Расходный материал (сорок восемь болтов и чашка кофе) (джен)

Примечания:

Автор отдельно подчеркивает, что в диалогах Илюхиной и Яо их английский неидеален, поскольку ни один из них — не носитель языка.

Я очень старалась передать оригинальную «иностранность» их речи, а уж получилось ли — судить вам. Из русского языка несколько сложнее без последствий выкинуть кучу предлогов, артиклей и форм глагола «быть»))

---

— Как думаете, что произошло, капитан?

— Не знаю. Все равно. Нужен кофе.

Пауза. Затем:

— Будим Грейса?

— Нет.

— Но…

— Нет, Илюхина, — приказ Яо звучит резче, чем он хотел, резче, чем заслуживает Илюхина, но ему важно, чтобы она поняла хотя бы это. Он даже не знает почему, но знает. — Он должен оставаться в коме.

На лице Илюхиной мелькает усталость, между темными бровями залегает морщинка недоверия. Привычная маска жизнерадостности дает трещину, и с губ исчезает веселая, выразительная улыбка. Яо знает, что уже видел этот взгляд раньше, но в голове все еще муть, и он никак не может взять в толк, почему.

— Что… нам делать?

— Сначала — кофе. Потом… выяснять, почему мы проснулись.

* * *

Еще слишком рано, и ни Олеся Илюхина, ни Яо Ли-Джи поначалу не понимают, почему открылись только их капсулы. Воспоминания возвращаются через несколько часов и после полдюжины чашек чудовищно крепкого кофе, хотя каждый раз, когда Яо пытается нащупать нити воспоминаний о последних днях перед отлетом с Земли, они ускользают как песок сквозь пальцы.

Он вспоминает события, которые привели к тому, что Грейс оказался на «Аве Марии» вместе с ними. Стоит закрыть глаза — и он снова чувствует жар в горле, запах оплавленного металла и неприятно знакомый озоновый дух, исходящий от астрофагов. Он вспоминает гибель Дюбуа и Шапиро, — от этого у него стынет в жилах кровь, — и как прошло совещание, на котором Стратт потребовала, чтобы Грейс присоединился к их обреченной экспедиции.

Яо вспоминает страх в глазах Грейса — он знает, что сам прячет такой же каждый раз, когда осмеливается взглянуть на себя в зеркало.

Никто не хочет умирать. Яо не хочет умирать. Илюхина не хочет умирать.

Но они жертвуют собой, потому что должны, потому что если они этого не сделают…

Яо опускает взгляд на фотографию, которую прятал в кармане над сердцем. Она истрепана: за годы ее складывали столько раз, что она начала рваться по линии сгиба. Ему не нужно вспоминать моменты перед отлетом, чтобы знать, что она там. Она была с ним с самого начала.

Муян. «Ребенок, купающийся в лучах солнца».

Имя отдает горечью — словно это чья-то злая космическая шутка, предназначенная только для него. Яо с трудом сдерживает подступающие к глазам слезы.

Судя по данным корабля, они в пути всего около года. И хотя Яо никогда не был силен в быстрых вычислениях в уме (особенно после выхода из искусственной комы), он понимает: на Земле прошло уже по меньшей мере три года. Он знает свой корабль как свои пять пальцев, знает, на что тот способен и как быстро может умчаться к звездам, чтобы никогда не вернуться домой.

Муяну сейчас было бы девять лет, думает Яо. Его сыну, его солнышку, было бы девять.

Это словно удар под дых, и Яо приходится сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем убрать фотографию обратно в карман. Он смахивает с глаз остатки влаги, и на его лице вновь застывает невозмутимая капитанская маска.

Боковым зрением он видит Илюхину, крепко прижимающую к груди кофейную чашку. Она улыбается, но улыбка не касается ее глаз. Это понимание, которое Яо ценит.

Он ничего не говорит, потому что слова здесь излишни.

Им нужно выполнить свой долг.

Им нужно спасти солнце.

