунина: Ирука и Мизуки.

Ирука за эти годы изменился. Он больше не сжимал челюсти, проходя мимо парты Наруто. Однажды, в прошлом году, после урока, он остановил Наруто в коридоре и неловко сказал: «Твоя схема засады. Это было хорошо. Правда хорошо». И ушёл, покраснев до ушей. Наруто потом весь день не мог перестать улыбаться.

Мизуки был другим. Красивым, с длинными светлыми волосами, всегда улыбающимся. Девчонки его обожали. Он был добр ко всем. Даже к Наруто. Особенно к Наруто. Он всегда спрашивал, как дела, хлопал по плечу, говорил: «Не переживай из-за клонов, у тебя всё получится».

Наруто улыбался в ответ. И помнил то, что сказал ему Итачи у ручья: «Особенно тем, кто будет добр к тебе без причины».

Он не знал, почему Мизуки добр. И потому не доверял ему.

* * *

Команды распределили жребием. Наруто попал с Шикамару и Чоджи. Шикамару посмотрел на жребий, на Наруто, на Чоджи и сказал:

— Ну хоть думать не придётся.

— Это почему?

— Потому что за нас будешь думать ты, а есть будет Чоджи.

— А ты что будешь делать?

— Смотреть на облака, конечно.

Задание было простым: дойти по карте до трёх контрольных точек в лесу, у каждой найти спрятанный свиток, вернуться в лагерь к вечеру третьего дня. Выжить, не потеряться и не убить друг друга.

Первые два дня прошли весело.

Они нашли первый свиток к полудню, потому что Наруто «по наитию» предложил проверить дупло старого дуба, мимо которого все проходили. Нашли второй к вечеру, потому что Шикамару, лёжа на траве и глядя в небо, заметил, что одна из ворон всё время возвращается к одному и тому же камню. Чоджи нёс еду и делился ею так щедро, что к концу второго дня у них почти ничего не осталось.

На третье утро они пошли к последней точке. Она была дальше всех, у реки, в узком скалистом ущелье. Там Наруто и почувствовал неладное.

* * *

Он делал это каждое утро в лесу, по привычке. Пока Шикамару зевал, а Чоджи доедал последний рисовый шарик, Наруто садился чуть в стороне, закрывал глаза и натягивал вокруг себя пять нитей. Низко, над самой травой. «Слушать лес».

В это утро лес говорил странно.

На северо-востоке, у ущелья, птицы молчали. Совсем не пели. И что-то касалось нити. Не его нити: нити были вокруг него, в пяти шагах. Но он чувствовал... дрожь. Будто кто-то большой и тяжёлый шёл далеко, и земля чуть-чуть передавала шаги.

Он открыл глаза.

— Шикамару.

— М-м-м?

— Там кто-то есть. У ущелья. Большой. Не наши.

Шикамару открыл один глаз, посмотрел на Наруто, потом на северо-восток и открыл второй.

— Откуда ты знаешь?

— Птицы молчат.

Это была правда. Не вся, но правда. Шикамару сел и прислушался. Птицы действительно молчали.

А потом, далеко, со стороны ущелья, кто-то закричал. Это был детский голос, девчачий, короткий и сразу оборвавшийся.

* * *

Они побежали. Чоджи отстал почти сразу, задыхаясь. Шикамару бежал рядом с Наруто, бледный, сосредоточенный, совсем не ленивый. Лес кончился, начались камни, скалы, узкая тропа над рекой.

Наруто резко остановился у края скалы и упал на живот. Шикамару упал рядом.

Внизу, в ущелье, на небольшой каменной площадке у воды, стоял человек. Взрослый, крупный, в грязной рваной одежде шиноби, с протектором, на котором знак деревни был перечёркнут глубокой царапиной. Нукенин. Беглец. Лицо заросшее, глаза бешеные. На плече у него была повязка, пропитанная кровью: кто-то его уже ранил.

Одной рукой он держал за волосы девочку. Светлый длинный хвост, фиолетовая одежда, лицо белое, как бумага. Ино Яманака. К её горлу был прижат кунай.

У его ног неподвижно лежал мальчик в серой куртке с капюшоном. Рядом скулил маленький белый щенок, тыкаясь носом в его руку. Киба.

А чуть поодаль, у края воды, стояли Ирука и Мизуки. Ирука с кунаем в руке, напряжённый, как струна. Мизуки чуть сзади.

— Ещё шаг, — хрипло сказал нукенин, — и девчонка умрёт. Мне терять нечего. За мной три дня гонится охотник. Мне нужен заложник до границы. Одна девчонка. Остальных отпущу.

— Отпусти её, — сказал Ирука. Голос дрожал. — Возьми меня. Я пойду с тобой до границы.

— Ты — чунин. Ты попробуешь меня убить по дороге. — Нукенин оскалился. — А она — нет. Она будет плакать и идти. Назад! Оба! Назад к лесу, или я начну резать!

Ирука сделал шаг назад. Мизуки тоже.

Ино плакала беззвучно. Слёзы текли по её лицу, а кунай у горла не давал даже всхлипнуть.

* * *

— Надо за помощью, — прошептал Шикамару. — Наруто. Надо бежать за помощью. Мы ничего не можем.

Наруто не слушал. Он смотрел вниз: на площадку, на скалы вокруг, на воду. Площадка была маленькой. С одной стороны — река, быстрая, холодная. С другой — отвесная скала, по которой они пришли. Выход только один: узкая расщелина в скале, вверх по течению, между двумя большими камнями. Метр шириной. Может, меньше. Туда он и пойдёт. Больше некуда. Он сказал «до границы». Граница на севере. Расщелина ведёт на север.

«Он же убегает. А когда убегают, бегут туда, где легче».

— Шикамару, — сказал Наруто, не отрывая взгляда от площадки. — Беги за помощью. Быстро. В лагерь.

— А ты?

— Я тут посмотрю.

— Наруто...

— Беги. — Наруто наконец посмотрел на него. — Пожалуйста.

Шикамару долго смотрел на него. Потом кивнул и исчез среди камней, так быстро, как Наруто никогда не видел, чтобы Шикамару двигался. Наруто остался один.

* * *

Расщелина была в пятнадцати шагах от него. Внизу, справа. Если спуститься по скале — шагов пять до её начала.

Пять шагов, а точки держатся, пока он не дальше трёх. Он медленно пополз по камням вниз, к расщелине. Сверху, с другой стороны, чтобы нукенин не видел. Камень скользил под ладонями. Мелкие камешки срывались и сыпались вниз, и Наруто замирал каждый раз, но внизу шумела река и заглушала всё.

