Мультивселенная рыбы и шара предсказателя (гет)

Я скинула обувь и зарылась голыми пятками в белый песок. Повернулась к моему императору: он все еще переодевался в плавательный костюм — закрытый, как у мужчин викторианской эпохи, белый с лиловыми ирисами. Мне было смешно на него смотреть: бедняга, плавки бы тебе, как всем нормальным людям.

Ему нельзя было слишком долго находиться на солнце — альбинизм он и у эльфов альбинизм. Но сейчас оно как раз зашло за облака и небо было чуть мутнее цвета яиц дрозда.

Я была в моем превращенном виде, только, разумеется, переодела кафтан на синий купальник. Он любил погружаться лицом в мои водяные волосы и пить их: он называл это «пью волос твоих трепет». По его словам, они холодные, как колодезная вода, и очень вкусные, сладкие, будто газировка. Иногда мне хотелось подшутить над ним и расколдоваться в процессе, чтобы он остался с ртом полным волос, но я удерживала себя. Свои волосы сама я не пробовала — это было бы как-то чудно. Да, это говорит та девушка, которая в одиннадцать лет спокойно ела кошачий корм. Люди меняются. Когда-то я и музыки классической терпеть не могла, и считала, что замужество для слабых. А теперь у меня в животе спит бутон, и ему совсем чуть-чуть не хватает до девяти.

Собственно, ради будущего здоровья маленького Магонии мы и решили насладиться пляжем. Меня сейчас надо баловать: я много ем, скучаю по старому дому, срываюсь на эмоции. Придворные долго думали, как меня лучше порадовать, и тут моего мужа осенило: «Море!». Слово за слово, и мы отправились к побережью. Оставили прислугу нас охранять издалека и решили разделить момент вдвоём.

«Пусть тельняшка была надета,

Словно фантик вокруг пустоты.

Но теперь там два чуда света:

Это море и это ты...».

Я подгоняю Альфа, он подковыливает ко мне. Его ноги еще не совсем привыкли двигаться после исцеления. Я иногда помогаю массажами, а также нашла для него в земном интернете комплекс упражнений. Нам еще много придется работать над бедной моей бледной немочью.

Я резким, танцевальным движением вступаю в набегающую волну и ощущаю, как соль кусает мои пальцы. Вода теплая, приятная, как молоко из крынки. Альф заходит за мной и ступает чуть менее уверенно, пробуя воду на ощупь пальцами. Я пинаю волну и брызгаю в его сторону. Он дергается — неужели даже такая вода для него холодная? Выделывается, видать.

«Я испытывал жуткий город,

Под ногами не чуя твердь.

И я слышал попутный голос,

И я понял, что надо петь.

Потому что, возможно, вскоре

Связки связей придётся рвать.

Даже море уходит в море,

Даже время уходит спать.»

— Медуза. — произносит с улыбкой Альфарис и слегка отходит в сторону.

Я смотрю вниз: и правда, медуза! Похожая на пухлый бутон пиона, она подхвачена волной, шупальца дергаются. Она похожа на земных медуз, но гораздо ярче, броская и светящаяся, как диско-шар.

— Боишься медуз? — спрашиваю я игриво, пытаясь поддеть.

— Нет. — он качает головой — Я так давно не видел моря. Лишь помню, когда я только увидел видение о тебе, Ниила, я попросил моих людей привести коляску к морю. Целители запрещали мне входить в воду, да и в том, что соленый воздух пойдет мне на пользу, тоже сомневались. Я смотрел на воды: днем они были бирюзовые, и, сверкая красивой молочно-белой кожей, в нём плескались ныряльщики за жемчугом, точеные и холёные, как статуи. А вечером небо темнело, выступали звёзды, и я видел в темном, бушующем полотне воды тебя.

— Меня? Вроде как предвидение? — спросила я, зарывая большой палец ноги в мокрый песок буравчиком.

— Скорее я просто фантазировал о том, что вижу. Я вспомнил, какие темные у тебя были две косы. Похожи и на кожицу фрукта с фиолетовым отливом, и на вечерние волны, окрашенные иссиня-черными чернилами, под которыми скрываются морские гады, светящиеся в темноте, и плавает планктон белыми крапинками. Ты горько рыдала, и лицо у тебя было всё красное, мокрое, скорчившееся. Я подумал о соли твоих слез и о темном океане твоих волос, и мне показалось, что ты была где-то рядом. Будто ты сквозь свои слёзы говорила мне: «встань». «Встань и иди за мной, сын Авли. Чего ты боишься? Боли, немощи? Встань и иди, приказываю я тебе».

— В результате в конце концов встал. — пробормотала я — Но я тут оказалась не при чем.

Я не библейский пророк, чтобы повелевать больным вставать, а немым говорить. Всё сделали за нас Те, кто нас мудрее. И всё-таки тогда я, сама того не подозревая, придала силы его ногам.

Сейчас все боятся за мой «сиреневый бутончик». Я сама волновалась. Если ему перейдёт провидческая наследственность — это хорошо, а если слабое здоровье? Да, у нас много слуг, но я не очень доверяю нянькам в таком деле. Мой сын — моя ответственность. Мне повезло иметь полностью присутствующих в моей жизни маму и папу, и Магонии-младшему я хочу того же. Так или иначе, я не всегда была уверена, что справлюсь с больным сыном. Но сейчас мне кажется, что я просто прислушаюсь к своему Лучу, и все получится. Он уже помогает — согревает Магошку в животе, питает его силушкой богатырской, снимает мне боль в спине и в ногах, рыбкой кружит вокруг пуповины. А когда надо — Он скажет ему «Встань и иди» — и он выберется из ползунков и пойдет. Скажет «Говори» — и, возможно, я услышу его первое слово.