* * *

Илюхина, возможно, не особо разбирается в микробиологии или биологии человека — и уж точно ничего не смыслит в астробиологии, — но прекрасно понимает: корабль не должен был их будить.

Погружение в кому изначально было сопряжено с огромным риском — принцип «пан или пропал» во всей красе. Она вспоминает предостережения, долгие разговоры, литры крови, взятые у нее там, на Земле, — чтобы проверить, сможет ли она вообще выдержать полет. Вспоминает, сколько часов провела под писк мониторов, с головы до пят опутанная датчиками — ее заставляли раз за разом выполнять одни и те же задачи, пока она не научилась ремонтировать практически любой узел корабля хоть с закрытыми глазами.

Стратт говорила, это необходимо для того, чтобы Илюхина точно знала, что делать. Но теперь, глядя на Армандо, — тот таращится на нее в ответ огромным уродливым объективом, — она невольно спрашивает себя: так ли это было на самом деле?

— Перестаньте на него пялиться.

Илюхина не отводит взгляда. Не моргает. Даже не дышит.

— То есть ему на меня пялиться можно, и вас это устраивает, капитан?

Яо вздыхает:

— Это робот, Илюхина. Что я, по-вашему, должен с ним сделать?

Сделать Яо ничего не может, ведь именно Илюхина создала Армандо с нуля. Ее руки придали ему форму, ее опыт научил его. Она вложила свои мечты и надежды в каждый проводок, в каждую выемку.

И ее творение, ее дитя, — причина, по которой она проснулась на три года и на девять световых лет раньше срока.

Она ничего не говорит. Вместо этого она хватает со стола опустевшую кружку и накрывает ей объектив своего робота. Тот некоторое время жужжит, вращаясь кругами, — до тех пор, пока Яо не сталкивает кружку.

По крайней мере, теперь Армандо смотрит на него, а не на Илюхину.

— Ваши идеи, что произошло?

Илюхина хмыкает:

— Система Армандо считает, что мы все еще спим.

Она поворачивает к Яо монитор. Медицинская система контроля жизненных показателей активна и полностью функциональна. На экране мелькают данные каждого члена экипажа, пульсируя словно в такт их сердцебиению.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Единственное отличие между ними заключается в том, что пульс Грейса замедлен до десяти ударов в минуту, тогда как ее собственный составляет семьдесят шесть, а у Яо — семьдесят два. В углу экрана над всеми тремя капсулами тошнотворно-зеленым мерцает надпись: «АНАБИОЗ».

Так быть не должно. Система запрограммирована так, чтобы разбудить всех одновременно. Если они проснулись, то и Грейс тоже должен был проснуться.

— Вы знаете, почему система не сработала?

— Не-а, — нарочито четко отвечает она, почти выплевывая последний звук. Получается до того обыденно, что у нее аж зубы сводит. — Пока не знаю. Может, проблема в капсулах? В трубках для подачи кислорода или питания?

— Думаете, это можно починить?

Илюхина бросает взгляд на компьютер, на противную зелень, которая мигает в ответ. Изучая устройство корабля, — ведь это был ее корабль, что бы там ни думали Стратт или Яо, — она сосредотачивалась на том, как отремонтировать маневровые и основные двигатели или системы жизнеобеспечения. Она почти уверена, что после небольшой практики сумеет понять, как собрать бомбу из всех тех резервных компонентов, которые предусмотрела в конструкции корабля.

Проклятье, да она знает, как починить любой из микроскопов на борту, даже если понятия не имеет, что они показывают. Это работа Грейса — и только Грейса.

К горлу подкатывает желчь. Его не должно быть с ними на корабле, но он здесь. Он здесь, и хотя ей мало что удается вспомнить, на душе у нее лежит тяжелый груз.

— Наверное.

— Вы можете оставить Грейса спать?

— Раз наш спящий красавец до сих пор не проснулся, то с ним, вероятно, все отлично.

— Вы считаете, у вас получится снова погрузить нас в сон?

В голосе Яо есть что-то такое, что заставляет Илюхину вспомнить своего отца — бывшего советского космонавта, который передал ей не только свой пьяный смех и тягу к звездам, но и стальной внутренний стержень. Миссия. Сейчас важно только одно — миссия.

