Об истинных желаниях и желании истины (гет)

Внезапно всё идёт как-то… не так.

— Зачем, Катя?! — Её голова летит с плеч, потому что, вопреки собственным иллюзиям, весть оказалась дурной. — Кто вас просил?! Идите! — Жданов махнул в сторону каморки, потом зачем-то в сторону приёмной: — …и празднуйте свой день рождения!

«Без меня» Пушкарёва слышит, хоть ждановские губы и остаются плотно сжатыми. Он насупленно смотрит, по-бычьи раздувая ноздри, словно Катя сделала нечто предосудительное.

Но позвольте, она же всего лишь договорилась с мамой, что отпразднует дома с семьёй и подругами, а затем посидит в ресторане с уважаемым начальником, который жаждет лично отметить заслуги помощницы-именинницы (и любовницы, но об этой роли мамочке знать не нужно) — разве это не то, чего хотел бы?..

Не хотел бы.

Озарение падает кирпичом на макушку: элементарно! Андрей не хочет с ней праздновать.

Ему в тягость, его б-е-с-и-т вся эта ситуация, возникшая с утра — Пушкарёва посмела иметь день рождения, о котором шеф не был в курсе, но спустя полчаса от начала рабочего дня принёс подарок, никуда не отлучаясь и не посылая курьера… Нет!

Ей нельзя осознавать факт, что упрямо складывается из мельчайших деталей, иначе Катя осыплется сухой ёлкой, отстоявшей до китайского Нового года.

— Простите, — дышать она себя заставляет, а вот смотреть на Жданова не получается. Железная птица на столе неодобрительно косится слепым глазом. — Вы правы. Не нужно вам приходить… это будет неуместно, и…

— Кать, подождите! — Он зачем-то сдаёт назад. Система в её голове виснет и глючит, светится синим экраном «смерти». — Это вы простите, что я как упырь… Я заеду за вами в десять, хорошо?

Нехорошо. Это всё не х.о.р.о.ш.о — и Пушкарёвой плохо, туго заплетённые косички тянут кожу головы, накрахмаленный воротничок блузки царапает горло.

— Не нужно, Андрей Палыч. Я же вижу, что вы не хотите, — впервые как никогда отчётливо она это видит. — Насильно мил не будешь, я понимаю. Спасибо за поздравление и подарок.

В каморке на столе куколка, похожая на неё, сидит между папок с документами. Издевательски улыбается нарисованными губами.

— Катюш, — широкая ладонь цепляет её, дёргает. — Ну простите дурака, я очень хочу с вами отпраздновать!

Он улыбается, прижимает её руку к своей груди, нависает — и у Кати ничего не бьётся. Ни сердце, ни сведения друг с другом.

— Только что вы были возмущены этой вероятностью. — Понимание ускользает ленточкой праздничного серпантина. — Полагаю, именно это было вашей подлинной реакцией.

А не последующие горячие заверения в обратном, как бы он ни пытался переломать ей пальцы.

Выдернув руку, девушка вылетела в коридор.

Офис лениво гудел новогодними песенками и шуршал мишурой. Предвкушение праздника сказывалось на всеобщей работоспособности: Вика полулежала на диване и листала журнал, облизываясь на рекламу швейцарского горнолыжного курорта; Танечка переписывала с интернета рецепты интересных салатов, в курилке Маша, Шура и Амура втихаря открыли бутылочку игристого. Бармен Вадик флегматично протирал стаканы, Милко истеричными жестами гонял своих рыбок по подиуму, мысленно уже пребывая на шоппинге в Милане…

Одна Пушкарёва как всегда — белая ворона — со своим днём рождения, который в предновогодней суете никому не сдался, если уж совсем начистоту. Хуже было бы только первого января родиться, чтобы становиться на год старше в атмосфере постапокалиптического вымирания.

С другой стороны, она сама за всё время работы никого не поздравляла — то ли совпало так, что все родились в первой половине года (что неправда — в начале сентября своё двадцатишестилетие отпраздновала Кира Юрьевна), то ли её просто не звали отмечать. Сходить, что ли, в отдел кадров, поинтересоваться личными делами коллег?..