Он добрался до верхнего края расщелины, лёг на камень и посмотрел вниз, в узкую щель. Метр шириной, каменные стены. Нукенин пойдёт здесь, прижимая Ино к себе. Правая рука с кунаем у горла, левая держит её за волосы. Он будет идти боком, наверное, или спиной вперёд, глядя на чунинов.

Одна нить не справится. Человек с чакрой — это не ветка. Наруто помнил ту ночь, руку в чёрной перчатке. Нить резала кожу и упиралась во что-то, налитое чакрой, как камень водой. Значит, нужно три нити рядом, почти вплотную, как три лезвия ножниц.

Где их поставить? Не на уровне шеи: он не хотел, он не мог. Не на уровне груди, там Ино. Значит, рука. Правая рука с кунаем вытянута вперёд, к шее Ино. Когда он войдёт в расщелину, рука пойдёт первой.

Наруто вытянул руки вниз, в щель. Шесть точек, три нити. Он никогда не делал шесть.

Взять. Стянуть. Повернуть. Первая, вторая — нить. Третья, четвёртая — нить, и в голове загудело. На пятой из носа хлынуло, он почувствовал вкус крови на губах. На шестой мир качнулся. Белая вспышка. Он вцепился пальцами в камень, чтобы не потерять сознание. Держать. Держать. Держать. Третья нить встала.

Три тонкие, почти невидимые линии в узкой каменной щели, одна над другой, на расстоянии в палец. На высоте вытянутой руки взрослого человека.

Наруто лежал на камне, и кровь капала с его подбородка в расщелину, и он держал.

* * *

— Назад! — кричал внизу нукенин. — Дальше! К лесу!

Ирука и Мизуки отступали. Нукенин медленно пятился к расщелине, волоча за собой Ино, спиной вперёд, глядя на чунинов. Кунай у её горла.

Наруто видел, как он входит в щель. Видел, как его правая рука, вытянутая вперёд, с кунаем у горла Ино...

Нет, не так. Нукенин шёл спиной вперёд. А рука с кунаем была впереди, перед Ино, с той стороны. Он входил в щель спиной. Значит, первой в нити войдёт не рука. Первой войдёт его спина. Его затылок. Наруто похолодел.

Он рванулся. Не телом. Иглой. Шесть точек держали его, как гвозди, он не мог сдвинуть ни одну, правило шесть, точку нельзя двигать...

Но можно погасить и поставить заново. Он погасил верхнюю нить. Голова взорвалась, он прикусил губу до крови.

Нукенин сделал ещё шаг назад, и ещё. Его спина вошла в щель. Две оставшиеся нити были ниже, на уровне его поясницы, нет, ниже, на уровне...

Нукенин дёрнулся. Он почувствовал. Не нить, нить не видна и не чувствуется до касания. Но что-то в нём, звериное, чутьё беглеца, три дня уходящего от охотника, заставило его остановиться. В шаге от нитей. Он повернул голову и посмотрел вверх, прямо на Наруто.

* * *

Их глаза встретились на секунду. Мальчик с лицом в крови, лежащий на камне над расщелиной. Беглец с бешеными глазами.

— Ах ты... — сказал нукенин.

И сделал то, что сделал бы любой: дёрнул руку с кунаем от горла Ино, чтобы метнуть его вверх, в мальчика на скале.

Рука пошла вверх и назад. Через щель. Через то место, где висели две нити.

Наруто почувствовал касание, тяжёлое, плотное. Нити вздрогнули, как струны, по которым ударили топором. Резали. Резали. Упирались. Наруто вцепился в них изо всех сил, всем, что у него было, и нити прошли.

* * *

Крик нукенина эхом прокатился по ущелью.

Ино упала. Нукенин отпустил её волосы, хватаясь левой рукой за правое запястье, там, где было запястье. Кисть, сжимающая кунай, ударилась о камень и упала в воду.

Ино отползла к стене, не понимая, что произошло. Она смотрела на руку нукенина. На то место, где была кисть. А потом подняла глаза вверх, туда, куда смотрел нукенин за секунду до этого, и увидела Наруто.

Наруто погасил все точки разом. Мир стал белым. Он перекатился на спину, на камень, и его вырвало. Прямо там. Потом ещё раз. Он лежал на боку и его выворачивало, и он не мог остановиться, и перед глазами стояла кисть, падающая в воду.

Внизу Ирука уже был рядом с Ино и подхватил её. Мизуки бросился к нукенину, который сидел на камнях, качаясь и воя.

А потом откуда-то сверху, со скалы напротив, на площадку спрыгнул человек.

Высокий, немолодой, с длинными белыми волосами, собранными в хвост, и шрамом через бровь. В простой серой одежде без знаков. С коротким мечом на поясе.

Он приземлился рядом с нукенином бесшумно. Одним движением, Наруто даже не успел увидеть каким, уложил его лицом в камни. Надавил коленом на спину и перехватил левую руку.

— Охотник, — выдохнул нукенин. — Ты...

— Я, — сказал седой человек спокойно. — Три дня. Ты хорошо бегаешь, Кенджи. Но плохо выбираешь, через что бежать.

Он быстро и умело перетянул культю нукенина жгутом, посмотрел на рану и замер.

* * *

Наруто видел это сверху. Видел, как седой охотник долго смотрит на руку. Как наклоняется ближе. Как проводит пальцем у края раны, не касаясь. Потом поднимает голову и смотрит вверх, на скалу, на Наруто.

Наруто не мог пошевелиться. Он лежал на камне, весь в крови и рвоте, и смотрел на седого человека сверху вниз, и не знал, что сейчас будет.

Седой человек долго смотрел на него. Его лицо ничего не выражало.

Потом он перевёл взгляд на Ино. Девочка сидела у стены, прижавшись к Ируке. В её руке, судорожно сжатый, был маленький кунай. Её собственный. Тренировочный, тупой, из набора, который выдавали всем ученикам. Она достала его, когда нукенин схватил её, и так и не смогла им воспользоваться.

— Девочка, — сказал седой человек. Голос у него был спокойный, глуховатый. — Ты ударила его кунаем. По запястью. Когда он отвёл руку. Повезло. Очень сильный удар. Очень удачный.

Ино смотрела на него, на свой тупой тренировочный кунай, снова на седого человека. Потом вверх, на Наруто.

— Да, — сказала она тихо. — Я... ударила.

Ирука посмотрел на кунай в её руке, на рану нукенина, нахмурился и открыл рот.

— Шок, — сказал седой человек, поднимаясь. — У всех шок. Потом разберёмся. Чунин, у вас мальчик без сознания. — Он кивнул на Кибу. — Займитесь. И уберите детей отсюда.

* * *

Наруто сидел за кустами, в стороне от тропы. Его ещё трясло. Он вытер лицо мокрым мхом, но кровь всё равно была на рукавах, на куртке, везде.