Одинокая птица расчерчивает небо над морем. Альф кладет мою руку в свою, Магошка что-то топчет там, внутри. Я сплетаю мои пальцы с пальцами Альфариса и чувствую, что сейчас мне так легко, будто я оригами из самой тонкой бумаги.

«Независимо и отдельно,

Кто какую играет роль.

Мир кристален теперь и бел, но

Из него высыхает соль.

Смена ночи и дня семафорит,

Но за леер держись-не держись.

Даже небо уходит в море,

Если море уходит ввысь.»

Есть такой исторический анекдот. Папе Иоанну-Павлу после долгого дня работы задают вопрос: «Ваше Святейшество, Вы устали?». И он отвечает «Я не знаю».

Так вот, за весь мой довольно длинный опыт работы медсестрой, я единожды встретила девушку, которая не знала, устала ли она.

Звали её Юлия Кукушкина. Она была совсем юна, а выглядела и вовсе как школьница. Причём школьница модельной внешности, будто сошедшая с артхаусных фотосессий. Волосы чёрные, вьющиеся, брови соболиные, вместе с этим глаза синие, как у младенца, кожа нежного оттенка слоновой кости, руки сильные, мускулистые, плечи широкие, спортивные. Если бы не резкие движения, выдававшие в ней какую-то подростковую раскованность, то она бы вполне подошла на роль какой-нибудь королевы амазонок.

Юлия выполняла работу без нытья. Сплетен и болтовни она не любила, при этом отвращение и брезгливость у неё были отбиты, как явление. По её лицу было видно, что она не притворяется, что ей не мерзко, когда надо выносить за пациентами — ей и правда совсем не мерзко. В ней не было ни капли притворства.

Она очень быстро делала уколы, легко обращалась с бинтами, ставила капельницы так, что пациент даже не замечал, как вводилась игла. Когда я спросила у неё, где она так научилась, Юлия ответила:

— Тренировалась с другом.

— В смысле, с другом? — мне представилась какая-то странная детская игра во врача.

— Мой друг — ветеринар, а другой друг и подруга — помощники ветеринара. — пояснила Юлия  — Они мне еще до официального обучения вложили в голову все азы. Да и потом, я и сама кое-чем обладаю.

Она сказала это «обладаю», как будто речь о волшебной силе. И знаете, мне иногда действительно казалось, что Юлия — волшебница. А точнее — гордый рыцарь, призванный служить своему долгу.

На перерывах она говорила о своих других увлечениях — геологии, экологии, научной фантастике, океане… Она ещё увлекалась какой-то странной мрачной историей про то, как люди в космосе сражаются с инопланетянами, и, говорят, даже пересказывала её смертельно больным пациентам. Причём пересказывала с таким жаром и харизмой, что больные находили смысл переживать ещё один день, лишь бы услышать её голос ещё раз.

Она напоминала рыбку или шарик ртути: юркая, быстрая. Я вообще заметила, что она очень любит рыбок, и всегда улыбается аквариуму в нашем холле. Даже придумала им имена, причем какие! Самого прожорливого серебристого гуппи назвала… Я это не произнесу, но, если коротко, это фраза «гордо реет буревестник», записанная наоборот. Когда я спросила, почему именно так, она заявила:

— Это напоминает мне о моей первой любви.

Кстати, я не интересовалась, что у неё на личном фронте. Вроде её встречал какой-то парень с альбинизмом на инвалидной коляске. Я поначалу приняла его за кого-то из пациентов, оказалось — нет. Но больше я о них ничего не знаю. Знаю только, что она была очень рада его видеть.

Юлия погибла во время теракта в метро. Она как раз возвращалась с работы, когда взорвалась бомба. Сейчас идет война, многие обвинили в этом шпионов врага… Я не знаю, кто виноват. Думаю, если бы враг узнал о ней, он бы точно подумал дважды, прежде чем совершить своё злодеяние. Такие, как она, умирать не должны.

Очевидцы говорят, что в момент взрыва поезд покрыло синее свечение, а вокруг на мили окрест запахло морской солью. Но это уже байки.

Так или иначе, хотела бы я увидеть её ещё хотя бы раз.

«А лишнего в доме нет, а в люльке ребёнок маленький,

и он, улыбаясь, спит, вплывая в свои миры.

Они выключают свет и смотрят в большой аквариум,

они выключают свет и смотрят на дивных рыб.

На воле гуляет снег, и вечер свернулся кошкою,

дыханием дом согрет, над крышей январь кружит,

а на чердаке, в углу, спит в валенках старых прошлое,

закутавшись в тёплый плед, на краешке кресла спит.

За домом плывёт покой, там лес с вековыми елями,

и спит до весны земля, и добрые видит сны.

И тянется над землёй старинная колыбельная

для рыб, для младенцев, для метели и для зимы.»

Трям! Меня зовут Кинтсеверубтееродрог Третий или Магошка. Я  — эльф, и мне два годика с половинкою и ещё с хвостиком. Я очень большой уже. Моя мама — полуэльф императрица Ниила, а папа — император эльф Альфарис. У моей мамы красивые тёмные волосы и синие глаза, а у папы волосы белые, и глаза фиолетовые. Мне тоже белые достались с фиолетовым. Папа говорит, это потому, что гены эльфов до-ми-нант-ны-е. 

Я ещё не умею говорить, но уже могу видеть будущее. Это как картинки в театре теней. Я не всё в нем понимаю. И я знаю, что к трём годам я забуду то, что видел в один и два. Так всегда  — даже эльфы не помнят своё самое раннее детство. Но ничего. Я думаю, я и тогда буду умный.