Илюхина неопределенно качает ладонью; в горле у нее слишком сухо, чтобы произнести хоть что-то.

Система по-прежнему показывает, что они спят.

Она, безусловно, умеет ремонтировать большую часть медицинского оборудования. Однако их капсулы были рассчитаны только на однократное использование.

Он улыбается, но улыбка не касается его глаз. Это понимание, которое Илюхина ценит.

Она ничего не говорит, потому что слова здесь излишни.

Им нужно выполнить свой долг.

Им нужно спасти солнце.

* * *

Дело в насосе.

Не в какой-то там трубке, а в чертовом насосе.

Илюхиной хочется смеяться, хочется плакать, хочется что-нибудь швырнуть, потому что это такая мелочь. Это последний из четырнадцати насосов их капсул жизнеобеспечения — последний насос, предназначенный для очистки побочного продукта препарата, вызывающего кому, и его восстановления до исходного химического вещества в бесконечном цикле.

Конечно же, починить его проще простого — уж Илюхина-то это знает.

Ведь именно она указала на эту неисправность еще до запуска. Написала отчет и все такое.

— Полагаю, вы знаете, в чем проблема?

Илюхина кивает, вцепившись пальцами в металлический корпус насоса. Потухающий и вновь загорающийся красный огонек словно издевается над ней.

— И знаете, как это исправить?

Еще один кивок.

Пауза.

— Вы не можете это исправить.

На сей раз это уже не вопрос.

Илюхина закрывает глаза.

— Капитан… вы знаете, почему насос Грейса не подключен к основной системе?

Ответом служит не резкий вдох Яо, а тихое «Ох», которое раздается следом. Воспоминания о тех последних днях на Земле расплывчаты, но этот звук — как звон колокольчика где-то в глубине черепа.

Вот уж правда — «ох».

* * *

Яо вглядывается в печатное руководство — в нем красным перечеркнута кириллица, которую он не может прочесть, но и не особо в этом нуждается.

Он знает лишь то, что перед ним — безупречно выполненный чертеж четырнадцати насосов, обеспечивающих работу всех трех капсул. К каждой капсуле подключено по четыре насоса: для подачи кислорода, питательных веществ, препаратов, поддерживающих состояние сна на протяжении всего полета, и для удаления отходов жизнедеятельности. Они расположены непосредственно внутри каждой капсулы, и до них легко добраться с пола.

Еще два насоса, соединенные протянутыми нейлоновыми трубопроводами, примостились в пространстве между капсулами.

Четырнадцать — несчастливое число. У него на родине, в Шанхае, где небоскребы рвут линию горизонта, за тринадцатым этажом идет пятнадцатый. В номерах телефонов избегают числа четырнадцать. Он даже не отмечал четырнадцатилетие: его родители были слишком суеверны, чтобы навлечь беду на единственного сына.

Яо отстраненно задумывается: устроит ли его жена праздник для их сына, когда тому исполнится четырнадцать? В глубине души он надеется, что да. Может, мальчику с этим числом повезет больше.

— Я не удивлен. Стратт всегда хотела, чтобы он был с нами.

И разве это не горькая правда?

Яо вспоминает, как часто этот вопрос поднимался за те месяцы и годы, что они готовились к миссии. Грейс отвергал эту идею каждый раз, когда о ней заходила речь, но Стратт вцепилась в нее, как собака в особенно лакомую кость.

— И она всегда была мразью, — дополняет Илюхина, и Яо даже не пытается возразить. — Я могу починить. Не вопрос.

— Так в чем же проблема?

Илюхина кивает на тринадцатый и четырнадцатый насосы:

— Это насосы для вывода продуктов распада препарата, вызывающего кому. Их нужно только два.

— Почему?

— Потому что трех слишком много, а одного слишком мало, — отвечает она с кривой, дерзкой улыбкой. — Думаю, отчасти из-за этого мы и проснулись… или, точнее, из-за этого нас было так легко разбудить. Мы получали недостаточно препарата, чтобы оставаться в глубокой коме.