Кусты раздвинулись. Там стояла Ино и смотрела на него. Её трясло тоже. Волосы растрепались, на шее, там, где был кунай, — красная полоска. Лицо в разводах от слёз.

Наруто не знал, что сказать. Он просто смотрел на неё снизу вверх.

Ино села рядом на землю, прямо в своей красивой фиолетовой одежде, и обхватила колени. Они молчали.

— Это ты, — сказала она наконец. Это был не вопрос.

— Нет, — сказал Наруто. — Он... об камень. Там острый камень.

— Там не было камня. — Ино смотрела перед собой. — Я видела. Его рука просто... отделилась. В воздухе. Сама. Никого рядом не было. А потом он посмотрел вверх. И я посмотрела вверх. И там был ты. Весь в крови.

Наруто смотрел в землю.

— Ты меня спас, — сказала Ино. Голос у неё был странный. Будто она сама не верила, что говорит это. — Громкое недоразумение. Меня спас.

— Тебя спасла ты, — сказал Наруто. — Кунаем. Так сказал охотник.

Ино посмотрела на свой тренировочный кунай. Тупой, как ложка. Потом на Наруто.

— Он соврал, — сказала она. — Зачем он соврал?

— Не знаю, — честно сказал Наруто.

Ино долго смотрела на него. Её голубые глаза были мокрыми и очень внимательными. Она всегда смотрела на Наруто сверху вниз, с раздражением, как на шумную муху. Сейчас она смотрела по-другому. Будто впервые видела.

— Я никому не скажу, — вдруг сказала она.

Наруто поднял голову.

— Не знаю, что ты сделал, — продолжала Ино быстро, глядя в сторону. — И не хочу знать. Мне страшно. Ты меня пугаешь. Но я никому не скажу. Потому что ты... — Она запнулась. — Потому что тебя тоже тошнит. Значит, ты не хотел.

— Не хотел, — тихо сказал Наруто.

Ино кивнула, встала, отряхнула одежду и пошла к тропе. На краю кустов обернулась.

— Ты всё равно громкое недоразумение, — сказала она.

— Знаю.

— Но... спасибо.

И ушла к тропе.

* * *

Вечером, когда класс вернулся в деревню, Наруто пошёл к ручью.

Ему нужно было побыть одному. Он сидел на камне Итачи и смотрел на воду. Перед глазами всё ещё падала в воду кисть с кунаем в пальцах. Он, Наруто Узумаки, отрезал человеку руку.

Он не хотел. Он хотел спасти Ино. Он спас Ино. Но рука...

— Это не проходит, — сказал голос за его спиной. — Сразу — нет. Потом станет легче. Но совсем — никогда.

Наруто обернулся. На краю поляны стоял седой охотник. Он подошёл и сел рядом, на соседний камень. Тяжело, как садятся немолодые люди после долгого дня. Посмотрел на ручей.

— Хорошее место, — сказал он. — Тихое.

— Как вы меня нашли? — хрипло спросил Наруто.

— Один человек сказал, что, когда тебе плохо, ты всегда приходишь сюда. — Охотник не стал объяснять, какой человек.

Наруто не знал, кто это.

— Меня зовут Хатаке Сакумо, — сказал седой человек. — Может, слышал. Когда-то меня называли Белым Клыком. Давно.

Наруто слышал. Это имя знали все дети деревни. Легенда. Шиноби, которого боялись три великие деревни. А потом — что-то случилось. Взрослые не рассказывали, что. Только качали головами.

— Вы соврали, — сказал Наруто. — Про кунай.

— Соврал.

— Зачем?

Сакумо ответил не сразу.

— Я смотрел на ту руку, — сказал он. — Срез был ровным. Слишком ровным. Таких срезов не бывает. Я сорок лет режу людей, мальчик. Я видел раны от всех клинков, от всех техник ветра, от всех нитей с чакрой. Таких — нет. — Он повернул голову. — Если бы я написал правду в рапорте, через три дня к тебе пришли бы люди. Очень вежливые. В масках без лица. И я не уверен, что ты бы вернулся.

У Наруто по спине прошёл холод.

— Вы знаете... про них?

— Я знаю про них больше, чем мне хотелось бы. — Сакумо смотрел на воду. — Однажды, очень давно, у меня была миссия. Важная. От неё зависело многое. А мои товарищи попали в беду. И мне нужно было выбирать: миссия или они. Я выбрал их. Я их спас. А миссия провалилась. — Он помолчал. — Деревня не простила. Товарищи, которых я спас, первыми от меня отвернулись. Меня называли трусом. Предателем. Мой сын слышал это на улице. Ему было пять. — Голос Сакумо не изменился, но пальцы на колене сжались. — Я был очень близко к тому, чтобы решить, что мне лучше умереть. Что так будет честнее. А потом Третий Хокаге пришёл ко мне ночью и дал мне миссию на краю света. Сказал: «Деревня не умеет прощать, Сакумо. Но она умеет забывать. Уйди. Вернись, когда забудет».

— И вы вернулись?

— Вернулся. Сын вырос. Ему уже двадцать пять. Хороший человек. Ленивый немного. — Сакумо вдруг улыбнулся, и его суровое лицо стало совсем другим. — Опаздывает везде. Говорит, что это от меня. — Улыбка ушла. — Я рассказываю это не просто так. — Сегодня ты стоял перед выбором. Ты мог спрятаться. Никто бы не узнал, что ты можешь. Твоя тайна осталась бы тайной. А девочка... может, Ирука бы справился. Может, я бы успел. Может, нет. — Он посмотрел на Наруто. — Ты выбрал девочку. Товарища. А не тайну.

— Я не думал, — сказал Наруто. — Я просто...

— Вот именно. Ты не думал. Ты выбрал. — Сакумо снова посмотрел на воду. — Когда-то я тоже так выбрал. Деревня меня за это чуть не убила. Я не жалею. Ни дня.

Они сидели молча. Ручей шумел.

— Срез, — сказал Сакумо через какое-то время. — В следующий раз, если придётся, делай так, чтобы края были рваными. Если сможешь. Ровный срез — подпись. Любой опытный шиноби прочитает.

Наруто вздрогнул. «Шиноби смотрит не на оружие, а на раны».

— Мне один человек уже говорил, — прошептал он.

— Умный человек.

— Его больше нет. В деревне.

Сакумо долго смотрел на воду.

— Иногда, — сказал он, — те, кого нет в деревне, ближе, чем кажется.

Он поднялся и посмотрел на Наруто сверху вниз.

— Нукенин Кенджи, — сказал он, — в рапорте записан как раненный ученицей академии Яманакой Ино при попытке захвата заложника. Это будет в её личном деле. Это хорошая запись. Она её заслужила: она не кричала, когда кунай был у горла. Про тебя в рапорте написано, что ты отправил товарища за помощью и наблюдал со скалы. Тоже хорошая запись. Скромная.

