Об истинных желаниях и желании истины (гет)

Внезапно всё идёт как-то… не так.

— Зачем, Катя?! — Её голова летит с плеч, потому что, вопреки собственным иллюзиям, весть оказалась дурной. — Кто вас просил?! Идите! — Жданов махнул в сторону каморки, потом зачем-то в сторону приёмной: — …и празднуйте свой день рождения!

«Без меня» Пушкарёва слышит, хоть ждановские губы и остаются плотно сжатыми. Он насупленно смотрит, по-бычьи раздувая ноздри, словно Катя сделала нечто предосудительное.

Но позвольте, она же всего лишь договорилась с мамой, что отпразднует дома с семьёй и подругами, а затем посидит в ресторане с уважаемым начальником, который жаждет лично отметить заслуги помощницы-именинницы (и любовницы, но об этой роли мамочке знать не нужно) — разве это не то, чего хотел бы?..

Не хотел бы.

Озарение падает кирпичом на макушку: элементарно! Андрей не хочет с ней праздновать.

Ему в тягость, его б-е-с-и-т вся эта ситуация, возникшая с утра — Пушкарёва посмела иметь день рождения, о котором шеф не был в курсе, но спустя полчаса от начала рабочего дня принёс подарок, никуда не отлучаясь и не посылая курьера… Нет!

Ей нельзя осознавать факт, что упрямо складывается из мельчайших деталей, иначе Катя осыплется сухой ёлкой, отстоявшей до китайского Нового года.

— Простите, — дышать она себя заставляет, а вот смотреть на Жданова не получается. Железная птица на столе неодобрительно косится слепым глазом. — Вы правы. Не нужно вам приходить… это будет неуместно, и…

— Кать, подождите! — Он зачем-то сдаёт назад. Система в её голове виснет и глючит, светится синим экраном «смерти». — Это вы простите, что я как упырь… Я заеду за вами в десять, хорошо?

Нехорошо. Это всё не х.о.р.о.ш.о — и Пушкарёвой плохо, туго заплетённые косички тянут кожу головы, накрахмаленный воротничок блузки царапает горло.

— Не нужно, Андрей Палыч. Я же вижу, что вы не хотите, — впервые как никогда отчётливо она это видит. — Насильно мил не будешь, я понимаю. Спасибо за поздравление и подарок.

В каморке на столе куколка, похожая на неё, сидит между папок с документами. Издевательски улыбается нарисованными губами.

— Катюш, — широкая ладонь цепляет её, дёргает. — Ну простите дурака, я очень хочу с вами отпраздновать!

Он улыбается, прижимает её руку к своей груди, нависает — и у Кати ничего не бьётся. Ни сердце, ни сведения друг с другом.

— Только что вы были возмущены этой вероятностью. — Понимание ускользает ленточкой праздничного серпантина. — Полагаю, именно это было вашей подлинной реакцией.

А не последующие горячие заверения в обратном, как бы он ни пытался переломать ей пальцы.

Выдернув руку, девушка вылетела в коридор.

Офис лениво гудел новогодними песенками и шуршал мишурой. Предвкушение праздника сказывалось на всеобщей работоспособности: Вика полулежала на диване и листала журнал, облизываясь на рекламу швейцарского горнолыжного курорта; Танечка переписывала с интернета рецепты интересных салатов, в курилке Маша, Шура и Амура втихаря открыли бутылочку игристого. Бармен Вадик флегматично протирал стаканы, Милко истеричными жестами гонял своих рыбок по подиуму, мысленно уже пребывая на шоппинге в Милане…

Одна Пушкарёва как всегда — белая ворона — со своим днём рождения, который в предновогодней суете никому не сдался, если уж совсем начистоту. Хуже было бы только первого января родиться, чтобы становиться на год старше в атмосфере постапокалиптического вымирания.

С другой стороны, она сама за всё время работы никого не поздравляла — то ли совпало так, что все родились в первой половине года (что неправда — в начале сентября своё двадцатишестилетие отпраздновала Кира Юрьевна), то ли её просто не звали отмечать. Сходить, что ли, в отдел кадров, поинтересоваться личными делами коллег?..