— Катюш, — Ольга Вячеславовна, устав от обхаживания капризного маэстро, поймала её за локоть возле бара, — ты чего грустная такая, случилось что-то?

— Н-нет, всё… — Когда-нибудь у Пушкарёвой обязательно отсохнет язык за всю произносимую ложь. — Просто столько дел навалилось! Забегалась уже.

За-е-ба-лась, откровенно говоря. К концу года нужно было успеть многое, времени не хватало. Хотя вот, вечер освободился — никаких поздних рандеву с начальством! Только домашние посиделки под крылышком у мамы с папой. Предсказуемо, безопасно и уныло — убого как-то: взрослая девушка в своей детской по всем параметрам комнате. И ничем радикально её четвёртый, четырнадцатый и двадцать четвёртый день рождения не отличались, что было обидно — за упущенные возможности повеселиться, за так и не отвоёванную самостоятельность. За маленькую себя, что мечтала о крутом праздновании в компании верных друзей и любимого человека.

Но тот вербально и невербально свою позицию выразил, и кто Катя такая, чтобы тянуть его за волосы…

— Помочь чем? — Уютова погладила её по плечу. Вадик поставил на стойку чашку чёрного чая с лимоном.

— Нет, спасибо. — Ибо как тут поможешь? «Ольга Вячеславовна, не были бы вы столь любезны уговорить Андрея Палыча отужинать меня и оттрахать наконец, потому что я уже устала «мечтать» о нём под одеялом»? Ему на сам факт рождения такой ценной сотрудницы было наплевать, что уж говорить про её сокровенные желания в виде безудержного секса на шёлковых простынях. В шелках место Кире, Валерии, Анжеле и Наталье. Не Кате. — Хотя…

— Что?

— Нет, неважно! — Идея, конечно, была здравая в теории, но трудно реализуемая на практике. — Это… ерунда. Забудьте!

Ольга Вячеславовна придвинулась ближе, проницательно прищуриваясь:

— Катюш, сказала «а» — говори и «б». Мне чужих закидонов хватает.

Она кивнула в сторону мастерской, откуда Вуканович вышвыривал надоевших ему форелей. Деви́цы дули губы, делали кружок возле подиума и возвращались обратно, прекрасно зная переменчивый характер своего гения.

— Миссия невыполнима, — Пушкарёва грустно усмехнулась, воруя с блюдца кубик сахара. — Вы похожи на фею-крёстную из диснеевской «Золушки», но не думаю, что у вас получится…

— Туфельки хрустальные тебе сообразить? — Мгновенно уловила чуткая, многоопытная женщина, как будто только и ждала такой просьбы. — Это можно.

— Я — случай безнадёжный.

Сама Катя давно оставила попытки накраситься и прилично одеться — всё сидело как седло на козе, текло за контур, морщилось складками в подмышках и подчёркивало нездоровый цвет лица.

Мама настаивала, что трижды перешитые блузоны с кружавчиками и юбки с подметающей пол бахромой ей очень идут. С виду профессиональный стилист — так и вовсе впал в художественный психоз и макнул неформатную клиентку лицом в палитру…

— Так не бывает, — качнула головой Уютова, отставляя чашку. — Просто время уделяешь всем, кроме себя! Уж послушай меня старую…

— Да вы у нас в самом расцвете! — Попыталась пошутить Пушкарёва, но её легонько шлёпнули по руке.

— Послушай, говорю: всё поправимо. Ты девочка молодая, умненькая, просто заточена на одно, — Ольга Вячеславовна указала пухлым пальцем на дверь, ведущую в президентскую приёмную, — совсем ведь не отдыхаешь?

Потому что когда ей? Чёртова башня непременно развалится, погребя под собой офисных крыс, если Катя даст слабину, опоздает или — не дай бог — заболеет. Жданов её и из-под земли достанет, ведь отчёт не готов, насквозь фальшивая речь для совета акционеров не написана, разминка для сшибания Александра Юрьевича Воропаева с ног не проведена — «Катя, а кто этим должен заниматься, я или, может быть, Пушкин?!»…

— Вот даже в наше время мы хоть и работали, а успевали — и в парикмахерскую сбегать, и ногти накрасить, и на машинке прострочить что-нибудь модное. Сами выкройки делали, шили, понятное дело, не было такого выбора, как сейчас, — Уютова перешла на заговорщицкий шёпот, — честно говоря, иногда даже с нашего производства пару пуговок умыкали.