— Спасибо, — сказал Наруто.

— Не за что. — Сакумо повернулся к лесу. Потом обернулся. — Ещё одно. Мой сын — Какаши. Если когда-нибудь он станет твоим учителем, а с его везением так и будет, скажи ему, что Белый Клык велел смотреть тебе на руки, а не на глаза.

Наруто моргнул.

— А зачем?

— Он поймёт. — Сакумо почти улыбнулся. — Или нет. Тогда будет смешно.

И ушёл. Без шуншина, без листьев. Просто пошёл между деревьями, как обычный старик, вышедший погулять у ручья.

* * *

Дом Яманака стоял рядом с цветочной лавкой. Вечером там пахло розами и лилиями.

Ино сидела на кухне, завёрнутая в одеяло, и пила горячее молоко, которое ей сделала мама. Мама ушла укладываться. Отец сидел напротив.

Иноичи Яманака был бледен. С тех пор как ему сообщили, что его дочь была в заложниках, он не мог сидеть спокойно.

— Ты уверена, что всё хорошо? — спросил он в пятый раз.

— Пап! Да! Хорошо! Ты уже спрашивал, и мама спрашивала, и Сакура прибегала спрашивать, хотя мы с ней вообще-то в ссоре. — Ино отпила молоко. — Ну... почти хорошо. Шея болит. И я всю куртку испачкала, её теперь не отстирать.

— Сакумо-сан сказал, ты ударила нукенина кунаем. Это очень храбро.

Ино замолчала. Поставила кружку.

— Пап, — сказала она тихо. — Можно я тебе кое-что скажу? Только тебе. Ты никому не скажешь?

Иноичи посмотрел на неё.

— Никому, обещаю.

— Я не била его кунаем. — Ино смотрела в кружку. — Мой кунай тренировочный. Он тупой. Им даже хлеб не порежешь. Его рука просто... отделилась. В воздухе. Сама. Как будто её разрезали чем-то невидимым. А потом нукенин посмотрел вверх, на скалу. А там был Узумаки. Наруто. Весь в крови. И его тошнило потом. Сильно. — Она подняла глаза. — Я думаю, это он. Не знаю как. Но он. А Сакумо-сан соврал. Нарочно. Почему, пап?

Иноичи не ответил. Он сидел очень прямо. Его лицо стало белым. Совсем белым, как бумага. Ино никогда не видела, чтобы отец так бледнел.

— Пап? Ты чего?

— Ты кому-нибудь говорила? — спросил он. Голос был чужой.

— Нет. Только тебе. Я... обещала ему. Что никому не скажу.

Иноичи закрыл глаза. Он думал о тёмном море. О радужной искре на дне. О стене коридора, на которой проступали картинки: проход между домами, пустой воздух, и мальчик, смотрящий на этот воздух так, будто там что-то было. О единственном глазе Данзо, который сказал: «Пусть смотрит на то, что мальчик режет. И как».

О том, что его дочь, его маленькая Ино, только что сказала ему то, за что Данзо отдал бы очень многое.

— Ино, — сказал он медленно. — Послушай меня. Ты сдержишь своё обещание. Ты никому больше не скажешь. Ни подругам. Ни учителям. Ни маме. Никому. Ты поняла?

— Пап, ты меня пугаешь.

— Ты поняла?

— Поняла. — Ино смотрела на него широко раскрытыми глазами. — А ты? Ты тоже никому не скажешь?

Иноичи открыл глаза и посмотрел на дочь, на красную полоску на её шее, на её руки, сжимающие кружку.

Мальчик, в которого он одиннадцать лет назад вложил серую точку. Мальчик, которого он однажды заставил стоять в снегу, как куклу. Мальчик, в чью голову он вошёл ночью по приказу человека без жалости.

Сегодня этот мальчик спас его дочь.

— Я тоже никому не скажу, — сказал Иноичи Яманака.

И впервые за одиннадцать лет ему было почти не стыдно смотреть дочери в глаза.

Клон лежал на полу, бледный, кривой, и смотрел в потолок мутными глазами.

В классе было тихо. Никто не смеялся. За пять лет даже самые злые устали смеяться над одним и тем же.

Ирука сидел за столом экзаменатора и смотрел на клона. Потом на Наруто. Его лицо было таким, будто это он провалил экзамен.

— Узумаки Наруто, — сказал он тихо. — Не сдал.

Рядом с ним Мизуки мягко положил руку Ируке на плечо.

— Ирука, может быть, сделаем исключение? У мальчика прекрасные оценки по тактике. По метанию. По теории. Он почти справился с клоном. Почти. Можно засчитать.

Ирука молчал. Наруто видел, как ему тяжело. Как он хочет сказать «да».

— Нет, — сказал Ирука. — Клон — обязательная техника. Остальные сдавали её. Все. Если я засчитаю ему, это будет нечестно по отношению к ним. И к нему тоже. Он не будет готов. — Он посмотрел на Наруто, и в его глазах было извинение. — Прости, Наруто.

Наруто кивнул. Он не злился. Он понимал. Он сам знал, что не готов. Не с клонами. С остальным — может быть. С нитью — точно. Но нить нельзя было показать на экзамене. Нельзя было никому.

Он вышел из класса и сел на качели во дворе.

* * *

Двор был полон. Выпускники, родители, смех, поздравления. У каждого на лбу блестел новенький протектор с листом Конохи. Чоджи обнимался с отцом. Киба показывал протектор Акамару. Шикамару лежал на траве с протектором на лбу и смотрел на облака, будто ничего не случилось. Ино крутилась перед подругами.

Саске стоял чуть в стороне, один, как всегда. Первый в выпуске. Лучший. Протектор на лбу. Микото не пришла: клан Учиха всё ещё старался не показываться на людях лишний раз. Саске не смотрел на родителей других детей. Он смотрел на качели, на Наруто.

Их взгляды встретились. Саске ничего не сказал, просто смотрел, потом отвернулся.

Наруто качнулся на качелях, и они скрипнули. Ещё раз, и снова скрип.

«Ну и ладно», — подумал он. Старая привычка. Он давно так не думал.

— Не переживай так, Наруто.

Мизуки сел на соседние качели и улыбнулся тёплой, понимающей, доброй улыбкой.

— Ирука строгий, — сказал он. — Но он хочет как лучше. Он просто не понимает, какой у тебя потенциал. А я понимаю.

Наруто молча качался.

— Знаешь, — Мизуки понизил голос, — есть ещё один способ сдать. Секретный. О нём не говорят ученикам. Это особый экзамен, для тех, кто не смог сдать обычный, но очень хочет стать шиноби. Только для самых способных.

Наруто перестал качаться.

— Какой способ?