— Вы говорили, насосы Грейса не подключены к основной системе.

Усмешка Илюхиной затухает, словно гаснущая звезда. Она указывает на трубку между тринадцатым и четырнадцатым насосами:

— Они должны быть соединены, но это не так. Этот — наш, — говорит она, постучав по тринадцатому насосу, а затем проводит ногтем по бумаге к четырнадцатому. — А этот — целиком и полностью Грейса.

В этом есть логика. Горькая, жестокая, но есть. Яо вспоминает страх в голосе Грейса, когда Стратт задала ему вопрос.

— Он получает больше препарата, а мы — меньше.

Илюхина пожимает плечами:

— Или получает что-то другое. Стратт… — она стискивает губы.

— Мразь, — повторяет Яо.

— Ага, — она снова делает акцент на последнем слоге. — Стратт — мразь.

Они сидят в тишине минуту, другую, прежде чем Илюхина взмахивает рукой в сторону робота, с которым у нее, похоже, личные счеты:

— Капитан… Он учился у нас годами. Мы… я обучала его годами. Думаю, он знает, что мы… не нужны.

Яо перебирает в уме свой запас английских слов, пока не находит нужные:

— Расходный материал. Это называется «расходный материал».

— Расходник так расходник. По-моему, он знает, что мы — расходники, а…

А Грейс — нет.

Яо бросает взгляд на Армандо, затем снова на Илюхину. Он до сих пор помнит, с какой гордостью она — еще на Земле, — говорила о том, что получила разрешение взять робота с собой на корабль.

— Вы считаете, это… — начинает он, но замолкает и указывает на ее инженерное детище.

— …еще одна причина, по которой мы проснулись? — договаривает за него Илюхина, понизив голос до шепота. — Возможно. Скорее всего. Даже если бы мы делили один насос, не было бы смысла будить нас одновременно и так рано после старта. Основная проблема — в насосе Грейса, а не в нашем.

Яо моргает — раз, другой.

— Простите. Вероятно, я чего-то не понимаю. Это потому, что он получает слишком большую дозу препарата?

Она качает головой:

— Нет. Перед запуском я обнаружила проблему с четырнадцатым насосом. Я внесла это в отчет, но из-за взрыва… его так и не починили.

— А как же дублирование? — Грейс и Илюхина настаивали на нем на каждом этапе, и не без оснований. Именно поэтому у них было по два экземпляра всего, что только удалось придумать, а на случай, если и это подведет — тщательно запрограммированная система безопасности.

— Это и есть дублирование, — говорит Илюхина с таким раздражением, что Яо чувствует его всем телом. — Когда насосы разделили, систему переделали так, чтобы они работали независимо. Мы сейчас живы только благодаря дублированию и вон тому, — она показывает Армандо средний палец. Робот переводит «взгляд» то на нее, то на Яо — и умудряется казаться почти оскорбленным.

Яо сдерживает желание потереть виски.

— Итак, его насос сломан, а наш… неэффективен, — наконец произносит он. Нужно сохранять спокойствие, иначе все развалится. Нужно сохранять спокойствие, потому что именно так его готовили и учили выживать. — Что нам теперь делать?

— Я знаю, в чем проблема, могу ее устранить, но…

— …нужно поменять насосы местами.

Илюхина мотает головой:

— Нет. Только… часть насоса. Внутри есть небольшой механизм… Я могу переставить его из тринадцатого насоса в четырнадцатый. Это позволит насосу Грейса продолжать работать.

— А вы не можете соединить насосы обратно?

Она опять отвечает отрицательным жестом:

— Тогда из строя выйдут оба.

— И другого способа нет?

— Неа, — и почему-то Яо рад, что сейчас она обошлась без нажима на последний звук. — Я, конечно, попробую отремонтировать его деталь. Но не могу обещать, что получится. А Грейсу нужна наша.

Он — не расходный материал.

— Тогда делайте то, что нужно для миссии.

— Да, капитан. Сделаю.