— А Павел Олегович знает? — Притворно вытаращила глаза Катя, хватаясь в ужасе за грудь. Помощница дизайнера хрипловато рассмеялась.

— Я к тому, Катюш, что если захотеть — всё решаемо. Ты вот в прошлый раз…

— Ой, не надо! — Очки она сняла и лицо в ладонях спрятала, постыдные флешбэки замелькали кадрами на изнанке век: испуганный Потапкин, Маша с подрагивающими уголками губ, задушенно пищащая Танечка и покашливающий Роман: «чудесно выглядите, Екатерина Валерьевна!». Ругающийся во всю мощь лёгких Воропаев, умирающая от смеха Кира.

Андрей, что давится, фыркает, но всё же собирает волю в кулак и полдня мужественно не обращает внимание на смену имиджа помощницы. А потом лепит что-то такое красивое, возвышенное, пока Катя рыдает в каморке…

Удивительно, сейчас она в красках помнила суровый взгляд Воропаева, но ни слова из утешительного монолога Жданова. Александр Юрьевич свою мысль донёс чётко, его раскатистый бас до сих пор эхом стоял в ушах: «вы тоже являетесь лицом Зималетто!», «дешёвый клоун», «позорите компанию!», «павлин… проблемы с чувством юмора».

И с чувством стиля — тем более. Клетчатую юбку она запихнула в недра шкафа, в ожидании момента, когда маме понадобится новая половая тряпка, а жёлтый жакет и вовсе выкинула, не пожалев потраченных денег, ибо разочарование обошлось дороже.

— Я ж не для того, чтобы посмеяться, — на темечко опустилась тёплая мягкая ладонь и аккуратно потрепала. — Зато теперь ты знаешь, как не надо!

— Но и как надо тоже не знаю. Просто не получается, понимаете? Я пробовала, но оно всё… как-то… — Девушка развела руками. — Захожу в магазин и теряюсь, голова вообще не соображает, как во сне или спьяну.

— Сделаю я тебе подарочек, — вдруг улыбнулась чему-то Уютова и осторожно сползла с барного стула.

За изумрудной шторкой уже закипал Вуканович, требуя успокоительных капель и свою Олéчку.

* * *

Тишина в квартире наступила резко — папа закрыл дверь за еле переставляющим ноги Потапкиным, с улицы через приоткрытую форточку донёсся рёв мотоцикла, увозящего Фёдора Михайловича, его гитару и Марию. Женсовет расходился долго, цепляясь друг за друга, забывая личные вещи, вызванивая мужа Татьяны, возвращаясь, чтобы в самый-самый последний раз поздравить именинницу, съесть ещё один бутербродик, поблагодарить хозяев за радушный приём.

За шумным праздником пришло глухое опустошение. Щёки горели от дружеских поцелуев, язык еле ворочался, онемевший от папиной фирменной наливки, а косточки лифчика врезались в кожу намертво.

Андрей, конечно же, не приехал — последние пять месяцев совесть ему не жала изменять невесте, обманывать акционеров компании, просить Катю подделывать данные… Но вот именно сегодня, в особом пушкарёвском случае он не смог нарушить правила приличия и прийти без приглашения. На Новый год она попросит у Дедушки Мороза губозакаточную машинку.

— Хорошо посидели, — смазанно брякнул отец и прошаркал в родительскую спальню.

Катя оглядела комнату, как полководец поле боя.

Кукла в синем костюме от Федьки и Сергея Сергеевича — неужели в одном магазине со Ждановым закупились?.. Набор чая с разными добавками от Татьяны, небольшой качественный органайзер в кожаном переплёте — от Светы. Машка за спинами родителей подкинула сертификат в бутик нижнего белья, настаивая, что такой подарок удовлетворит и Катю, и её «жениха». Сама «невеста» только выдавила смущённую благодарность, пытаясь отогнать образ Зорькина в кружевных трусах.