* * *

План Мизуки был простым, даже слишком.

В доме Хокаге хранился Свиток Печатей. Запретный свиток, в котором были записаны техники, слишком опасные, чтобы учить им кого попало. Если Наруто сумеет незаметно взять свиток, принести его в лес, на старую поляну у заброшенного сарая, и выучить оттуда хотя бы одну технику до рассвета, — это и будет экзамен. Мизуки придёт, проверит и поставит «сдал».

Мизуки улыбался добро, тепло, понимающе.

Наруто кивал и улыбался в ответ. Широко, глупо, восторженно, как и положено двенадцатилетнему мальчику, которому только что пообещали мечту.

А внутри было холодно и ясно. «Особенно тем, кто будет добр к тебе без причины».

Пять лет. Пять лет Мизуки был к нему добр. Хлопал по плечу. Спрашивал, как дела. Говорил «у тебя всё получится». И ни разу не сделал ничего, чтобы получилось. Ни разу не остался после уроков помочь с клоном. Ни разу не заступился, когда учитель истории не вызывал Наруто. Ни разу не пришёл на ручей, как Итачи, не накормил ужином, как Шикаку, не сказал «ешь больше». Просто улыбался. А теперь он хотел, чтобы Наруто украл запретный свиток у Хокаге.

Наруто знал, что такое ловушка. Он ставил их сотни раз. На зайцев. На мышей. На Шикамару за доской сёги. Ловушка — это когда противник сам идёт туда, куда ты хочешь. Потому что думает, что идёт туда, куда хочет он.

Мизуки ставил ловушку. Вопрос был только в одном: на кого.

* * *

Вечером он сидел у ручья и думал.

Можно пойти к Ируке. Рассказать. Ирука поверит? Может быть. Мизуки — его друг. Ирука будет сомневаться. Мизуки скажет, что пошутил. Что проверял Наруто на честность. И всё. Никто ничего не докажет.

Можно пойти к Хокаге. Старик поверит. Но старик не сможет ничего сделать, пока Мизуки ничего не сделал.

Можно ничего не делать. Сидеть дома. И Мизуки найдёт другого дурака. Или другой способ.

А можно сделать то, о чём просят. Пойти в ловушку самому, с открытыми глазами, и посмотреть, кто захлопнет крышку. «Ты ставишь фигуру туда, где противник будет».

Наруто сидел на камне Итачи и смотрел на воду. Он думал о том, что Итачи сказал бы ему не ходить. Наверняка сказал бы. Как тогда, про чёрную точку.

А он тогда пошёл и спас Саске.

— Прости, Итачи, — сказал он воде. — Я опять.

* * *

Украсть свиток оказалось проще, чем он думал.

Дом Хокаге охраняли двое АНБУ, но Наруто знал, где они стоят. Он видел их с крыши дома напротив сотни раз, когда ходил к Нара коротким путём. Знал, когда они меняются. Знал, что тот, который стоит у восточного окна, всегда смотрит на улицу, а не на сад.

Он прошёл через сад и залез в окно кладовой. Нашёл свиток там, где сказал Мизуки: в большом лакированном ящике за ширмой. Огромный, тяжёлый, перевязанный красным шнуром. И ушёл тем же путём. Никто его не остановил.

Уже в лесу, с тяжёлым свитком на спине, он вдруг подумал: слишком просто. Никто не остановил. Ни один АНБУ. Ни одна ловушка на ящике. Будто кто-то хотел, чтобы он взял свиток.

Наруто остановился посреди тёмного леса и обернулся. Деревня светилась огнями за деревьями. Башня Хокаге. В окне кабинета на верхнем этаже горел свет.

Он почему-то был уверен, что старик сейчас сидит там. С трубкой. И смотрит.

* * *

В доме Хокаге, в кабинете на верхнем этаже, Хирузен Сарутоби действительно сидел за столом с трубкой и смотрел в хрустальный шар.

В шаре был лес. И мальчик с огромным свитком за спиной, остановившийся посреди тропы и глядящий прямо на башню. Прямо в шар. Будто видел его.

Хирузен выдохнул дым. Он видел, как мальчик говорил с Мизуки на качелях. Он видел лицо мальчика в эту минуту, глупое, восторженное, и видел, как на миг, когда Мизуки отвернулся, это лицо стало совсем другим. Спокойным. Холодным. Думающим.

Он знал, что Мизуки давно тянется к запретному. Он ждал, когда Мизуки сделает шаг. Мизуки сделал. Через мальчика. А мальчик... мальчик, кажется, знал.

— Ну что ж, — сказал Хирузен вслух. — Посмотрим, что ты задумал, Наруто.

Он не стал пока поднимать тревогу.

* * *

Поляна у заброшенного сарая была маленькой, окружённой старыми деревьями. Наруто развернул свиток на земле, при свете луны.

Там было много техник. Некоторые он даже не мог прочитать: иероглифы были слишком сложными. Некоторые выглядели страшно. Он листал, пока не нашёл самую первую.

«Техника теневого клонирования. Техника множественного теневого клонирования».

Он прочитал описание раз, потом второй.

Обычный клон был иллюзией. Пустой оболочкой из чакры, которая могла только двигаться и исчезала от одного удара. Чтобы сделать его, нужен был тонкий, точный контроль. Капля чакры, не больше.

Теневой клон был другим. Настоящим. Из плоти чакры. Он мог драться, думать, говорить. Он мог делать техники. А когда исчезал, всё, что он узнал, возвращалось к создателю. Но чтобы сделать его, нужно было разделить свою чакру поровну. Много чакры. Огромное количество.

«Опасна для обычного шиноби, — было написано в свитке. — Расход чакры может привести к истощению и смерти».

Наруто смотрел на эти строчки. Ему всегда говорили, что у него слишком много чакры. Что она хлещет из него, как вода из прорванной трубы. Что поэтому обычный клон не получается.

А здесь как раз нужно было много. Он сложил печать. Ту, что была нарисована в свитке: два пальца одной руки, два пальца другой, крест. И отпустил всё.

* * *

Поляну затянуло дымом. Когда он рассеялся, напротив Наруто стоял Наруто.

Не бледный, не кривой, не лежащий на земле, как дохлая рыба, а настоящий. В оранжевой куртке. С полосками на щеках. С растрёпанными волосами. Он моргнул, посмотрел на свои руки, потом на Наруто.

— Ого, — сказал клон.

— Ого, — сказал Наруто.

Они стояли и смотрели друг на друга. А потом Наруто подумал, очень быстро, холодно и ясно.

— Сделай точку, — сказал он клону.

Клон посмотрел на него. Понял. Конечно понял: он думал так же, как Наруто. Он и был Наруто. Он вытянул руку, нахмурился, и в воздухе перед ним повисла белая точка.