— Катюш, — Ольга Вячеславовна, устав от обхаживания капризного маэстро, поймала её за локоть возле бара, — ты чего грустная такая, случилось что-то?

— Н-нет, всё… — Когда-нибудь у Пушкарёвой обязательно отсохнет язык за всю произносимую ложь. — Просто столько дел навалилось! Забегалась уже.

За-е-ба-лась, откровенно говоря. К концу года нужно было успеть многое, времени не хватало. Хотя вот, вечер освободился — никаких поздних рандеву с начальством! Только домашние посиделки под крылышком у мамы с папой. Предсказуемо, безопасно и уныло — убого как-то: взрослая девушка в своей детской по всем параметрам комнате. И ничем радикально её четвёртый, четырнадцатый и двадцать четвёртый день рождения не отличались, что было обидно — за упущенные возможности повеселиться, за так и не отвоёванную самостоятельность. За маленькую себя, что мечтала о крутом праздновании в компании верных друзей и любимого человека.

Но тот вербально и невербально свою позицию выразил, и кто Катя такая, чтобы тянуть его за волосы…

— Помочь чем? — Уютова погладила её по плечу. Вадик поставил на стойку чашку чёрного чая с лимоном.

— Нет, спасибо. — Ибо как тут поможешь? «Ольга Вячеславовна, не были бы вы столь любезны уговорить Андрея Палыча отужинать меня и оттрахать наконец, потому что я уже устала «мечтать» о нём под одеялом»? Ему на сам факт рождения такой ценной сотрудницы было наплевать, что уж говорить про её сокровенные желания в виде безудержного секса на шёлковых простынях. В шелках место Кире, Валерии, Анжеле и Наталье. Не Кате. — Хотя…

— Что?

— Нет, неважно! — Идея, конечно, была здравая в теории, но трудно реализуемая на практике. — Это… ерунда. Забудьте!

Ольга Вячеславовна придвинулась ближе, проницательно прищуриваясь:

— Катюш, сказала «а» — говори и «б». Мне чужих закидонов хватает.

Она кивнула в сторону мастерской, откуда Вуканович вышвыривал надоевших ему форелей. Деви́цы дули губы, делали кружок возле подиума и возвращались обратно, прекрасно зная переменчивый характер своего гения.

— Миссия невыполнима, — Пушкарёва грустно усмехнулась, воруя с блюдца кубик сахара. — Вы похожи на фею-крёстную из диснеевской «Золушки», но не думаю, что у вас получится…

— Туфельки хрустальные тебе сообразить? — Мгновенно уловила чуткая, многоопытная женщина, как будто только и ждала такой просьбы. — Это можно.

— Я — случай безнадёжный.

Сама Катя давно оставила попытки накраситься и прилично одеться — всё сидело как седло на козе, текло за контур, морщилось складками в подмышках и подчёркивало нездоровый цвет лица.

Мама настаивала, что трижды перешитые блузоны с кружавчиками и юбки с подметающей пол бахромой ей очень идут. С виду профессиональный стилист — так и вовсе впал в художественный психоз и макнул неформатную клиентку лицом в палитру…

— Так не бывает, — качнула головой Уютова, отставляя чашку. — Просто время уделяешь всем, кроме себя! Уж послушай меня старую…

— Да вы у нас в самом расцвете! — Попыталась пошутить Пушкарёва, но её легонько шлёпнули по руке.

— Послушай, говорю: всё поправимо. Ты девочка молодая, умненькая, просто заточена на одно, — Ольга Вячеславовна указала пухлым пальцем на дверь, ведущую в президентскую приёмную, — совсем ведь не отдыхаешь?

Потому что когда ей? Чёртова башня непременно развалится, погребя под собой офисных крыс, если Катя даст слабину, опоздает или — не дай бог — заболеет. Жданов её и из-под земли достанет, ведь отчёт не готов, насквозь фальшивая речь для совета акционеров не написана, разминка для сшибания Александра Юрьевича Воропаева с ног не проведена — «Катя, а кто этим должен заниматься, я или, может быть, Пушкин?!»…

— Вот даже в наше время мы хоть и работали, а успевали — и в парикмахерскую сбегать, и ногти накрасить, и на машинке прострочить что-нибудь модное. Сами выкройки делали, шили, понятное дело, не было такого выбора, как сейчас, — Уютова перешла на заговорщицкий шёпот, — честно говоря, иногда даже с нашего производства пару пуговок умыкали.