Амура разложила на столе листы с подробным астрологическим прогнозом на год — смена приоритетов, интересные знакомства и небольшие финансовые трудности, «но ты не пугайся, всё будет хорошо!». Шура вручила разноцветный конвертик с деньгами.

— Катюш, тут документы, что ль, рабочие? — Мама, собирающая тарелки со стола, кивнула на плотно набитый скоросшиватель.

— Ага. — Девушка подгребла папочку к себе, во избежание. В этом деле родители ей точно не могли помочь, только испортили бы всё как обычно.

Мысль некрасивая, но что ж поделаешь, если их благие намерения касательно Катиного гардероба в итоге превращали её в адское чучело?..

Под покровом глубокой ночи и светом настольной лампы она раскрыла шелестящий прозрачными файлами подарок — практически диссертация по стилю, вручную собранная Ольгой Вячеславовной в рекордные сроки. Офисному принтеру сегодня пришлось нелегко: десятки страниц с цветовыми кругами, сочетаниями, фотографиями. Ряд схематичных лиц разных форм и обведённое отдельно для Кати — «треугольник». В зеркале ей ничего такого не отразилось, но Уютовой, вероятно, было виднее со стороны.

Всевозможные записи от руки аккуратным мелким почерком — комментарии, заметки, подсказки, переплетённые стрелочки: «тёплый белый к тёплому чёрному!», «Катюш, капуста хороша в пирожках, а не на плечах! поменьше слоёв!», «песочные часы», «всему нужен фундамент» — и список с иллюстрациями базовой, как назвала её Ольга Вячеславовна, одежды вроде футболок, джемперов, джинсов, классических брюк — всего, что Пушкарёва видела на вешалках в магазине, но не знала, как подступиться.

«Серый + голубой + терракота», «баклажановый + тёмный беж + пыльно-розовый», «охра + морская волна», «изумрудный + шоколадный». Хло́пок и деним, джерси и замша, твид и вельвет, шёлк и ажурное кружево — Катя погладила небольшие образцы тканей, прикреплённые степлером к листу картона, чтобы оценить разницу текстур.

Готье, Вествуд, Ахмадуллина, МакКуин, Французова, Гальяно — имена, звучащие как волшебные заклинания для абсолютной магглы Пушкарёвой. Образы с модных показов были не менее фантастическими и неожиданно похожими на нынешний Катин гардероб. Она могла поклясться, что аналогичное пальто лежало где-то на антресолях — не брендовое, разумеется, но в принципе… Или вот приснопамятная юбка в пурпурный тартан — оказывается, если надеть её не с жёлтым жакетом, а с тёмно-зелёным, получится очень даже симпатично.

Не прошлась Ольга Вячеславовна только по пушкарёвской обуви, лишь аккуратно прикрепила картинки с вариантами для офиса — классическими лодочками, балетками, любимыми Катей «Мэри Джейн», лоферами, оксфордами («не броги!» — загадочно значилась крохотная приписка рядом), дерби и внезапно кедами — их Уютова рекомендовала носить в образе business casual, с джинсами и пиджаками.

Перевозбуждённо ворочаясь в кровати, не в силах заснуть, девушка перебирала в голове воспоминания о прошедшем — почти, минутка до полуночи! — дне, сортируя по ментальным коробочкам: домашний праздник в категорию «приятное», Андрей — «непонятное». Что же с ним делать… или не делать, чтобы это не выглядело как принуждение? Ведь навязываться не хочется, но если совсем не проявлять инициативу — тоже нехорошо, она ведь лю…

Обняв подушку, Катя мысленно отмотала плёнку назад: а точно ли «лю…»? Он её, по идее, тоже должен, но отчего тогда так некомфортно и тревожно? Что-то постоянно царапает и колется, как не отпоротая бирка на кофте, мешает наслаждаться совместными минутами с лю-би-мым человеком.

Она уже давно приучилась не доверять себе — как можно, если мозг регулярно выдаёт катастрофические сценарии, в которых всё рушится, её выгоняют с работы, родители заболевают, единственный друг бросает, а прекрасный принц оборачивается троллем и смеётся, смеётся над ней. Его плечи дрожат, а руки… Руки сжимают какой-то распечатанный документ, за которым он прячет искривлённое смехом лицо.