Сейчас идёт зима на Этерне. У нас очень всё очень блестит и белое, и скользкое. Мама вывозит меня в коляске в сад, и мы смотрим на снежинки, и на то как покрыло снегом наши кусты сирени. Мама говорит, на земле зимой кусты сирени только в песнях со-вет-ских бывают. Она любит сирень, потому что в сирени живёт бабушка Лила. Мама очень любит бабушку Лилу. А вот дедушка Андрей жив и у нас, только ему тяжело сюда с голубой планеты летать. Но я его люблю. У него очень длинные волосы и от него пахнет странно, но он хороший и любит рассказывать мне сказки про хоббитов. Ещё он меня вверх подбрасывает. Я знаю, что если дедушка Андрей умрет, он умрет навсегда, а не будет жить в цветах. Это несправедливо. Надеюсь, мама что-то ему наколдует.

У меня шарфик, и шапочка, и варежки, которые связала тётя Зюнька. Я всегда на прогулке открываю рот, чтобы мне в рот снег попал, и чмокаю им, он как сладкая вата. Хотя мама меня отучает так делать. Ещё я люблю, когда она танцует в снегопаде. Она как рыбка с картинки в азбуке авли, такая же гибкая и с длинными рукавами-плавниками. Папа иногда танцует с ней. Они очень высокие и от них падают длинные тени. Ещё они очень радуются, когда рядом.

Мама ещё научит меня не только авли, но и земному языку, чтобы потом летать со мной на голубую планету к её друзьям. Мама у меня очень красивая и очень громко смеется. Она никогда на меня не кричала, хоть и очень громкая. Ещё она сильная-пресильная и смелая-пресмелая. Когда она рожала меня, она не кричала, а терпеливо тужилась и держалась мужественно, как богатырша. Мама говорит, это потому, что Синий Луч был с ней.

Я знаю Синего Луча, он мне как хвостатый нянь. Он всё время молчит, но он хороший. Я могу его видеть, а папа не всегда. Хотя вообще мой папа очень много видит. Он уже видел меня большим, а маму старой. Говорит, я сильный буду, а мама будет только красивее.

Я люблю сказки про Авли и Сидхе. Только не злые, где Сидхе убил Авли, а те, где они помирились. И где ещё много картинок и можно их потрогать, а они мягкие или звучат. Мне папа их читает, и мама тоже. Мама больше земные книги читает. Про всякое в космосе, как там инопланетчики летают, и дяди в больших костюмах, и тёти в больших костюмах тоже железных. Потом папа её поправляет, что в космосе на самом деле всё не так, а мама говорит, что это фа-нта-сти-ка, и там может быть вообще что угодно, и вообще как угодно. Я люблю, когда что угодно. Это хорошо, когда что угодно.

Я много ем и сплю. Я очень люблю сладкое, но мне его много нельзя. Ещё я люблю пюре в баночках. И иногда тяну в рот мамины миниатюрки, правда, меня за это ругают. Ещё я люблю, когда мама играет на гитаре. Она очень красиво поёт.

А ещё я видел будущее, как я в двенадцать лет захромаю, как мой папа когда-то. Меня тогда будут по врачам водить. Но меня вылечит дядя Велимир. Дядя Велимир — оборотень, он раньше жил на Иридии, это такая планета, мне про неё папа рассказывал. У дяди Велимира есть сын Ёри, он мне как двоюродный брат. Он показывал мне свои игрушечные космические корабли.

Ещё у меня много теть и дядь. Тётя Жюли есть, она музыкальная, и тётя Зюнька, у неё большие сиси и она всегда дарит сладкое. Есть дядя и тётя Райен и Имира, но они редко к нам летают. Ещё есть дядя Ланселот, я его всегда за волосы дёргаю и язык ему показываю.

Ещё я видел, как мама и папа умирают. Это очень нескоро будет. И они будут жить в магонии и сирени, и я буду к ним приходить, а они там всегда молодые, прям как сейчас, или даже раньше. А Синий Луч свернется клубочком на маминой сирени и попрощается с мамой. А потом будут новые рыцари.

И я буду одним из них, у меня тоже будет Синий Луч.

Но всё это нескоро. А пока мама молодая и папа молодой. И они самые хорошие у меня.

Жюли и Зю возвращались домой из дома Кукушкиных. Цвела и пахла майская сирень, но Юльча отказалась выходить смотреть на неё. Девушки печально смотрели то друг на друга, то на дорогу. Зю хромала, подтягивая одну ногу за другой. Жюли поддерживала её за руку.

— Бедная Юльча. — начала разговор Жюли — Как она изменилась… Глаза потухли, волосы потускнели.

— И она их красить перестала. — добавила Зюнька — Помнишь, раньше у неё были фиолетовые волосы. Я еще думала: и как ей не достается за них от учителей?

Жюли призадумалась, приложив палец к подбородку.

— Да, раньше у них был какой-то пурпурный отлив. Сейчас же они черные, как чернила, но совсем неживые, сухие, ломкие, и словно расползаются всюду, как большой черный осьминог. У Велимира были похожие волосы, когда он ещё был злодеем.

— А ведь волосы — лицо рыцаря радуги. — прибавила Зюнька, проходя мимо сирени и отрывая один из бутончиков, размазывая его в пальцах — У меня огненные, у Юльчи водяные… Похоже, забыв про всё, она потеряла и красоту своих волос. Я бы ей прибрала волосы, но они даже в косу не хотят собираться, остаются на руках, выпадают…

— Я не зря свои отрезала. — грустно улыбнулась Жюли — Чтобы оставить скорбь на Авалоне, а жизнь жить на Земле. Может, Юльчу тоже подстричь?

— Не думаю, что поможет. — Зюнька задумчиво проводила глазами группу детей, играющих в салки.