— А Павел Олегович знает? — Притворно вытаращила глаза Катя, хватаясь в ужасе за грудь. Помощница дизайнера хрипловато рассмеялась.

— Я к тому, Катюш, что если захотеть — всё решаемо. Ты вот в прошлый раз…

— Ой, не надо! — Очки она сняла и лицо в ладонях спрятала, постыдные флешбэки замелькали кадрами на изнанке век: испуганный Потапкин, Маша с подрагивающими уголками губ, задушенно пищащая Танечка и покашливающий Роман: «чудесно выглядите, Екатерина Валерьевна!». Ругающийся во всю мощь лёгких Воропаев, умирающая от смеха Кира.

Андрей, что давится, фыркает, но всё же собирает волю в кулак и полдня мужественно не обращает внимание на смену имиджа помощницы. А потом лепит что-то такое красивое, возвышенное, пока Катя рыдает в каморке…

Удивительно, сейчас она в красках помнила суровый взгляд Воропаева, но ни слова из утешительного монолога Жданова. Александр Юрьевич свою мысль донёс чётко, его раскатистый бас до сих пор эхом стоял в ушах: «вы тоже являетесь лицом Зималетто!», «дешёвый клоун», «позорите компанию!», «павлин… проблемы с чувством юмора».

И с чувством стиля — тем более. Клетчатую юбку она запихнула в недра шкафа, в ожидании момента, когда маме понадобится новая половая тряпка, а жёлтый жакет и вовсе выкинула, не пожалев потраченных денег, ибо разочарование обошлось дороже.

— Я ж не для того, чтобы посмеяться, — на темечко опустилась тёплая мягкая ладонь и аккуратно потрепала. — Зато теперь ты знаешь, как не надо!

— Но и как надо тоже не знаю. Просто не получается, понимаете? Я пробовала, но оно всё… как-то… — Девушка развела руками. — Захожу в магазин и теряюсь, голова вообще не соображает, как во сне или спьяну.

— Сделаю я тебе подарочек, — вдруг улыбнулась чему-то Уютова и осторожно сползла с барного стула.

За изумрудной шторкой уже закипал Вуканович, требуя успокоительных капель и свою Олéчку.

* * *

Тишина в квартире наступила резко — папа закрыл дверь за еле переставляющим ноги Потапкиным, с улицы через приоткрытую форточку донёсся рёв мотоцикла, увозящего Фёдора Михайловича, его гитару и Марию. Женсовет расходился долго, цепляясь друг за друга, забывая личные вещи, вызванивая мужа Татьяны, возвращаясь, чтобы в самый-самый последний раз поздравить именинницу, съесть ещё один бутербродик, поблагодарить хозяев за радушный приём.

За шумным праздником пришло глухое опустошение. Щёки горели от дружеских поцелуев, язык еле ворочался, онемевший от папиной фирменной наливки, а косточки лифчика врезались в кожу намертво.

Андрей, конечно же, не приехал — последние пять месяцев совесть ему не жала изменять невесте, обманывать акционеров компании, просить Катю подделывать данные… Но вот именно сегодня, в особом пушкарёвском случае он не смог нарушить правила приличия и прийти без приглашения. На Новый год она попросит у Дедушки Мороза губозакаточную машинку.

— Хорошо посидели, — смазанно брякнул отец и прошаркал в родительскую спальню.

Катя оглядела комнату, как полководец поле боя.

Кукла в синем костюме от Федьки и Сергея Сергеевича — неужели в одном магазине со Ждановым закупились?.. Набор чая с разными добавками от Татьяны, небольшой качественный органайзер в кожаном переплёте — от Светы. Машка за спинами родителей подкинула сертификат в бутик нижнего белья, настаивая, что такой подарок удовлетворит и Катю, и её «жениха». Сама «невеста» только выдавила смущённую благодарность, пытаясь отогнать образ Зорькина в кружевных трусах.

Амура разложила на столе листы с подробным астрологическим прогнозом на год — смена приоритетов, интересные знакомства и небольшие финансовые трудности, «но ты не пугайся, всё будет хорошо!». Шура вручила разноцветный конвертик с деньгами.