Кадр такой яркий, что Пушкарёва в темноте морщится, утыкается лицом в подушку. У Жданова фингал под глазом — с Катей у них парный look, у Жданова бегающий взгляд — ему сложно смотреть на Катю.

Воропаев смотрит, не моргая, гипнотизирует змеёй, чтобы помощница президента и финансовый директор модного дома одумалась и смыла боевой раскрас, укротила гофрированный начёс, обратила внимание на собственную неуместность и ждановскую немощь как руководителя и мужчины.

За пять месяцев Катя срослась с Андреем личностно, припаяла свои очки к его — стёкла в стёкла, без зазоров, — пришила сама себя грубыми стежками, неказистого сиамского близнеца. Такая важная, незаменимая Катенька, без которой Андрей Палыч теряет ручку для подписей, паспорт, терпение… Органайзер на двух ножках, липкий стикер-напоминалка, будильник, калькулятор, компьютер и ни разу не любимая женщина. «Своим парнем» он её тоже не считал: словно Пушкарёва была бесполым инопланетным существом, натянувшим условно женскую шкуру и облачившееся в женские вещи.

И вряд ли тут помогут многие тысячи, потраченные на обновление гардероба — что-то глубоко в душе высокомерно вставало в позу: если Катя не мила́ Жданову такая, какая есть, в мешке из-под картошки, значит, и в маленьком чёрном платье он её не заслуживает.

Значит, это не «лю…» и даже не «влю…», несмотря на робкие признания, розовые открытки и редкие вылазки в увеселительные заведения, где Пушкарёва терпела шум, запахи, людей в подпитии и тревожность начальника.

Обида ползёт своими метафизическими щупальцами по телу, ныряет вглубь — между рёбер, в лёгкие, — Катю скручивает под одеялом, потому что сердцем чувствовать больно, умом понимать — неприятно до желания головой о стену побиться, лишь бы не думать…

Повертевшись полчаса, она снова включила бра над кроватью и потянулась за папкой.

Каникулы предстояли насыщенные партизанскими вылазками в магазины, чтобы не привлекать внимание порой чересчур экономного отца. «Пора» в основном наступала, когда речь заходила о Катиных потребностях — если их удовлетворение не работало на престиж семьи, гордость родительскую, шанс перед друзьями похвастаться, то нечего капризам потакать!

* * *

К Амуре не ходи — так, в общем-то, всё и произошло.

— Ну и зачем? — Хмуро оглядев аккуратные стопки старой одежды (что-то на выброс, что-то раздать пожилым соседкам) и заполонившие шифоньер обновки, папа с претензией сложил руки на груди.

— Чтобы было, — а вот серое платье с романтичными белыми розочками очень даже ничего! Декольте только совсем не деловое — раньше Катя прикрывала его мешковатым пиджаком, но тот отправился обратно в родительский шкаф. — И чтобы я выглядела как помощник президента, а не его прабабушка. К тому же, я не украла эти вещи — я на них заработала.

— Всю зарплату, небось, на тряпки потратила! — Тут же громыхнул глава семейства. — Лучше бы…

— Что? — Пелерину с бантом — в секонд-хенд, пусть ищет нового хозяина, а вот блузу в горошек можно будет надеть со светлыми брюками или джинсами, согласно заметкам Уютовой о сочетании принтов. — …Ну же, каким именно образом я должна была распорядиться своей зарплатой, расскажи мне, пап?

Ответа, естественно, не последовало, только недовольное пыхтение.

— Кредит за машину я продолжаю выплачивать. В новогодний стол вложилась, на коммуналку отложила — посмотри в серванте. Могу я в кои-то веки сделать что-то для себя?

— А раньше…

— Раньше я дурой была. Слепой, — что в очках, что без. Розовая тонировка в роговицу въелась, и Катя была рада, очень! Порхала на крыльях влюблённости, напрочь забыв, что мотыльки живут всего пару недель. — Пап, тебе не обязательно понимать, просто прими как данность, что теперь я буду одеваться иначе.