Наруто почувствовал её. Не так, как свои. Слабее. Дальше. Но почувствовал. Как будто кто-то в соседней комнате держал её, а он слышал через стену.

— Отойди, — сказал Наруто. — На десять шагов.

Клон отошёл на десять шагов, на пятнадцать. Точка висела и не гасла, потому что держал её клон, а клон был рядом с ней.

Наруто сел на землю.

Правило пять. Дальше трёх шагов точка умирает. Пять лет он упирался в это правило. Пять лет его нити были не длиннее пяти шагов, а точки — не дальше трёх от него.

А теперь у него мог быть второй он, третий, десятый. И каждый мог стоять там, где нужно.

— Сколько тебя можно сделать? — спросил он у клона.

— Не знаю, — сказал клон. — Давай проверим.

И они проверили.

* * *

Мизуки пришёл за час до рассвета. Но первым пришёл не он.

Ирука выскочил на поляну, тяжело дыша, с безумными глазами. Он искал Наруто всю ночь. Вся деревня искала. Тревогу подняли через два часа после кражи: Хокаге, видимо, решил, что больше ждать нельзя.

— Наруто! — Ирука схватил его за плечи. — Ты понимаешь, что ты наделал?! Это Свиток Печатей! Тебя могут... это измена! Зачем?!

— Мизуки-сенсей сказал, что это экзамен, — сказал Наруто. Спокойно. Громко. Так, чтобы слышал не только Ирука. — Особый экзамен. Выучить одну технику из свитка до рассвета.

Ирука замер.

— Мизуки... сказал?

— Ага.

Ирука медленно отпустил его плечи. На его лице непонимание сменилось сомнением, а потом чем-то похожим на ужас.

— Нет никакого особого экзамена, — сказал он. — Наруто, нет никакого...

Раздался свист. Наруто увидел его за долю секунды. Огромный сюрикен, размером с колесо телеги, летел из темноты, вращаясь. Прямо в него.

Ирука увидел тоже. Он не думал. Он просто толкнул Наруто в сторону и встал на его место. Сюрикен вошёл ему в спину. Ирука охнул, качнулся, но устоял, нависая над Наруто, закрывая его собой.

На ветке над поляной стоял Мизуки и улыбался, уже не добро.

— Ирука, Ирука, — сказал он. — Всегда лезешь, куда не просят. Наруто, отдай свиток. Отдай, и я тебя отпущу.

— Не отдавай! — прохрипел Ирука. — Наруто, не отдавай ему! Он... он хотел, чтобы ты... свиток... для себя...

— Ирука врёт, — сказал Мизуки весело. — Ирука всегда врал тебе, Наруто. Все в деревне врут тебе. Хочешь знать, почему все тебя ненавидят? Хочешь знать правду?

— Мизуки, нет! — Ирука дёрнулся. — Это запрещено! Это...

— Двенадцать лет назад, — сказал Мизуки, — Девятихвостый Лис напал на деревню. Четвёртый Хокаге не убил его. Он не мог его убить. Он запечатал его. В новорождённого ребёнка. — Мизуки улыбнулся шире. — В тебя, Наруто. Ты и есть Лис. Ты — чудовище, которое убило родителей Ируки. И сотни других. Вот почему тебя ненавидят. Вот почему ты всегда один. Вот почему никто никогда не будет тебя любить.

* * *

Стало тихо. Ирука смотрел на Наруто снизу вверх, белый как мел, и ждал крика, слёз, ярости. Ждал, что мальчик сломается.

Наруто стоял неподвижно. Внутри него было очень тихо. Как в лесу перед рассветом.

Он давно знал. Не словами, но знал. Решётка во сне. Огромные красные глаза. Голос, говоривший «мой сосуд». Жар, который поднимался в нём, когда он злился. Взгляды взрослых. «Ты не должен был выжить».

Ему просто никто не говорил. А ещё он знал то, чего не знал Мизуки.

«Четвёртый Хокаге запечатал его. В новорождённого ребёнка». Четвёртый — это Минато Намиказе, каменное лицо на скале. «Привет. Пап».

Папа запечатал Лиса в него, в своего сына. Не в чужого ребёнка, не в случайного сироту, а в своего, единственного, новорождённого.

Наруто вспомнил письмо Кушины. «Он уже пинается, как я». Вспомнил Микото: «Она тебя очень ждала». Вспомнил Итачи: «Он и твоя мама отдали жизни. Чтобы спасти деревню. И тебя. В первую очередь тебя».

Папа мог выбрать кого угодно. Он выбрал его. Значит, папа ему доверял.

Наруто поднял голову и посмотрел на Мизуки.

И Мизуки, кажется, впервые за весь вечер перестал улыбаться. Потому что мальчик не плакал и не кричал. Мальчик смотрел на него спокойно, почти с жалостью.

— Ты закончил? — спросил Наруто.

* * *

— Каге Буншин, — сказал Наруто, и поляна исчезла в дыму.

Когда дым рассеялся, Мизуки увидел их: десятки, сотни Наруто. На земле, на ветках, на крыше сарая, на стволах деревьев. Оранжевые куртки, светлые волосы, полоски на щеках. Все смотрели на него.

— Что... — выдохнул Мизуки. — Что это...

Он не успел договорить. Сотня Наруто вытянула руки.

Мизуки не видел, что они делают, никто не видел. Он видел только, как сотня мальчишек одновременно подняла руки к пустому воздуху и замерла. Как у некоторых из носа потекла кровь.

А потом Мизуки спрыгнул с ветки, чтобы прорваться к свитку, и его жилет разошёлся на плече. Ровно, поперёк, будто его разрезали. Мизуки замер в воздухе, приземлился, отпрыгнул в сторону. Рукав его куртки распался надвое. Он метнулся назад. По щеке потекло что-то тёплое: тонкая красная линия от скулы до уха.

Он застыл посреди поляны, окружённый сотней мальчишек, не понимая, откуда приходят удары.

— Не двигайся, — сказал настоящий Наруто, тот, что стоял рядом с Ирукой. — Пожалуйста. Не двигайся. Не дыши глубоко. Не поднимай руки.

Мизуки смотрел на него безумными глазами.

— Что ты сделал?! Что это?!

— Вокруг тебя, — сказал Наруто, — пятьдесят нитей. Ты их не видишь. Никто не видит. Они режут. Пока только ткань и кожу, наверное. Но если ты дёрнешься сильно, может, не только. Я не знаю. Я не проверял на людях. И не хочу проверять.

Мизуки стоял неподвижно. На его лбу выступил пот. Его жилет висел клочьями, разрезанный в десятке мест. Он попытался сделать вдох, глубже, и на его груди под тканью проступила красная линия.

Он перестал дышать глубоко.