Это было до того года. А сейчас на Этерне свадьба, а Зюнька и Жюли носят цветные платья и несут цветы в руках. В воздухе пахнет сиренью, летают белые лепестки маленькими снежинками. Поют трубы и валторны, плачут скрипки, бьют в тарелки, придворные шуты выделывают коленца и жонглируют шариками. Рыцари отдают честь, хор эльфят вытягивает песню нежными сопранино.

И она стоит у золотого снежного трона, в белом атласе, окутанная пеленой тумана, нежная, как акварельный пейзаж, стройная и широкоплечая, как дева-воительница, и из-под кружевной фаты, украшенной цветами, спадают мягким водопадом блестящие локоны цвета королевского пурпура. И в их цвете вся сирень, все аметисты мира. Она смеётся, сжимая руку своего суженого, и на волосы падает лепесток, изогнутый на их фоне, как белая лодчонка в освещенной закатом реке.

Я понял дядю Кинтса в тот день, когда стал новой Призмой. Когда отгремели фанфары, допели хоралы нимфы, а розы покрылись свежей росой, когда стало легко крыльям за спиной, а целая Вселенная уместилась на кончике моего пальца, я ощутил его. Скручивающий в бараний рог, скребущийся по желудку, холодный и урчащий, как медведь-шатун, жестокий голод. Я был готов сдирать мясо со своих костей, я был готов жевать траву и ловить саранчу, так сильно звал из моего живота этот протяжный ноющий звук. Голод, который всё это время преследовал дядю Кинтса, добрался и до меня.

Я пожирал всё, что клали на тарелки слуги, был готов поглотить тарелки и приборы. Оленье мясо, лебяжьи крылья, сладкий сироп, желе из невиданных фруктов и ягод, вино и хлеб с семенами, побеги кассавы, устрицы, глазированный батат, кимчи тиге, шоколадный пудинг… В провальной яме желудка они исчезали один за другим. Я обгладывал кости до блеска и высасывал мозг до чистоты, я глотал ядрышки фруктов, я вгрызался в апельсины с кожурой, я ел и ел, до боли в челюстях, до головокружения, до вздутия… Ещё немного, и я бы стал пожирателем миров, и поглощал города и страны, людей и животных, совсем как Тень…

Юлия, узнав об этом, махнула пурпурными дредами и усмехнулась краем рта:

— Ну ты именно Робин-Бобин-Барабек. Как Кинтс. Кошачий корм бушь? Шутка. Сготовим тебе что-нибудь. — в её улыбке виднелась печаль по старому другу, которого она так и не отпустила.

Юлия приносила ко двору огромные бутерброды с рваными кусками колбасы и плавленым сыром поверх них. Больше она готовить не особо умела, зато эти бутерброды были вкуснее, чем всё, что мне готовили слуги. Я чувствовал тепло её намерений за этой простой пищей. Мне было отрадно смотреть, как Юлия появляется при этернийском дворе с новой корзинкой.

Она знакомила меня и с вредной едой: чипсами, жвачкой, орешками, сухариками. Оценил я и её, хоть и осторожно: моё слабое здоровье не стоило тревожить. На Юлию за такой «соблазн» я не злился — она действительно желала только добра. Удивительно, как в таком агрессивном и ершистом человеке прячется столько света. Как острое бутылочное стеклышко, через которое видно сапфировое солнце.

Было видно, что Юлия заморачивается. Колбаса становилась всё тоньше, хлеб всё изысканнее. «Жуй, жуй, бледная немочь» — смеялась она. А после призналась, что на самом деле ей всегда нравилось кормить дядю Кинтса.

Пояс на мне уже не застегивался, а щёки приобрели младенческую округлость. А Юлия посматривает на меня глазами хищными, жадными, как будто не я, а она вечно голодна.

Ох, Духи и Создатель...

Сегодня Амаро и Фебо потащили меня на театральную постановку. Альфарис тоже заковылял с нами. Я неловко озиралась, прижимая к себе свою восковую табличку.

О комедии дель арте, как и обо всем последние семь лет, я знала через призму живописи, в частности, живописи эпохи рококо. Я копировала себе в альбом «Мецетина» Антуанна Ватто. Также помню «сцену с Арлекином и Пульчинелло» Николя Ланкре. А вот вживую увидать так и не удалось. Мама всё хотела показать мне вахтанговскую «Принцессу Турандот», чтобы развеселить, но я отказывалась от театра. Не до того было. Сейчас я, конечно, тоже шла без особого энтузиазма, просто мне не хотелось оказаться одной.

Пьеса оказалась как будто про меня. Она даже называлась «История о Несчастной Молчунье или Как я голос свой вернула». Коломбина что-то грустила, пока служанка её не развеселила, ещё там был тайный шарлатан, похожий на Велимира, в красной маске Панталоне и смешных штанах-буфах. Как и следовало Панталоне, он был плох в своём деле, но зато вполне смешон. В конце все танцевали и пели про то, как чудесно говорить. Позднее я узнала, что эту пьесу придумали одни из наших «скрытых», то есть, волшебные существа. Как будто что-то чувствовали. Так что вы не найдете такой пьесы в сборниках Гольдони или на современных подмостках итальянского театра. Она ушла с Земли вместе с ними.

Мне было неудобно оттого, как это всё напоминает мне о моих проблемах. Я даже немного злилась поначалу, но со временем злость прошла, когда я обнаружила для себя, на каком удобном месте я сижу, и как хорош с него вид костюмов и масок. Я набросала портреты нескольких актеров углём на бумаге. Чёрные маски, длинные носы, искаженные рты — всё вышло так чётко и натурально, что я аж сама залюбовалась своей работой. Мне почти не приходилось стирать наброски. Альфарис заглянул ко мне через плечо и отметил точность и достоверность. Я решила не обращать внимания на его лесть. Опять небось от меня что-то хочет, жених хренов...