— Куда уж мне, непонятливому! — Обиделся отец. — Я у вас мамонт неразумный, в моде не разбираюсь. На показы не хожу, журналов не читаю…

— А тебе хотелось бы? — Девушка расправила на плечиках оставшийся со времён учёбы в университете синий пиджак, одну из немногих приличных вещей в её гардеробе. — Могу оформить тебе приглашение на следующую презентацию в конце февраля.

— И чего я там не видел, баб полураздетых, с юбочками по самый срам?!

Драконить родителя сильнее не было смысла — у него сердце, у Кати нервы и чувство вины, а у мамы как раз подоспела жареная картошечка.

— Пап, в любой одежде я — это я, — она примирительно приникла к отцовскому плечу, снизу вверх заглядывая в хмурое лицо. — Ты в армии униформу носил? Врачи, милиционеры и пожарные должны быть одеты по форме?.. Так и мне нужно выглядеть как финансовый директор.

— Хватит уже шмотки перебирать, директриса, — буркнул патриарх семьи и чмокнул дочь в макушку, — иди поешь лучше.

— Сколько можно есть, я такими темпами в эти самые «шмотки» не влезу!

Отец погрозил пальцем прежде, чем наконец покинуть комнату:

— Ты у меня всегда красивая.

В одиночестве Катю сгибает пополам: горько, как же горько! Папа хоть и суровый, но любит её, для него она действительно красавица в любом виде, весе, состоянии. Но разве это считается, когда хочется любви романтической, комплиментов, восторженных взглядов, трепетных прикосновений, секса?

Родительской поддержкой этот дефицит не закроешь — вещи разного порядка и толка, — как и жажду крепким сном не утолишь. Пушкарёва готова из кожи вылезти оборотнем, так хочется внимания, быть желанной, а не только желать-желать-желать безответно и бессмысленно, потому что Андрей всё равно с Кирой, в Лондоне.

Потому что Андрей не в силах прижать Катю к себе, по-мужски, и поцеловать нормально. Под юбку к ней не лезет — что, стесняется бабник, переимевший пол-Зималетто? Да не смешите Катины очки.

А она и уши развесила — ах, с ним никогда такого не было! Ох, он так ревнует, спать не может, жрать не может, только пьёт как конь! И как женщина она ему нужна, ну-ну!..

Злость изжогой к горлу подкатывает, были бы у Пушкарёвой ногти длинные, уже вспорола бы ладони до крови — так сильно сжала кулаки. Стукнула подушку, схватила подаренную начальником куклу:

— Катенька, вы мне так нужны! У нас ещё отчёт не написан!

Громкий шёпот рвётся хриплым лаем (не пугать же родителей), пластик под пальцами гнётся.

— Катенька, когда я с вами, Кира совсем не ревнует! Но если нас кто-то заметит вместе, это будет полный кошмар!

Сдёрнув с игрушки беретик, она отправила его в полёт.

— Никто не должен знать о наших отношениях, иначе акционеры!..

Крохотные очки содрала и смяла.

— Модели красивые, длинноногие и замечательные, а вы, Катенька, не такая! — Резиновое лицо легко продавливается, теперь мини-Пушкарёва точно похожа на Квазимодо. — Вы, Катенька, другая. Очень необычная, и это отнюдь не комплимент!

Так, стоп, это из другой оперы. И её призрак, хоть и ругался по поводу задержки выплат, но ластился к Кате, в считанных миллиметрах от её лица вдыхал воздух, пахнущий ванилью, пудрой и геранью, на губы смотрел за-ча-ро-ван-но как-то…

— Тьфу. — Отшвырнув куклу, девушка опустилась на диван, поверх пригорочков старой одежды. — «Твоя душа — восточная загадка. В ней мир чудес, в ней сказка, но не ложь».Мирра Лохвицкая

Лицо она старой рубашкой прикрывает, чтобы мама с папой не прибежали на звуки истерического хохота. Не ложь, не ложь, не ложь — убеждай себя в этом дальше, Катенька! Рано или поздно захрюкаешь, и тебя подадут на обед с яблоком во рту, сразу после совета акционеров.

Знала же, куда всё покатится, и продолжала натачивать нож для собственной шеи, лишь бы подольше полетать на орбите солнцеликого Жданова. Получилось только космической пыли наглотаться и заработать бессонницу.