— Ты... чудовище, — прошептал он.

— Нет, — сказал Наруто. — Я сын своего отца.

И один из клонов, тот, что стоял прямо перед Мизуки, погасил одну свою нить, открыл проход в невидимой клетке и шагнул внутрь. И ударил Мизуки в челюсть со всей силы, со всей чакрой, которая хлестала из него, как из прорванной трубы.

Мизуки упал.

* * *

Клоны исчезали один за другим, хлопая, как мыльные пузыри. Нити гасли. Наруто чувствовал, как возвращается к нему всё, что они видели, сотня маленьких воспоминаний сразу, и голова гудела, как колокол.

Он сел на землю рядом с Ирукой.

Ирука лежал на боку с сюрикеном в спине, в сознании, и смотрел на Наруто.

— Я видел, — сказал он тихо. — Как на нём... появлялись порезы. Сами. Я ничего не видел, кроме порезов. — Он помолчал. — Что это было, Наруто?

Наруто смотрел на него и думал об Итачи. «Никому не показывай. Ни друзьям, ни учителям, ни тем, кто будет добр к тебе».

Ирука был учителем. Ирука был добр к нему. Не без причины. Ирука только что закрыл его своей спиной.

— Не могу сказать, — сказал Наруто. — Простите, Ирука-сенсей. Не могу.

Ирука долго смотрел на него. Потом медленно, морщась от боли, поднял руку, развязал свой протектор, снял его со лба и протянул Наруто.

— Тогда я ничего не видел, — сказал он. — Кроме того, что ты защитил меня.

Наруто смотрел на протектор в его руке. Лист Конохи на металлической пластине, поцарапанный, потёртый, настоящий.

— Ирука-сенсей, я же не сдал...

— Ты выучил технику из Свитка Печатей за одну ночь. Ты поймал предателя. Ты спас учителя. — Ирука улыбнулся сквозь боль. — Я экзаменатор. Я решаю, кто сдал. Закрой глаза.

Наруто закрыл и почувствовал, как Ирука повязывает ему протектор на лоб. Неловко, одной рукой. Как затягивает узел.

— Можешь открыть, — сказал Ирука. — Поздравляю с окончанием академии, Наруто.

Наруто открыл глаза и бросился ему на шею, забыв про сюрикен, про кровь, про всё. Ирука охнул от боли, засмеялся и обнял его в ответ.

* * *

Хирузен вызвал его через два часа, когда Ируку уже унесли в госпиталь, а Мизуки — в тюрьму.

Был рассвет. Кабинет Хокаге был залит розовым светом. Старик сидел у окна, без шляпы, и курил.

— Садись, Наруто.

Наруто сел. Ноги теперь почти доставали до пола. Хирузен долго смотрел на него.

— Я видел всё, — сказал он наконец. — В хрустальный шар. С самого начала, с качелей.

У Наруто пересохло во рту.

— Я видел, как ты пошёл в ловушку с открытыми глазами. Я видел, как ты выучил технику, на которую у взрослых джонинов уходят месяцы. Я видел сотню твоих клонов. — Хирузен выдохнул дым. — И я видел, как Мизуки стоял посреди поляны, а на нём сами собой появлялись порезы. Я смотрел в шар, Наруто. Я видел каждый листок на той поляне. И я не видел, откуда они. Я не буду спрашивать, что это. Не сейчас. Может быть, никогда. Есть вещи, о которых лучше не знать даже Хокаге. Особенно Хокаге. — Он помолчал. — Но я хочу спросить другое.

Он наклонился вперёд.

— Когда Мизуки сказал тебе про Лиса, ты не удивился. Ребёнок, который не знает, закричал бы. Заплакал. Сломался. Мизуки на это и рассчитывал. А ты... — Хирузен смотрел ему прямо в глаза. — Ты сказал: «Я сын своего отца». Не «я не чудовище». Не «это неправда». «Я сын своего отца».

Наруто перестал дышать.

— Ты знаешь, кто твой отец, — сказал Хирузен. Это был не вопрос.

В тишине висели розовый свет и дым от трубки. Наруто не ответил: он обещал Итачи.

Хирузен долго смотрел на него. А потом его усталое лицо медленно изменилось. Будто он увидел что-то, чего давно ждал и боялся увидеть.

— Я не спрошу, кто тебе сказал, — тихо сказал старик. — Я, кажется, знаю. И если я прав, этот человек сделал то, что должен был сделать я. Двенадцать лет назад. — Он отвёл глаза. — Я боялся. Я думал, что молчание тебя защитит. Я старый дурак, Наруто.

— Вы не дурак, — сказал Наруто тихо.

Хирузен хрипло, коротко засмеялся.

— Твой отец сказал бы то же самое. Он всегда был слишком добр ко мне. — Старик встал, подошёл к окну и посмотрел на скалу, на четвёртое лицо. — Он бы гордился тобой. Не за клонов. Не за Мизуки. За то, что ты не сломался.

Наруто смотрел ему в спину.

— Хокаге-сама. Можно вопрос?

— Спрашивай.

— Вы сказали... есть вещи, о которых лучше не знать Хокаге. Почему?

Хирузен долго молчал.

— Потому что Хокаге пишет отчёты, — сказал он наконец. — А отчёты читают. И не все, кто читает, хотят тебе добра. — Он обернулся. — В рапорте о сегодняшней ночи будет написано, что ученик академии Узумаки Наруто задержал предателя Мизуки с помощью Теневого клонирования, выученного по ошибке из похищенного свитка. Мизуки получил ранения при задержании. Всё. Ни слова больше.

— Спасибо вам.

— Не благодари. — Хирузен снова сел. Взял трубку. — Просто будь осторожен, Наруто. С людьми, которые слишком тобой интересуются. Даже здесь. Даже в этой деревне. Особенно в этой деревне.

Наруто кивнул. Он не спросил, о ком говорит старик. Он подумал о тени в коридоре своего сна. О голосе, который сказал тени: «От тебя пахнет им. Подвалом, землёй и чужими глазами».

И решил, что, наверное, и не нужно спрашивать.

* * *

Домой он вернулся, когда солнце уже встало.

Поднялся на третий этаж, открыл дверь и упал на кровать прямо в одежде, с протектором на лбу. Он не спал всю ночь. Голова гудела от сотни чужих воспоминаний. Он закрыл глаза, и в дверь постучали. Наруто открыл один глаз, решил, что ему показалось, и закрыл. Постучали снова, громче.

Он встал, шатаясь, и открыл.

На пороге стоял старик Теучи из «Ичираку». В белом фартуке, с огромной миской, накрытой крышкой, от которой шёл пар. Рядом с ним — его дочь, Аяме, с ещё одной миской.