После спектакля нас пригласили за кулисы, посмотреть, как выглядят актеры в ежедневных костюмах. Один из дзанни заметил, как грустно я выгляжу, и произнёс:

— Такая красавица, и так грустит! Это такая редкость — угольно-черные волосы и младенчески синие глаза! Из тебя бы вышла неплохая актриса, умей ты говорить!

Я отвела взгляд, потому что если бы он его поймал, то узрел бы там только недовольство и расстройство. Почувствовала себя диснеевским Пиноккио, которого заманивает лис. Альфарис тихо положил руку мне на плечо и увёл меня на улицы Венеции. Я была ему благодарна за то, что он так быстро понял моё настроение. Хотя я всё ещё считаю, что больно уж он хитропопый.

— В другой раз сходим на что-нибудь другое. — пообещал он мне.

Я махнула рукой, изображая равнодушие. Видимо, актриса из меня всё-таки не очень, потому что Альфарис только недоверчиво покачал головой.

— Юля, не подаришь ли ты мне танец?

Я уткнула палец в грудь, затем поставила ладони параллельно друг другу, согнула пальцы, и задвигала ладонями вперед и вниз. И быстро покачала головой, чтобы он не упустил моё «не».

— Это не страшно. Здесь нет никого, кроме нас и музыкантов. Тем более, я научу тебя, и тебе будет очень просто. — мягкие ямочки на щеках Альфариса приобрели форму полумесяца.

Я указала на свои ноги и сделала жест: одна рука ладонью вниз, другая опускается на неё. Старалась показать это как можно более резко и агрессивно.

— Не отдавишь. — стоял на своём упрямый эльф — Давай я тебе покажу.

Тарантеллу танцуют так. Кавалер держит даму за талию, левая рука дамы лежит на правом плече кавалера. Это мы сделали. Когда он опустил свою руку на мою талию, я почувствовала себя так уязвимо, как будто жертва, на которую накинулся волк. Захотелось скрыться, но он стоял рядом, и мне пришлось уступить.

На 1-2 такты: небольшой шаг вправо, подскок на правой ноге с выносом левой вперёд-вправо. Затем шаг влево и подскок на левой ноге с выносом правой. На 3-4 такты — 4 быстрых маршевых шага вперёд. На 5-8 такты повторить фигуру 1, в конце встать лицом друг к другу и отпустить руки. Самое интересное на 9 такт: глиссад (скользящий шаг) правой ногой вправо, проходя мимо партнёра левым плечом, прыжок на правой ноге с разворотом спиной к спине. На 10 такт: шаг левой ногой на место партнёра, прыжок с разворотом лицом друг к другу. На 11-12 такты: шаг правой ногой вправо, приставить левую; шаг левой ногой вправо, приставить правую. На 13-16 такты повторить фигуру 2, вернувшись на свои места.

Я запуталась, но Альфарис вел меня решительно, и не давал своевольничать в танце. Дышать становилось тяжело, пот капал большими каплями. Каблучки высекали искры. Я почувствовала, как потеют мои руки и подумала о том, как испачкаю плечо его одежд своей противной влагой.

— Ничего. — сказал он мне, как будто услышал мои мысли. Кивнул музыкантом и они заиграли быстрее. Мои ноги начали путаться в синей юбке, а туфли, натирать. В порыве злобы я скинула их и продолжила плясать босиком, отбивая свои несчастные пятки до цвета помидорной кожуры.

На следующие такты: лицом к лицу, глиссад вправо, подскок на правой ноге, левая нога вытянута назад, приставить левую к правой с ударом и пристукнуть правой ногой по полу дважды. На 19-20 такты повторить с левой ноги. На 21-24 такты: полный поворот за правую руку за 8 маршевых шагов.

Готово! Я выдохнула: пот с меня лился ручьями, ноги просили передышки. Присела на стоящий рядом стул и вальяжно закинула босые ноги на стол, стесняться мне было нечего. Альфарис подошёл ко мне.

— Спасибо. — сказал он, обнимая меня за плечи — Ты меня очень порадовала.

Я пожала плечами. Да пожалуйста, Господи. Потанцевали и ладно. Всё равно это ничего не значит. Он император, он танцует с множеством девушек за один бал. Естественно, это не означает, что у меня к нему какие-то особые чувства. Просто подсобила, как и он мне помогал. Услуга за услугу. У нас же отношения в общем-то транзакционные — я его полечу, он меня поучит, как дикари, обменивающиеся ракушками.

Он обошёл столик и коснулся моих босых ног одним движением ладони. Я вздрогнула, будто я Стив Ирвин и по мне только что пробежал заряд электрического ската. Сразу же дёрнула ноги назад, под юбку, чуть не поцарапавшись о стол, а потом потёрла одну ступню о другую, будто отряхивая. Руки не распускай! Это же так интимно, что аж зубы сводит!

— Ты хорошо чувствуешь ритм. — продолжал нахваливать меня кавалер, будто и не заметив моего возмущения.

Я, проворчав в своей голове, что кое-кому бы держать своего дружка в штанах, потянулась за восковой табличкой и набросала стилусом схематичную гитару и метроном. Мол, училась я обращаться с музыкой, ничего удивительного тут нет.

— Тогда, я хочу ещё раз потанцевать с тобой когда-нибудь. И нет, не открывай глаза так широко. Мы выберем что-нибудь помедленнее тарантеллы.

Вот уж и на том спасибо. Блин. И когда я ему надоем? Никак он не вырастет из этих штанишек.

