Шёлк и лотос (гет)

Весна в Цзяннани пахла мокрым камнем, цветущей сливой и речной водой. Юри шла по узкой улочке прибрежного городка, балансируя на голове корзину с только что выстиранным бельём, и думала о том, что сегодня, пожалуй, можно будет купить пару горячих паровых булочек — если торговец старый Ван снова не поднимет цену.

Ей было семнадцать. У неё были руки в мозолях от стирки, волосы, которые она заплетала в простую косу, потому что на сложные причёски не было времени, и глаза — тёмные, живые, с хитринкой, из-за которой соседские мальчишки вечно получали по затылку, когда пытались дёрнуть её за косу. Юри не была красавицей в том смысле, в каком красавиц описывают в книгах: у неё не было ни белоснежной кожи знатных барышень, ни тонких запястий, ни умения ходить так, будто под ногами не земля, а облако. Но в ней было что-то другое — что-то, что заставляло людей оборачиваться. Может быть, смех. Может быть, то, как она смотрела прямо в глаза, не опуская взгляда, — а это в Поднебесной умели немногие.

— Юри! — крикнула ей вслед тётушка Линь, торговка рыбой. — Ты слышала? Император снова объявил отбор!

Юри фыркнула, не оборачиваясь.

— И что с того, тётушка? Мне-то какое дело? Я не благородная девица, чтобы мне во дворец ехать.

— А вот и зря! — Тётушка Линь всплеснула руками. — Говорят, нынешний Император не смотрит на род! Говорят, он ищет не знатность, а... как это... — она пощёлкала пальцами, вспоминая, — ...живой ум!

— Живой ум, — повторила Юри скептически. — Тётушка, вы бы лучше за рыбой следили, а то она у вас на солнце уже третий час.

Тётушка Линь обиженно заворчала, но Юри уже шла дальше, и мысли её были далеко от дворца и Императора. У неё была прачка-мать, больной отец, младший брат, которого нужно было кормить, и мечта — самая простая, самая земная: скопить достаточно денег, чтобы открыть маленькую чайную у реки. Чайная, где она сама будет заваривать чай, сама выбирать листья, сама встречать гостей. Это была мечта, за которую можно было держаться в дни, когда руки мёрзли в ледяной воде, а спина не разгибалась.

Император Жень Шу приехал в Цзяннань инкогнито — впрочем, «инкогнито» у Императора получалось плохо. Даже в простом одеянии, даже без свиты, даже с лицом, наполовину скрытым широкополой шляпой, он привлекал внимание. Дело было не в золоте и не в шёлке. Дело было в осанке. В том, как он стоял. В том, как смотрел.

Он устал. Жень Шу был Императором шесть лет, и за эти шесть лет он успел понять одну вещь: дворец — это не место для живых людей. Дворец — это клетка, где каждый шаг, каждое слово, каждый вздох имеет значение. Где наложницы улыбаются, а за улыбками прячут ножи. Где министры кланяются, а за спиной плетут заговоры. Где даже любимая жена — если бы она у него была — не могла бы просто подойти и взять его за руку, потому что за этим сразу последовали бы протоколы, церемонии, доклады.

У него были наложницы. Много. Целый гарем, как положено. И каждая из них видела в нём не человека, а трон. Не мужа, а возможность. Жень Шу научился распознавать этот взгляд — голодный, расчётливый, оценивающий. Он ненавидел его.

В Цзяннань он приехал, чтобы просто подышать. Просто походить по земле, по которой ходят обычные люди. Просто поесть уличной еды, которую ему запрещали есть лекари. Просто побыть никем.

Он стоял на берегу реки, смотрел на воду, и в этот момент услышал смех.

Юри смеялась над своим братом — десятилетним мальчишкой, который только что шлёпнулся в грязь, пытаясь поймать лягушку. Она стояла по колено в воде, подол юбки был подоткнут, на щеке — пятно от речного ила, и она хохотала так звонко, так искренне, что несколько прохожих невольно улыбнулись.

Жень Шу смотрел на неё и чувствовал, как что-то в груди — то, что он считал давно умершим, — шевелится.

Он подошёл ближе. Брат Юри, заметив незнакомца в широкой шляпе, насторожился, но Юри обернулась — и посмотрела прямо. Не потупилась. Не испугалась. Просто посмотрела, как смотрят на человека, а не на Императора.

— Господин, — сказала она, — вы, кажется, заблудились? Здесь не самое лучшее место для прогулок — вода холодная, а дно илистое.

— Я не заблудился, — ответил Жень Шу. Голос его, привыкший к приказам, звучал здесь странно тихо. — Я... отдыхаю.

— А, — Юри кивнула, будто это всё объясняло. — Тогда отдыхайте. Только осторожно — тут камни скользкие.

Она отвернулась и вернулась к брату, забыв о незнакомце через мгновение. А Жень Шу стоял и смотрел ей вслед, и в голове его билась одна мысль: «Она не знает, кто я. И ей всё равно».

Он остался в городке на три дня. Наблюдал. Спрашивал. Узнал, что её зовут Юри, что она стирает бельё, что мечтает о чайной, что отца её разбил паралич, а мать — прачка, и что вся семья держится на этой девушке. Узнал, что она не боится ни старосту, ни сборщика налогов, ни даже местного богатея, который как-то попытался её облапить — и получил пощёчину, о которой говорил весь городок.

На третий день он подошёл к ней снова. На этот раз без шляпы.

— Юри, — сказал он. — Меня зовут Жень Шу. Я Император.

Она смотрела на него несколько долгих мгновений. Потом рассмеялась.

— Хорошая шутка, господин. А я тогда кто? Императрица?

— Пока нет, — серьёзно сказал он. — Но я хочу, чтобы ты поехала со мной. В столицу. Во дворец.

Юри перестала смеяться. Она смотрела в его лицо — в эти усталые глаза, в эту странную смесь власти и одиночества — и понимала, что он не шутит.

— Почему я? — спросила она тихо. — Я не благородная. Я ничего не умею. Я даже не знаю, как правильно кланяться.

— Именно поэтому, — ответил Жень Шу.

Юри молчала. Потом посмотрела на реку, на брата, который махал ей с берега, на корзину с бельём, которую нужно было донести до дома.

— А моя семья? — спросила она.

— Они будут обеспечены. Я обещаю.

— А если я не понравлюсь вашему двору?

Жень Шу усмехнулся — впервые за долгое время по-настоящему.

— Юри. Ты только что разговариваешь с Императором так, как не позволяет себе ни один министр. Двор тебя не полюбит. Но он тебя запомнит.

Она думала три дня. Три дня и три ночи — а потом пришла к нему на берег реки, где он ждал, и сказала:

— Я поеду. Но я не буду делать вид, что я не я. Я не буду притворяться благородной. И если кто-то попробует меня сломать — я сломаю его первой.

Жень Шу посмотрел на неё — эту девушку с мозолями на руках и огнём в глазах — и понял, что пропал.

— Договорились, — сказал он.