— Катюш, тут документы, что ль, рабочие? — Мама, собирающая тарелки со стола, кивнула на плотно набитый скоросшиватель.

— Ага. — Девушка подгребла папочку к себе, во избежание. В этом деле родители ей точно не могли помочь, только испортили бы всё как обычно.

Мысль некрасивая, но что ж поделаешь, если их благие намерения касательно Катиного гардероба в итоге превращали её в адское чучело?..

Под покровом глубокой ночи и светом настольной лампы она раскрыла шелестящий прозрачными файлами подарок — практически диссертация по стилю, вручную собранная Ольгой Вячеславовной в рекордные сроки. Офисному принтеру сегодня пришлось нелегко: десятки страниц с цветовыми кругами, сочетаниями, фотографиями. Ряд схематичных лиц разных форм и обведённое отдельно для Кати — «треугольник». В зеркале ей ничего такого не отразилось, но Уютовой, вероятно, было виднее со стороны.

Всевозможные записи от руки аккуратным мелким почерком — комментарии, заметки, подсказки, переплетённые стрелочки: «тёплый белый к тёплому чёрному!», «Катюш, капуста хороша в пирожках, а не на плечах! поменьше слоёв!», «песочные часы», «всему нужен фундамент» — и список с иллюстрациями базовой, как назвала её Ольга Вячеславовна, одежды вроде футболок, джемперов, джинсов, классических брюк — всего, что Пушкарёва видела на вешалках в магазине, но не знала, как подступиться.

«Серый + голубой + терракота», «баклажановый + тёмный беж + пыльно-розовый», «охра + морская волна», «изумрудный + шоколадный». Хло́пок и деним, джерси и замша, твид и вельвет, шёлк и ажурное кружево — Катя погладила небольшие образцы тканей, прикреплённые степлером к листу картона, чтобы оценить разницу текстур.

Готье, Вествуд, Ахмадуллина, МакКуин, Французова, Гальяно — имена, звучащие как волшебные заклинания для абсолютной магглы Пушкарёвой. Образы с модных показов были не менее фантастическими и неожиданно похожими на нынешний Катин гардероб. Она могла поклясться, что аналогичное пальто лежало где-то на антресолях — не брендовое, разумеется, но в принципе… Или вот приснопамятная юбка в пурпурный тартан — оказывается, если надеть её не с жёлтым жакетом, а с тёмно-зелёным, получится очень даже симпатично.

Не прошлась Ольга Вячеславовна только по пушкарёвской обуви, лишь аккуратно прикрепила картинки с вариантами для офиса — классическими лодочками, балетками, любимыми Катей «Мэри Джейн», лоферами, оксфордами («не броги!» — загадочно значилась крохотная приписка рядом), дерби и внезапно кедами — их Уютова рекомендовала носить в образе business casual, с джинсами и пиджаками.

Перевозбуждённо ворочаясь в кровати, не в силах заснуть, девушка перебирала в голове воспоминания о прошедшем — почти, минутка до полуночи! — дне, сортируя по ментальным коробочкам: домашний праздник в категорию «приятное», Андрей — «непонятное». Что же с ним делать… или не делать, чтобы это не выглядело как принуждение? Ведь навязываться не хочется, но если совсем не проявлять инициативу — тоже нехорошо, она ведь лю…

Обняв подушку, Катя мысленно отмотала плёнку назад: а точно ли «лю…»? Он её, по идее, тоже должен, но отчего тогда так некомфортно и тревожно? Что-то постоянно царапает и колется, как не отпоротая бирка на кофте, мешает наслаждаться совместными минутами с лю-би-мым человеком.

Она уже давно приучилась не доверять себе — как можно, если мозг регулярно выдаёт катастрофические сценарии, в которых всё рушится, её выгоняют с работы, родители заболевают, единственный друг бросает, а прекрасный принц оборачивается троллем и смеётся, смеётся над ней. Его плечи дрожат, а руки… Руки сжимают какой-то распечатанный документ, за которым он прячет искривлённое смехом лицо.