Знову ти, хуйовий сон

Бистро не уходь, я хочу з тобой проснутся

В комнаті туман, і гнилий пол

Це кошмар, но под досками дєльфін

Я закрию штори, бо на вулиці толстяк

Дивиться у вікна, словно тут показується фільм

В ту сєкунду, як я тебе захотів

Я в тобі розтварився, така дань за любопитство

Мне опять снилось предсказание, которое я не в силах был расшифровать. Образы, маски, намёки, метафоры — все слились в одну разноцветную кашу. В моих висках отзывалась боль, а глаза горели. Я очнулся, когда мой нос уткнулся в её шею — от неё пахло мылом и сном. Она лежала, моя Галатея, вся в белой сорочке, нежная, легкая. Казалось, коснуться её было грехом — и всё же я касался её каждую ночь, и она отвечала мне вздохами.

Что-то мелькнуло за окном, как будто кто-то за нами подглядывал. Мне захотелось закрыть шторы, но вставать не было сил. Я прижался к Юле, втягивая ноздрями её запах, коснулся шариков груди и сжал в руках. Она поёжилась, выпростала ноги из позы эмбриона, что-то профырчала. Моя малютка ведет себя, как обычно, и никаких изменений от неё я не жду.

Юлия, моя Юлия! Июльская моя! Моё море, моя июльская волна, освещенная жарким солнцем, согретая зноем, напоенная солью!

Я принялся целовать её мокро и страстно — начал с белого изгиба шеи, потом в согнутую спину, потом спустился до ног и коснулся губами каждого розового пальчика на широкой стопе. Юлия уже проснулась и смотрела на меня осовелыми глазами, однако, не противилась. Ей было смешно. Как прекрасна она, когда ей смешно, когда она не воспринимает меня всерьез, когда потешается над моими чувствами!

— Опять нашло? — пошутила она — Ну, иди ко мне, я тебя поглажу, дурачок.

Я не послушался, так и осел на месте, прижимая её ножку к моей груди. Слова рвались из меня водопадом, и каждое я хотел сопровождать лобзанием её невинного тела.

— Юлия, Юлия, моя Юлия, ты такая добрая, такая чистая! Ты святая, Юлия, ты моё Спасение! — шептал я, осторожно проводя пальцами по её лодыжке. Я хотел боготворить её, как золотого идола.

Юлия слегка повернула ногой и сжала пальцы.

— Я злая и грязная. — сказала она с улыбкой, и мне захотелось упасть перед ней на колени. И рассмеялась так, вроде бы некрасиво, по-мужски, а вроде бы и светло.

Бібліатєка странних знаній протів зибкой почви

Ми ізучаем мір вокруг, но ехо як із бочки

Твій отвратітєльнійший смєх заполонив пространство

Я так питався сохранить цей мір, но потом я здався

Потом я здався

Кому я нахуй здався

Потом я здався, здався, здався

Она двигается ко мне, сгибает ногу в колене. Перехватывает меня за подбородок и смачно целует в губы, пуская внутрь рта накопившуюся за ночь слюну. Тянет меня к себе.

Я хочу с тобой проснуться, проснуться как тогда, в Венеции, в походе, ещё чужие друг другу, но спящие рядом, с мечом на ложе, со сталью в постели, с нераспустившейся любовью на устах. Только на этот раз мы продолжим то, что не смогли начать.

Это дань за любопытство...

Юля ласкает руками мою спину, плечи, шею. Её нажатия глубоки, вжимаются в самые мышцы, она очень сильная, но вместе с тем она ещё и безумно нежна, словно лепит мне из глины Создателя новое тело. Мы с глухим звуком падаем вдвоем на простыню, сплетаясь в клубок, как змеи. Юлия дышит мне в ухо, я слышу, как колотится её сердце. У бедняжки тахикардия, а я заставляю её нервничать... Я отдаляюсь из милосердия, хоть и желаю её сейчас больше, чем когда-либо.

— Я в порядке. — читает мои мысли Юлия — Полежу и пройдёт.

— Скоро слуги принесут тебе поесть. — говорю я. Между нами зависает пауза. Тут Юлия смеется:

— Ну ты, конечно, чёрный ловелас сегодня утром. — она берёт мою руку и целует пальцы. От неё редко дождёшься такого традиционного проявления нежности, поэтому я прижимаю эту руку к груди и ещё долго смотрю на неё.

Ми размішали мед, ми размішали сахар

Ми вєртікально вниз, горизонтально нахуй

Сквозь мертві города і круглий старий храм

Ми контрабандой пронесли сюда дєтсва двєсті грам

Она встаёт с постели.

Горячая свинцовая печь полыхает жаром, и шипы чёрных роз впиваются в кожу, пропарывают мясо до кости, а раны эти поливают змеиным ядом, что зелёной росой прячется на сухих лепестках. Робкое дыханье спёрло рукой в латной перчатке, в горле першит и жжёт, и пески бурлят, а грудь колыхается вверх-вниз, меха раздуваются, страдание нарастает по крещендо. Как мученик ранней Земли, как раз после гибели печати Оливы, я переживаю эти боли вновь и вновь, словно мне в глотку льют кипящее масло, а на ободранные ступни ног опускают раскалённую сталь, что шипит чудовищем, сладко распробовав на вкус жжёную плоть. Я бьюсь птицей в рукаве, раненым сидом в железном коконе, я зову кого-то, надрываю связки, но меня никто не слышит, всё молчит, как на похоронах.

Никто, кроме немой девочки с тонкими руками и ключицами, с густыми бровями и синевой подводных глубин в круглых рыбьих глазах. Девушки с таким детским телом и такими взрослыми движениями.