* * *

И Илюхина делает. В конце концов, ремонт несложен, когда есть подходящая запчасть.

На то, чтобы поменять механизмы местами, уходит в общей сложности пятнадцать минут, причем самой длительной частью этого фиаско оказывается откручивание всех сорока восьми болтов.

Илюхина подбрасывает сломанный механизм над головой и наблюдает, как тот еще целую секунду остается в воздухе, прежде чем упасть ей в ладонь.

— Нельзя ли поосторожнее? — окликает ее Яо из капитанского кресла в командном отсеке. Всю последнюю неделю, пока она «работала» над механизмом, он настраивал автопилот.

Она смотрит на маленькое устройство, которое кое-как спаяла заново с помощью молитв и куска металла от одного из запасных микроскопов.

Это мусор.

Илюхина понимает это в ту же минуту, когда снимает деталь с насоса Грейса и та ломается, как дешевый пластик, при малейшем нажатии. Если бы она оставила все как есть, если бы Армандо не разбудил их тогда, когда разбудил, Грейс бы умер самое большее через шесть месяцев.

Мельком взглянув на робота, Илюхина едва сдерживает дрожь. Она не знает, что должна чувствовать, кроме усталости.

Отмахнувшись от этого, она тянется к пятому из дюжины пакетов с водкой, которые ей удалось пронести на борт, и делает глоток прямо из клапана.

У водки вкус дома, вкус лучших и худших решений, которые она когда-либо принимала. Подступающего опьянения почти хватает, чтобы забыть, хотя бы на миг, что у нее в руках бесполезный кусок металла, который практически наверняка выйдет из строя задолго до того, как они окажутся у Тау Кита.

Яо знает об этом. Они пришли к молчаливому взаимопониманию после того, как взглянули на провизию, карту и эту неуклюжую неэффективную железяку, с которой Илюхина не расстается. Еды недостаточно для того, чтобы они оба бодрствовали в течение трех лет. Поэтому единственный выход, который у них есть — попытаться снова погрузиться в искусственную кому на максимально возможный срок, надеясь, что удастся проснуться вновь, а не умереть в капсулах.

По самым оптимистичным прогнозам Илюхиной, механизм протянет год, — если очень повезет, полтора, — прежде чем повторно выйдет из строя. Она рассчитала: при предельной экономии еды может хватить на то, чтобы добраться до Тау Кита и выполнить поставленную задачу… Есть еще шанс, что взятые на борт семена прорастут — хотя, учитывая, что у самой Илюхиной не выжил бы даже кактус, надежды на это мало.

Несмотря на боль в груди от каждого взгляда в сторону Армандо, где-то между третьим и четвертым пакетом водки она учит его ухаживать за растениями. Может быть, когда Грейс проснется, его встретит что-то живое и свежее. Может быть, Армандо расскажет ему, что сделал, чтобы спасти его и все человечество.

Несбыточная мечта. Вот что это такое.

Илюхина снова подбрасывает и ловит механизм, потом еще раз и еще. Металл больно впивается в кожу, напоминая, что она до сих пор жива.

По крайней мере, пока.

* * *

— Отсюда оно такое маленькое, — говорит Илюхина, глядя на экран. Они находятся слишком далеко, чтобы увидеть Солнце из иллюминатора, но бортовой телескоп все еще — с трудом — может его обнаружить. Их умирающее светило — где-то там вдали, размером не больше ногтя на мизинце новорожденного.

Она нажимает на экран с такой силой, что изображение начинает плыть по краям.

— Оно кажется… холодным.

Все дело в цветовом спектре, думает Яо. Чем дальше, тем бледнее свет. Но она тоже права: Солнце действительно стало холоднее, тусклее, — а ведь прошло всего три земных года.

— Будет еще хуже, — наконец отвечает Яо, когда молчание становится совершенно невыносимым.

— Думаете, он сможет это исправить? — она отрывается от экрана. В ее голосе слышится нежность — и бесследно исчезает, как песок на пляже, смытый волной.

— Нам остается только надеяться.