Когда-то она писала в дневнике — вроде бы после вечеринки у Краевича и Беляевой, — что работа на Андрея — предмет для зависти. Что вьющиеся вокруг него в тот вечер красотки должны локти кусать от осознания, что им не выдастся шанс сидеть подле господина Жданова, в чулане. Красоток он предпочитал раскладывать на президентском столе.

— «И весь ты — мой, весь без остатка, доколе дышишь и живешь»… Ха. — Не плачет Пушкарёва из чистого упрямства и к дневнику не тянется из тех же соображений. Выкинуть бы его вообще, сжечь, утопить или офисному измельчителю для бумаги скормить, как и открытки. — Не умею говорить красивых слов, Катенька!

Зато пишет их… пишет… а пишет ли?

Резко выпрямившись, она оглядела комнату, словно впервые увидела. Что-то опять не складывалось.

Друг другу противоречили три версии Жданова: на словах — впервые влюбившийся школьник-параноик, на блестящих картонках — высокопарный герой-любовник, а на деле… Сама же заметила его холодность на свиданиях, нервные усмешки, дистанцию физическую и моральную.

Он целовал её как-то неправильно, не прикасался лишний раз, будто боялся чего-то: собственных чувств, Катиной инициативы, вспышки папарацци, выскочившей из-за угла Киры? Даже Старков с его чёртовым спором обнимал её, цветочки дарил, в кино сводил, а в коридорах университета спокойно брал Катю за руку, не смущаясь взглядов и смешков, ибо впереди маячил заветный приз.

У Жданова такой мотивации не было, как и мотива играть с помощницей в «горячо-холодно» — к чему эти качели, если она уже е.г.о? Если и пальцем манить не надо, Пушкарёва сама в ноги бросается, как верный лабрадор, неся финансовый отчёт в зубах.

…финансовый отчёт. Финан-… фин-… отчёт финансовый. О.т.ч.ё.т. Фи-фи-фи, фу-фу-фу… Чётко отчёт фифа чертит, что чтимо фигляром и фокусником, финал отчётлив, чёртова фигня…

Звукозаписью на зажёванной плёнке мысль в голове крутится, пока Пушкарёва распихивает ненужные вещи по пакетам.

Знаком ли ей вообще Андрей как человек, как мужчина, которого она желает? Если вообще до сих пор желает, а не передвигается на инерции от первого сиятельного впечатления, когда воздух пах пирожными и дорогим одеколоном.

В человеческой психологии Катя разбиралась плохо, хоть и получила в своё время пятёрку по данной дисциплине, но кое-что о шефе успела понять: он ленив, и не тратит свою энергию на неинтересные вещи. Так что не ухаживает за ней по-человечески потому, что не хочет. Любви его Пушкарёва не чувствует, потому что он не показывает — нечего, он её п.р.о.с.т.о не любит. Любил бы, давно бы наплевал на Киру, как спокойно плевал до этого который год подряд, милуясь с бабочками по углам офиса, пока сама Катя стояла с сачком на стрёме.

Не любит, но зачем-то убеждает в обратном, романтические послания сочиняет (или с интернета катает), подсовывает шоколадки и игрушки… Спор на деньги, на желание, щелбан — как-то несолидно для взрослого человека, бизнесмена, у которого что ни новый день, то свежая головная боль: где взять средства на новую коллекцию, какими правдами и неправдами уговорить дизайнера остаться в компании, как бы прогулять собственную свадьбу, которая, разумеется, обязательно состоится! Ведь Пушкарёва не в сказке живёт, прекрасный принц никогда не променяет свою красавицу-невесту знатного рода на нищую замарашку, пусть и владелицу транснациональной мегакорпорации «ООО Никамода» по адресу Новопесчаная, тринадцать.

Видел бы кто эту «фирму» — девичья спаленка, занавески в цветочек, уминающий пирожки Зорькин, финансовый директор и «жених».

— Такая завидная парочка, посторонитесь, Ждановы! — Хмыкнула Катя под нос, закрывая дверцу шифоньера, распухшего от современных костюмов, платьев и юбок возмутительной длины — всего лишь до колена. — Директор с дир… дерьмо!

И по губам себе дала до привкуса крови во рту.

Да не может этого быть!