Она рядом со мной, моя голубушка, моя ласточка. Она слышит меня и без слов ласкает, плачет без слов, и её слезы ложатся бальзамом на мои рубцы, омывают меня, как младенца в купели. Она держит мою руку, и мне прохладно и нежно. Её волосы, её мягкий шёлк гусеницы-шелкопряда, и в то же время жёсткий, как власяница монаха... Тёмные, тёмные, чернильные, агатовые как сама предвечная Вселенная, как тогда, когда в начале было Слово, и слово это нареклось Любовью, и вот я вижу её, любовь мою, мою чистую. В моих жилах поют серебро и ртуть, и вечная женственность открывается мне, бесконечная нежность лепестка сирени в этой маленькой душе.

Кто посмел сказать, что она мужеподобна, когда она сама, как Ева, как Мария в вертепе, ещё не спеленавшая Того, чья смерть уничтожит печать Оливы...

О путях твоих пытать не буду,

Милая! — ведь все сбылось.

Я был бос, а ты меня обула

Ливнями волос

— И — слез.

Не спрошу тебя, какой ценою

Эти куплены масла.

Я был наг, а ты меня волною

Тела — как стеною

Обнесла.

Ты пытаешься удержать во мне хлипкую, трусливую, беспомощную жизнь, пытаешься пряностями и припарками исцелить меня от этого темного жара, и я так обязан тебе, холоду твоей руки, лёгкости твоих движений, твоим пальцам, стёртым в шелуху... Труженица моя, ты и мыла, и стирала тряпицы и платье моё, и кровь лилась из твоих пальцев, добродетельная моя жёнушка, ты так утомилась, я чувствую это по твоему шершавому касанию на моём лбе. Ты как юноша, взваливший с бодрым уханьем на себя побратима, раненого калёной стрелой, и идёшь с ним, и ведь бесполезно, ведь он тяжелее тебя вдвое, ведь вы же убьётесь, убьётесь, ей-ей... А ты утираешь нос рукавом залихватски, как безбородый босоногий мореход, и пробасишь своим голосом северной Авроры: "а что мне, я же крепкий, я же донесу, вот клянусь Богом, донесу!". И идёшь, и молитва звучит на твоих губах, Господи, Господи, дай мне силы исправить то, что я могу исправить, дай мне силы отличить одно от другого...

Я утомил тебя, касаточка? Прости, ты всегда злишься, любимая, вечно хмуришь бровки, отчего между ними у тебя появилась ранняя морщинка. Я поцеловал бы тебя в эту морщинку, чтобы она никогда не распрямлялась, потому что ты мне важна настоящей, со всеми своими "но".

И вот ты строишь меня заново, как ковчег завета, но этот корабль не будет прежним, если заменить в нём каждую доску. Я не стану былым, если не в предвидении, не во сне, не в пьяной мечте, почувствую руки твои на груди моей, как ты массажными движениями, ловко утираешь в меня эту влагу, вминаешь внутрь мышц свой зимний морозец, и я напиваюсь, как бутон в саду, как роза, розы цветут, красота, красота, скоро узрим мы... И скоро я смогу узреть тебя, замученную тяготами работы, мою Золушку в жемчугах диких раковин, мою единственную жёнушку, моего ангела-хранителя. Пока что заботой твоею всё заслонено, я не вижу твоего простого наряда за золотом твоего сердца.

Моя зима, моя рождественская! Гаудете, гаудете! Вот ты, моя ледяная и холодная, вот ты, моя стеклянная и хрустальная, в каждой вене на печальном челе твоём течёт эта живая вода. И груди твои опущены вниз, и движения твои, как у художницы — вдумчивые. Ты рисуешь что-то, милая, ты рисуешь на моём теле свои эскизы...

И я хочу любить тебя в этом вечном смешении божественного эроса и грязного агапэ. И я хочу пить тебя по капле, втягивать твой запах, благодарить тебя за одно, одно прикосновение к моей руке, когда мне было больно и страшно — а ведь ты касалась её тысячу раз в своём треволнении! За одну чарку воды у моих иссохших губ — а ведь ты поила меня, как неиссякающий родник. Как лань я стремился к твоим потокам. За одно уклончивое "да" в настоящем и за твоё прямолинейное "да" в будущем — потому что ты будешь моя, моя маленькая, моя робкая, будешь матерью детей моих, и будет их много, целый двор, у каждого мои глаза, и не будешь ты прясть и вышивать, а будешь таскать в руках тяжёлые бревна и строить жилище в нашем сердце, трудиться, как трудишься сейчас, как когда тебя спрашивают "ты устала, жёнушка?", а ты смахиваешь со лба холодной рукой кровавый пот и улыбаешься щербатыми зубами: "не знаю, муж мой"...

Наготу твою перстами трону

Тише вод и ниже трав.

Я был прям, а ты меня наклону

Нежности наставила, припав.

В волосах своих мне яму вырой,

Спеленай меня без льна.

— Мироносица! К чему мне миро?

Ты меня омыла

Как волна.

От автора: кроссовер с фильмом "Златовласка, приключения принцессы Юлии".

* * *

Юлия ударила пятками по бокам коня и отъехала на достойное расстояние от шатра цирка. Прошла неделя с тех пор, как она сбежала от устроенной родителями свадьбы с противным принцем Михелем. Уродливый и своенравный, он вечно тянул к ней руки ниже спины. К счастью, принцесса здорово его проучила — подала ему руку и намазала её втайне чернилами. А стоило принцу потереть лицо, так он стал весь как арапчонок.