Кадр такой яркий, что Пушкарёва в темноте морщится, утыкается лицом в подушку. У Жданова фингал под глазом — с Катей у них парный look, у Жданова бегающий взгляд — ему сложно смотреть на Катю.

Воропаев смотрит, не моргая, гипнотизирует змеёй, чтобы помощница президента и финансовый директор модного дома одумалась и смыла боевой раскрас, укротила гофрированный начёс, обратила внимание на собственную неуместность и ждановскую немощь как руководителя и мужчины.

За пять месяцев Катя срослась с Андреем личностно, припаяла свои очки к его — стёкла в стёкла, без зазоров, — пришила сама себя грубыми стежками, неказистого сиамского близнеца. Такая важная, незаменимая Катенька, без которой Андрей Палыч теряет ручку для подписей, паспорт, терпение… Органайзер на двух ножках, липкий стикер-напоминалка, будильник, калькулятор, компьютер и ни разу не любимая женщина. «Своим парнем» он её тоже не считал: словно Пушкарёва была бесполым инопланетным существом, натянувшим условно женскую шкуру и облачившееся в женские вещи.

И вряд ли тут помогут многие тысячи, потраченные на обновление гардероба — что-то глубоко в душе высокомерно вставало в позу: если Катя не мила́ Жданову такая, какая есть, в мешке из-под картошки, значит, и в маленьком чёрном платье он её не заслуживает.

Значит, это не «лю…» и даже не «влю…», несмотря на робкие признания, розовые открытки и редкие вылазки в увеселительные заведения, где Пушкарёва терпела шум, запахи, людей в подпитии и тревожность начальника.

Обида ползёт своими метафизическими щупальцами по телу, ныряет вглубь — между рёбер, в лёгкие, — Катю скручивает под одеялом, потому что сердцем чувствовать больно, умом понимать — неприятно до желания головой о стену побиться, лишь бы не думать…

Повертевшись полчаса, она снова включила бра над кроватью и потянулась за папкой.

Каникулы предстояли насыщенные партизанскими вылазками в магазины, чтобы не привлекать внимание порой чересчур экономного отца. «Пора» в основном наступала, когда речь заходила о Катиных потребностях — если их удовлетворение не работало на престиж семьи, гордость родительскую, шанс перед друзьями похвастаться, то нечего капризам потакать!

* * *

К Амуре не ходи — так, в общем-то, всё и произошло.

— Ну и зачем? — Хмуро оглядев аккуратные стопки старой одежды (что-то на выброс, что-то раздать пожилым соседкам) и заполонившие шифоньер обновки, папа с претензией сложил руки на груди.

— Чтобы было, — а вот серое платье с романтичными белыми розочками очень даже ничего! Декольте только совсем не деловое — раньше Катя прикрывала его мешковатым пиджаком, но тот отправился обратно в родительский шкаф. — И чтобы я выглядела как помощник президента, а не его прабабушка. К тому же, я не украла эти вещи — я на них заработала.

— Всю зарплату, небось, на тряпки потратила! — Тут же громыхнул глава семейства. — Лучше бы…

— Что? — Пелерину с бантом — в секонд-хенд, пусть ищет нового хозяина, а вот блузу в горошек можно будет надеть со светлыми брюками или джинсами, согласно заметкам Уютовой о сочетании принтов. — …Ну же, каким именно образом я должна была распорядиться своей зарплатой, расскажи мне, пап?

Ответа, естественно, не последовало, только недовольное пыхтение.

— Кредит за машину я продолжаю выплачивать. В новогодний стол вложилась, на коммуналку отложила — посмотри в серванте. Могу я в кои-то веки сделать что-то для себя?

— А раньше…

— Раньше я дурой была. Слепой, — что в очках, что без. Розовая тонировка в роговицу въелась, и Катя была рада, очень! Порхала на крыльях влюблённости, напрочь забыв, что мотыльки живут всего пару недель. — Пап, тебе не обязательно понимать, просто прими как данность, что теперь я буду одеваться иначе.

— Куда уж мне, непонятливому! — Обиделся отец. — Я у вас мамонт неразумный, в моде не разбираюсь. На показы не хожу, журналов не читаю…

— А тебе хотелось бы? — Девушка расправила на плечиках оставшийся со времён учёбы в университете синий пиджак, одну из немногих приличных вещей в её гардеробе. — Могу оформить тебе приглашение на следующую презентацию в конце февраля.