— Капитан?

— Да?

— Мы сделаем для него все, что в наших силах.

Яо прижимает ладонь к груди, к своему солнцу.

— Обязательно.

* * *

Илюхина понимает, почему Яо предлагает ей первой занять капсулу. В воздухе витает напряжение, непроницаемое, как астрофаги, и она не в первый раз гадает, не было ли ошибкой вызваться на эту миссию.

Ложась в капсулу, она боится не смерти. Смерть пугает ее куда меньше.

Ее отец был космонавтом. Мать — инженером. Деды по обеим линиям — инженерами. У нее в крови металл и машинное масло, и поэтому она знает: слабый щелчок, с которым механизм встает на место, не означает, что он будет держаться. Особенно под нагрузкой от двух человек.

И пусть в жилах Яо нет той стали и масла, это не мешает ему сделать чересчур глубокий вдох, прежде чем повернуться к ней.

— Я отвечаю за свой экипаж, — объясняет он, похлопав ее по плечу. — И мне предстоит ввести в автопилот еще несколько маневров.

— Значит, вас не нужно будет будить… — у нее на глаза наворачиваются слезы, но она не дает им пролиться, — до того, как… как мы окажемся там.

Яо кивает:

— Именно. До того, как мы окажемся там.

— Капитан.

— Вы же знаете, что можете звать меня Ли-Джи. Или вы называете меня капитаном именно потому, что уверены: мне это не нравится?

Илюхина улыбается. По искренней, непринужденной улыбке, которой отвечает Яо, она понимает: сейчас все иначе.

— Понятия не имею, о чем вы, капитан.

Он смеется. А затем…

— Для меня было честью ремонтировать этот корабль вместе с тобой, Олеся.

— Взаимно… Ли-Джи.

Олеся легонько задевает его плечом, и в это единственное мгновение никто из них — не расходник. Она кому-то нужна, и ей… ей тоже кто-то нужен.

Она оборачивается к Армандо и улыбается.

* * *

Перед уходом Ли-Джи выпивает последнюю чашку кофе.

Кофе, честно говоря, неважный, но в нем есть что-то настолько обыденное, что он не просто согревает изнутри. В горьком привкусе таится ностальгия, и Ли-Джи не может удержаться и смакует каждый глоток.

Вот что делает их людьми: привычная обыденность, которая утешает даже в самых простых вещах. Чашка посредственного кофе, напоминающая ему о домашних утрах, когда все было намного проще.

Олеся — в капсуле, снова спит. Между капсулами неприятно прищелкивает насос, но Ли-Джи может лишь уменьшить нагрузку на систему и надеяться.

Он оставляет магнитную кружку на столе. Осадок заурядного кофе — единственный след того, что он был здесь капитаном.

Теперь это уже не в его власти.

Он благодарен, что выбрал собственный коктейль препаратов, а не то, что хотела Олеся. Его можно было запить кофе, и осталось как раз достаточно времени, чтобы вернуться в капсулу.

Ли-Джи кладет обе руки на грудь, где под любимой фотографией вяло бьется сердце. Щелчки и стук затихают, и все, что он теперь ощущает — это тепло солнца, согревающее его на пути домой.

* * *

Олесе снится корабль, состоящий из тысячи танцующих огней. Золото сверкает, когда на нем преломляется свет, и в этом калейдоскопе цветов она видит людей. Это ее семья. Ее друзья. Ли-Джи. Грейс.

А вон там, на почетном месте, — Армандо.

Нет ни страха, ни холода. Есть лишь корабль, — ее корабль, — призванный привести их к звездам.

А теперь… остается только тепло солнца, согревающее ее на пути домой.

* * *

Медицинская система «Аве Марии» может приблизительно определить и сообщить Райланду Грейсу, когда умерли Олеся Илюхина и Яо Ли-Джи: Яо — примерно через год после начала полета, а Илюхина — незадолго до трехлетнего рубежа. Но в чем была причина?

Об этом знают лишь разрушенный механизм за сорока восемью болтами да кофейный осадок на дне чашки.