Теперь она в бегах и вся королевская конница, вся королевская рать не могут до неё добраться. Зато в пути повстречались добрый леший Меркуцио и водяной Амаро. А ещё пути привели её в цирк, где, правда, тоже не всё гладко. Розабел, мужчина, играющий в постановках дьявола, смотрит на неё недобро. Зато их юный беленький мальчишка — предсказатель...

— И что, ты всё видишь, Фарис? — спросила Юлия, пожевывая во рту травинку.

— Я вижу выборочно. — отвечает юноша, поправляя снежные кудри — Это требует большой внимательности. Например, я вижу, что попаду в ад по прихоти Розабела. И ты меня спасёшь.

— Хм. А почему ты не пытаешься это предотвратить? Расскажи властям про Розабела!

— Тогда я помешаю судьбе. И твоему пути, принцесса Юлия.

— Ну ты скучный. Может, в карты? — глаза Юлии загораются.

— Я не играю. — разочаровывает её Фарис, хлопая белыми ресницами, длинными, как у коровки.

* * *

Люцифер в ярости. Он скрежещет когтями и зубами, надувает щёки, мотает рогами. Отроковица Христова мало того, что пришла в его царство спасать своего муженька, так ещё и обыграла его, повелителя зла!

Юлия с хитрым видом покачивает козырем туза червей, которую держит между пальцев.

— Шито-крыто! — заявляет она — Возьми лучше себе Розабела, а Фариса отдавай назад. В картах лучше меня никого нет.

Глаза повелителя ада наливаются кровью. Но против туза червей, против сердца на карте, против чуда любви — его игры бессильны, и он скорее походит на глупого козлёнка.

Он ревёт, а гордая принцесса не склоняет фиолетовой головы.

* * *

— Да выдаст её за тебя её батюшка король Андриан. — утешает Фариса, всё ещё взволнованного после путешествия в пекло, лохматый Меркуцио — Не пьёшь, не купишь, в карты не играешь...

Юлия появляется в зале замка. Она выходит в свадебном платье, белоснежная и статная, и гордо протягивает руку своему суженому. Мальчишка из балагана касается её с таким жеманством, будто в прошлой жизни был императором.

— Ты и это предвидел? — спрашивает она с любопытством на румяном лице.

— Нет. — признаётся Фарис — Это слишком чудесно, чтобы представить.

На Иридии жарко и светло, юноша с серебристыми волосами готовится стать новой Призмой.

На голубой планете холодной дымкой подёрнут воздух, украшены морозцем окна, блестят золотистыми лапами пластиковые ели, сверкают выпученными глазами символы года на прилавках киосков.

Первая мудрая девушка, та что живет под знаком Веры, прощается со своим любимым, наряжается в алые одежды, напоследок откусывает кусочек от имбирного пряника да глотает пряного глинтвейна. Распускает рыжие волосы цвета ягоды остролиста по плечам, и идёт, пританцовывая на ходу, несмотря на гололёд. Варежки на веревочке забавно качаются в такт походке.

Вторая мудрая девушка, что под знаком Надежды, прекращает играть на скрипке марш оловянных солдатиков. Она обнимает своих матушку и отца, надевает меховую шапку на светлые кудряшки. Снежинки застывают у неё на светлых ресницах, так контрастирующих с карими глазами цвета жареного каштана.

Третья мудрая девушка, мудрейшая из них, ибо познавшая Любовь вне этого мира — она просто стоит у фонарного столба в белых меховых наушниках. Собирает снежок в горячих руках. Кидает его в сторону гаража, потом дышит на озябшие руки. Её две косы темны, как предвечная тьма ночи, в которой рождалось Слово.

Они встречаются на перекрестке дорог. Берутся за руки и призывают тех, кто им всего дороже. И оказываются на планете Радуг в новых обличиях, в блестящих камзолах.

Юноша приветствует их поклоном. На его шее тот же самый шарф, что был у его предшественника. Юноша похож на только что родившуюся снегурочку, как будто сам он и есть — дух снега, мороза. Который вот-вот спросит: тепло ли вам, девицы?

А они ответят: тепло. И будут правы.

Первая мудрая девушка гладит по спине свою Саламандру. Таинственная ящерица лижет ей руки, и в пригоршнях теперь сверкает злато: монеты, кольца, маленькие слитки: всё падает из рук мудрой девушки под знаком Веры.

— Это дар Тебе, Призма. — говорит она юноше. Тот принимает золото, и кольца на его пальцах умещаются, как влитые.

Вторая мудрая девушка целует в лоб свою Птицу. Шкатулка со светло-желтыми кусками благовонного ладана оказывается в её руках. Она открывает шкатулку перед юношей, и вокруг начинает пробуждаться запах утренней Мессы.

— Это мой дар Тебе, Призма. — произносит она слегка самодовольно. Птица качает головой, и девушка вспоминает о скромности, прикусывает язык.

Теперь тело юноши пахнет свежо.

Последняя и мудрейшая девушка встаёт рядом с самой Вечностью и преподносит в отделанной сапфирами шкатулке пахучую смолу миррового дерева.

— Возьми. — говорит она. Что её церемониться с Тем, кто любит её столь нежно?

Запах погребения пробирает воздух. Юноша стоит перед девой, которую любит, готовый к жизни, смерти и воскрешению. Он слегка касается щеки драгоценной его мудрейшей, та мягко укладывает голову на Его руку.

— Спасибо. — наконец произносит юноша.

Трубят фанфары, гремит земля, витражи оборотней пропускают свет солнца, радуга пронзает зимний вечер. Ночь поворачивает на день, бьют часы на старой башне. Три девушки приклоняют колени. Юноша распахивает руки во всемирном объятии.

И каждая душа на свете будет петь

В день Рождества, в день Рождества,

И каждый колокол на свете будет звенеть

В день Рождества, в это утро.