— И чего я там не видел, баб полураздетых, с юбочками по самый срам?!

Драконить родителя сильнее не было смысла — у него сердце, у Кати нервы и чувство вины, а у мамы как раз подоспела жареная картошечка.

— Пап, в любой одежде я — это я, — она примирительно приникла к отцовскому плечу, снизу вверх заглядывая в хмурое лицо. — Ты в армии униформу носил? Врачи, милиционеры и пожарные должны быть одеты по форме?.. Так и мне нужно выглядеть как финансовый директор.

— Хватит уже шмотки перебирать, директриса, — буркнул патриарх семьи и чмокнул дочь в макушку, — иди поешь лучше.

— Сколько можно есть, я такими темпами в эти самые «шмотки» не влезу!

Отец погрозил пальцем прежде, чем наконец покинуть комнату:

— Ты у меня всегда красивая.

В одиночестве Катю сгибает пополам: горько, как же горько! Папа хоть и суровый, но любит её, для него она действительно красавица в любом виде, весе, состоянии. Но разве это считается, когда хочется любви романтической, комплиментов, восторженных взглядов, трепетных прикосновений, секса?

Родительской поддержкой этот дефицит не закроешь — вещи разного порядка и толка, — как и жажду крепким сном не утолишь. Пушкарёва готова из кожи вылезти оборотнем, так хочется внимания, быть желанной, а не только желать-желать-желать безответно и бессмысленно, потому что Андрей всё равно с Кирой, в Лондоне.

Потому что Андрей не в силах прижать Катю к себе, по-мужски, и поцеловать нормально. Под юбку к ней не лезет — что, стесняется бабник, переимевший пол-Зималетто? Да не смешите Катины очки.

А она и уши развесила — ах, с ним никогда такого не было! Ох, он так ревнует, спать не может, жрать не может, только пьёт как конь! И как женщина она ему нужна, ну-ну!..

Злость изжогой к горлу подкатывает, были бы у Пушкарёвой ногти длинные, уже вспорола бы ладони до крови — так сильно сжала кулаки. Стукнула подушку, схватила подаренную начальником куклу:

— Катенька, вы мне так нужны! У нас ещё отчёт не написан!

Громкий шёпот рвётся хриплым лаем (не пугать же родителей), пластик под пальцами гнётся.

— Катенька, когда я с вами, Кира совсем не ревнует! Но если нас кто-то заметит вместе, это будет полный кошмар!

Сдёрнув с игрушки беретик, она отправила его в полёт.

— Никто не должен знать о наших отношениях, иначе акционеры!..

Крохотные очки содрала и смяла.

— Модели красивые, длинноногие и замечательные, а вы, Катенька, не такая! — Резиновое лицо легко продавливается, теперь мини-Пушкарёва точно похожа на Квазимодо. — Вы, Катенька, другая. Очень необычная, и это отнюдь не комплимент!

Так, стоп, это из другой оперы. И её призрак, хоть и ругался по поводу задержки выплат, но ластился к Кате, в считанных миллиметрах от её лица вдыхал воздух, пахнущий ванилью, пудрой и геранью, на губы смотрел за-ча-ро-ван-но как-то…

— Тьфу. — Отшвырнув куклу, девушка опустилась на диван, поверх пригорочков старой одежды. — «Твоя душа — восточная загадка. В ней мир чудес, в ней сказка, но не ложь».Мирра Лохвицкая

Лицо она старой рубашкой прикрывает, чтобы мама с папой не прибежали на звуки истерического хохота. Не ложь, не ложь, не ложь — убеждай себя в этом дальше, Катенька! Рано или поздно захрюкаешь, и тебя подадут на обед с яблоком во рту, сразу после совета акционеров.

Знала же, куда всё покатится, и продолжала натачивать нож для собственной шеи, лишь бы подольше полетать на орбите солнцеликого Жданова. Получилось только космической пыли наглотаться и заработать бессонницу.

Когда-то она писала в дневнике — вроде бы после вечеринки у Краевича и Беляевой, — что работа на Андрея — предмет для зависти. Что вьющиеся вокруг него в тот вечер красотки должны локти кусать от осознания, что им не выдастся шанс сидеть подле господина Жданова, в чулане. Красоток он предпочитал раскладывать на президентском столе.

