Мультивселенная рыбы и шара предсказателя (гет)

Я скинула обувь и зарылась голыми пятками в белый песок. Повернулась к моему императору: он все еще переодевался в плавательный костюм — закрытый, как у мужчин викторианской эпохи, белый с лиловыми ирисами. Мне было смешно на него смотреть: бедняга, плавки бы тебе, как всем нормальным людям.

Ему нельзя было слишком долго находиться на солнце — альбинизм он и у эльфов альбинизм. Но сейчас оно как раз зашло за облака и небо было чуть мутнее цвета яиц дрозда.

Я была в моем превращенном виде, только, разумеется, переодела кафтан на синий купальник. Он любил погружаться лицом в мои водяные волосы и пить их: он называл это «пью волос твоих трепет». По его словам, они холодные, как колодезная вода, и очень вкусные, сладкие, будто газировка. Иногда мне хотелось подшутить над ним и расколдоваться в процессе, чтобы он остался с ртом полным волос, но я удерживала себя. Свои волосы сама я не пробовала — это было бы как-то чудно. Да, это говорит та девушка, которая в одиннадцать лет спокойно ела кошачий корм. Люди меняются. Когда-то я и музыки классической терпеть не могла, и считала, что замужество для слабых. А теперь у меня в животе спит бутон, и ему совсем чуть-чуть не хватает до девяти.

Собственно, ради будущего здоровья маленького Магонии мы и решили насладиться пляжем. Меня сейчас надо баловать: я много ем, скучаю по старому дому, срываюсь на эмоции. Придворные долго думали, как меня лучше порадовать, и тут моего мужа осенило: «Море!». Слово за слово, и мы отправились к побережью. Оставили прислугу нас охранять издалека и решили разделить момент вдвоём.

«Пусть тельняшка была надета,

Словно фантик вокруг пустоты.

Но теперь там два чуда света:

Это море и это ты...».

Я подгоняю Альфа, он подковыливает ко мне. Его ноги еще не совсем привыкли двигаться после исцеления. Я иногда помогаю массажами, а также нашла для него в земном интернете комплекс упражнений. Нам еще много придется работать над бедной моей бледной немочью.

Я резким, танцевальным движением вступаю в набегающую волну и ощущаю, как соль кусает мои пальцы. Вода теплая, приятная, как молоко из крынки. Альф заходит за мной и ступает чуть менее уверенно, пробуя воду на ощупь пальцами. Я пинаю волну и брызгаю в его сторону. Он дергается — неужели даже такая вода для него холодная? Выделывается, видать.

«Я испытывал жуткий город,

Под ногами не чуя твердь.

И я слышал попутный голос,

И я понял, что надо петь.

Потому что, возможно, вскоре

Связки связей придётся рвать.

Даже море уходит в море,

Даже время уходит спать.»

— Медуза. — произносит с улыбкой Альфарис и слегка отходит в сторону.

Я смотрю вниз: и правда, медуза! Похожая на пухлый бутон пиона, она подхвачена волной, шупальца дергаются. Она похожа на земных медуз, но гораздо ярче, броская и светящаяся, как диско-шар.

— Боишься медуз? — спрашиваю я игриво, пытаясь поддеть.

— Нет. — он качает головой — Я так давно не видел моря. Лишь помню, когда я только увидел видение о тебе, Ниила, я попросил моих людей привести коляску к морю. Целители запрещали мне входить в воду, да и в том, что соленый воздух пойдет мне на пользу, тоже сомневались. Я смотрел на воды: днем они были бирюзовые, и, сверкая красивой молочно-белой кожей, в нём плескались ныряльщики за жемчугом, точеные и холёные, как статуи. А вечером небо темнело, выступали звёзды, и я видел в темном, бушующем полотне воды тебя.

— Меня? Вроде как предвидение? — спросила я, зарывая большой палец ноги в мокрый песок буравчиком.

— Скорее я просто фантазировал о том, что вижу. Я вспомнил, какие темные у тебя были две косы. Похожи и на кожицу фрукта с фиолетовым отливом, и на вечерние волны, окрашенные иссиня-черными чернилами, под которыми скрываются морские гады, светящиеся в темноте, и плавает планктон белыми крапинками. Ты горько рыдала, и лицо у тебя было всё красное, мокрое, скорчившееся. Я подумал о соли твоих слез и о темном океане твоих волос, и мне показалось, что ты была где-то рядом. Будто ты сквозь свои слёзы говорила мне: «встань». «Встань и иди за мной, сын Авли. Чего ты боишься? Боли, немощи? Встань и иди, приказываю я тебе».

— В результате в конце концов встал. — пробормотала я — Но я тут оказалась не при чем.

Я не библейский пророк, чтобы повелевать больным вставать, а немым говорить. Всё сделали за нас Те, кто нас мудрее. И всё-таки тогда я, сама того не подозревая, придала силы его ногам.

Сейчас все боятся за мой «сиреневый бутончик». Я сама волновалась. Если ему перейдёт провидческая наследственность — это хорошо, а если слабое здоровье? Да, у нас много слуг, но я не очень доверяю нянькам в таком деле. Мой сын — моя ответственность. Мне повезло иметь полностью присутствующих в моей жизни маму и папу, и Магонии-младшему я хочу того же. Так или иначе, я не всегда была уверена, что справлюсь с больным сыном. Но сейчас мне кажется, что я просто прислушаюсь к своему Лучу, и все получится. Он уже помогает — согревает Магошку в животе, питает его силушкой богатырской, снимает мне боль в спине и в ногах, рыбкой кружит вокруг пуповины. А когда надо — Он скажет ему «Встань и иди» — и он выберется из ползунков и пойдет. Скажет «Говори» — и, возможно, я услышу его первое слово.

Одинокая птица расчерчивает небо над морем. Альф кладет мою руку в свою, Магошка что-то топчет там, внутри. Я сплетаю мои пальцы с пальцами Альфариса и чувствую, что сейчас мне так легко, будто я оригами из самой тонкой бумаги.

«Независимо и отдельно,

Кто какую играет роль.

Мир кристален теперь и бел, но

Из него высыхает соль.

Смена ночи и дня семафорит,

Но за леер держись-не держись.

Даже небо уходит в море,

Если море уходит ввысь.»