— Слышали, слышали, — сказал Теучи, проходя мимо Наруто в комнату, будто к себе домой. — Вся деревня гудит. Выпускник! Поймал предателя! В честь такого — рамен. Самый большой. С двойной свининой. За счёт заведения.

Наруто стоял у двери, не в силах пошевелиться.

— Теучи-сан, я...

— Ешь, пока горячий, — сказал Теучи и подмигнул.

Наруто ещё не успел сесть, как в дверь снова постучали.

* * *

Шикаку Нара стоял на пороге с доской сёги под мышкой. За ним маячил Шикамару с выражением вселенской скуки на лице, а за Шикамару — Чоджи с пакетом чипсов.

— Отметить, — сказал Шикаку лениво. — Я слышал, кто-то наконец-то стал генином. Ёшино передала. — Он протянул свёрток. — Тушёная говядина. И руки мой.

— Пап сказал, что если я не пойду, он заставит меня полоть сад, — сообщил Шикамару. — Так что я тут не по своей воле.

— Врёт, — сказал Чоджи с полным ртом. — Он сам сказал «пойдём».

— Мендокусай.

Они прошли в комнату. Комната была маленькая и уже почти полна.

* * *

Потом пришёл Ирука. С перевязанной спиной, бледный, на костылях, сбежавший из госпиталя под честное слово. Он сел на край кровати, увидел Теучи, увидел Шикаку с доской и засмеялся.

Потом в дверь постучали ещё раз, и Наруто открыл, и там стоял Саске.

Саске держал в руках узелок из синей ткани. Знакомый узелок. Он стоял на пороге, глядя в сторону, и лицо у него было такое, будто его заставили есть лимон.

— Мама велела, — сказал он и сунул узелок Наруто в руки. — Она сказала, что не может прийти сама. Сказала передать: «Кушина бы гордилась». И ещё вот это. — Он сунул руку в карман и достал онигири. Один. С красной сливой. — Это не от неё. Это... неважно от кого.

Наруто смотрел на онигири.

— Ты же не любишь сливу, — сказал он.

— Я и не ем. — Саске развернулся, чтобы уйти, но остановился и посмотрел через плечо на комнату, полную людей: на Ируку с костылями, на Шикаку с доской, на Теучи у плиты. Его лицо на миг стало странным. — Поздравляю, апельсин.

И ушёл, прежде чем Наруто успел ответить.

* * *

Потом пришла Ино. Это было так неожиданно, что все замолчали. Ино стояла на пороге в своём фиолетовом наряде, с маленьким горшком в руках. В горшке рос цветок. Жёлтый, с тонкими лепестками.

— Это для квартиры, — сказала она быстро, глядя мимо Наруто. — Не для тебя. Для квартиры. Тут слишком серо. Папа сказал, что это неправильно, что выпускник живёт в сером. Вот. Его надо поливать. Раз в три дня. Не чаще. Если зальёшь, я тебя убью.

Она сунула горшок Наруто в руки, помедлила и посмотрела на протектор у него на лбу.

— Тебе идёт, — сказала она и покраснела до ушей. — То есть... неважно. Громкое недоразумение.

И убежала вниз по лестнице.

Шикамару, сидевший на полу над доской, медленно поднял голову и посмотрел ей вслед. Потом на Наруто. Потом снова в дверной проём.

— Мендокусай, — сказал он очень выразительно, и Шикаку хмыкнул в трубку.

* * *

Наруто стоял посреди комнаты с горшком в одной руке, с онигири в другой, с протектором на лбу. Вокруг были люди. В его маленькой квартире, где семь лет назад он сидел один в темноте и говорил «ну и ладно». Где ждал, что кто-нибудь придёт, и никто не приходил.

Теучи разливал рамен по тарелкам, которых у Наруто было всего две, а остальным давал миски, принесённые с собой. Ирука спорил с Шикаку о правилах сёги. Чоджи доедал чипсы. Шикамару лежал на полу и смотрел в потолок, в тот самый потолок, который когда-то починили люди в форме, и говорил, что потолок хороший, ровный, на нём удобно считать доски.

Наруто стоял, смотрел на них и думал о слове на первой странице первой тетради. Слове, которое он нашёл в синем словаре, когда ему было шесть.

Мусуби. Узел. Связь. То, чем боги скрепили небо и землю.

Он всегда думал, что это слово про нити. Про точки. Про то, что он умеет делать руками.

А сейчас он стоял посреди комнаты и чувствовал их. Не нити. Людей. Теучи. Ирука. Шикаку. Шикамару. Чоджи. Саске, который ушёл, но принёс сливу. Микото, которая не смогла прийти. Ино с жёлтым цветком. Хирузен в башне. Итачи, которого нет. Шисуи, которого нет. Фугаку, которого нет.

Как будто от каждого из них к нему тянулась нить. Невидимая, тонкая, но настоящая. А он был в середине. Узел.

Он почувствовал, как горят глаза, и быстро отвернулся к окну, делая вид, что ставит горшок на подоконник.

На подоконнике лежал камень, серый, гладкий, точильный. Утром его там не было, Наруто был уверен: утром подоконник был пустым.

Он взял камень в руки. Камень был тёплым от солнца. Наруто поднял глаза на крышу дома напротив. Там никого не было. Только ветер шевелил бельё на верёвке.

Но внизу, на улице, у угла дома, мелькнула спина. Высокий немолодой человек с длинными белыми волосами, собранными в хвост, неторопливо уходил прочь, не оборачиваясь.

Наруто сжал камень в ладони. У него уже был такой. Его оставила Ласка, когда ему было шесть. Он хранил его в ящике под кроватью, вместе с тетрадями.

Теперь у него было два.

— Наруто! — крикнул Теучи. — Остывает!

— Иду! — сказал Наруто. Голос сорвался, он откашлялся. — Иду.

Он положил камень на подоконник, рядом с жёлтым цветком, и повернулся к людям в своей комнате.

* * *

Ночью, когда все ушли, он сидел у окна с новой, четвёртой тетрадью. На первой странице он долго ничего не писал. Потом написал:

«Правило 26. Я не один».

И ниже, подумав, добавил:

«Это не про нить. Но, может быть, это самое главное правило».

Он закрыл тетрадь. Где-то глубоко внизу, под теплом и под иглой, огромное и тёмное лежало в своей клетке. Он чувствовал его. И ему показалось, совсем на краю, едва слышно, что зверь фыркнул презрительно, как фыркают на глупых щенков. Но не только.

Над скалой Хокаге вставала луна. Полная, большая, жёлтая. Четвёртое каменное лицо смотрело на деревню спокойно.

— Пап, — сказал Наруто шёпотом. — Я стал генином.

Луна молчала. Но ему показалось, что каменное лицо, совсем чуть-чуть, в лунном свете, улыбнулось.

* * *

Конец первой части.