— «И весь ты — мой, весь без остатка, доколе дышишь и живешь»… Ха. — Не плачет Пушкарёва из чистого упрямства и к дневнику не тянется из тех же соображений. Выкинуть бы его вообще, сжечь, утопить или офисному измельчителю для бумаги скормить, как и открытки. — Не умею говорить красивых слов, Катенька!

Зато пишет их… пишет… а пишет ли?

Резко выпрямившись, она оглядела комнату, словно впервые увидела. Что-то опять не складывалось.

Друг другу противоречили три версии Жданова: на словах — впервые влюбившийся школьник-параноик, на блестящих картонках — высокопарный герой-любовник, а на деле… Сама же заметила его холодность на свиданиях, нервные усмешки, дистанцию физическую и моральную.

Он целовал её как-то неправильно, не прикасался лишний раз, будто боялся чего-то: собственных чувств, Катиной инициативы, вспышки папарацци, выскочившей из-за угла Киры? Даже Старков с его чёртовым спором обнимал её, цветочки дарил, в кино сводил, а в коридорах университета спокойно брал Катю за руку, не смущаясь взглядов и смешков, ибо впереди маячил заветный приз.

У Жданова такой мотивации не было, как и мотива играть с помощницей в «горячо-холодно» — к чему эти качели, если она уже е.г.о? Если и пальцем манить не надо, Пушкарёва сама в ноги бросается, как верный лабрадор, неся финансовый отчёт в зубах.

…финансовый отчёт. Финан-… фин-… отчёт финансовый. О.т.ч.ё.т. Фи-фи-фи, фу-фу-фу… Чётко отчёт фифа чертит, что чтимо фигляром и фокусником, финал отчётлив, чёртова фигня…

Звукозаписью на зажёванной плёнке мысль в голове крутится, пока Пушкарёва распихивает ненужные вещи по пакетам.

Знаком ли ей вообще Андрей как человек, как мужчина, которого она желает? Если вообще до сих пор желает, а не передвигается на инерции от первого сиятельного впечатления, когда воздух пах пирожными и дорогим одеколоном.

В человеческой психологии Катя разбиралась плохо, хоть и получила в своё время пятёрку по данной дисциплине, но кое-что о шефе успела понять: он ленив, и не тратит свою энергию на неинтересные вещи. Так что не ухаживает за ней по-человечески потому, что не хочет. Любви его Пушкарёва не чувствует, потому что он не показывает — нечего, он её п.р.о.с.т.о не любит. Любил бы, давно бы наплевал на Киру, как спокойно плевал до этого который год подряд, милуясь с бабочками по углам офиса, пока сама Катя стояла с сачком на стрёме.

Не любит, но зачем-то убеждает в обратном, романтические послания сочиняет (или с интернета катает), подсовывает шоколадки и игрушки… Спор на деньги, на желание, щелбан — как-то несолидно для взрослого человека, бизнесмена, у которого что ни новый день, то свежая головная боль: где взять средства на новую коллекцию, какими правдами и неправдами уговорить дизайнера остаться в компании, как бы прогулять собственную свадьбу, которая, разумеется, обязательно состоится! Ведь Пушкарёва не в сказке живёт, прекрасный принц никогда не променяет свою красавицу-невесту знатного рода на нищую замарашку, пусть и владелицу транснациональной мегакорпорации «ООО Никамода» по адресу Новопесчаная, тринадцать.

Видел бы кто эту «фирму» — девичья спаленка, занавески в цветочек, уминающий пирожки Зорькин, финансовый директор и «жених».

— Такая завидная парочка, посторонитесь, Ждановы! — Хмыкнула Катя под нос, закрывая дверцу шифоньера, распухшего от современных костюмов, платьев и юбок возмутительной длины — всего лишь до колена. — Директор с дир… дерьмо!

И по губам себе дала до привкуса крови во рту.

Да не может этого быть!

Нагруженная пакетами как вьючный верблюд, она вывалилась из очередного магазина.

Три магнитофона, три кинокамеры заграничных, три портсигара отечественных… тьфу, то есть стильные ботильоны на грядущее межсезонье, брюки в клеточку, к которым уже был куплен однотонный джемпер, офисное платье-сарафан (с карманами!), красная сумка-сердце — вещь абсолютно ненужная, но пройти мимо Пушкарёва не смогла, хотелось наградить себя за мучения чем-то особенным. В отличие от шмоток, интересные сумочки она любила.

На сдачу в пакете валялись пробники из магазина парфюмерии — в заметке «Парфюмерный этикет» Ольга Вячеславовна мягко намекнула, что носить винтажную герань лучше в открытом, хорошо проветриваемом пространстве и в количестве пары капель. Подаренные бывшими коллегами духи́ Катя выбросила, предварительно завернув в несколько слоёв бумаги, иначе этой пародией на «Красную Москву» будет благоухать весь двор. Проще вообще не носить ароматов, но гулять так гулять, раз уж решилась на перемены.

А также мелочёвка в виде расчёски, масла для кутикулы, очечника — крепкого нового взамен почти отдавшего богу душу старого, оставшегося с восьмого класса. Колготки — вечный расходник, галстук для папы, перчатки для мамы, тонкий шёлковый халат с кружевом по рукавам — для себя, чтобы выглядеть красивой не только в офисе, но и до-…

— Ой! — С первой попытки выйти из торгового центра не удалось, путь преградило нечто чёрное и твёрдое, пахнущее сигаретами и морозом. Оно тихо простонало от удара, но поставило грозившую завалиться Катю на ноги.

— Кто бы сомневался, — Воропаев покрутил отдавленной ногой в зимнем ботинке. — Это мне на Новый год подарок или вы старые долги отдаёте?

Пушкарёва кхекнула что-то невнятное. Носок сполз с пятки, лямка лифчика — с плеча под слоями одежды, волосы прилипли ко взмокшему лбу — пока носилась, вычёркивая пункты из списка Уютовой, упрела.

Этот ещё как из-под земли выскочил, не сидится ему в родном адском котле.

— Старые?

— Мы с вами давно не виделись, — криво улыбнулся Александр Юрьевич, отбирая у неё тяжёлый фирменный пакет с обувной коробкой. — Попытка номер два?

Он кивнул на её ношу и новое пальто, из-под которого выглядывали белый свитер и джинсы, непозволительно облегающие и прямо-таки призывающие к непотребствам, по мнению отца. Мама от бо́льшей терпимости лишь посетовала, что Катенька может замёрзнуть, и предложила поддеть рейтузы.

— Это я себе сделала такой подарок. — Бочком отойдя с прохода, девушка примостила покупки на небольшую скамеечку, к празднику украшенную мишурой, шарами и сидящей надувной фигурой Санты. — Больше я не похожа на павлина или индюка?

Припорошенный снегом Воропаев демонстративно оглядел её снова с ног до головы:

— Обиделись, значит.

— Приняла к сведению, — пожав плечами, Катя застегнула пуговицы на пальто. С её графиком болеть непозволительно. — Вы были правы.

— По поводу? — Выгнул бровь он. — Нет, я знаю, что всегда прав насчёт примерно всего, но…

Пушкарёва прыснула. Было бы глупо надеяться, что свою противную самоуверенность Александр Юрьевич оставит в уходящем году — это, как-никак, несущая конструкция.

— Я действительно выглядела неуместно. — Мягко сказано не было никем, в офисе Зималетто все как на подбор оказались до ужаса стеснительными, а жёстко выразился Воропаев. — На правду не обижаются, хоть я и пыталась.

Ревела в три ручья, размазывая тушь и помаду, что никто её стараний не оценил, но — что печальней — не нашёл в себе толики доброты сказать прямо: перебор, Катенька, иди умойся.

В очередной раз она послужила бесплатным развлечением, но кто ж ей виноват? Уж сколько бы Кира Юрьевна, Вика или Андрей Палыч ни смеялись, не они накрутили вавилоны на Катиной голове.

— Ваши хождения по мукам окончены?

— Если вы про шоппинг, то да, — на сегодня. В планах был визит в магазин нижнего белья (спасибо Маше за сертификат), оптику и парикмахерскую. Никаких конкретных советов по поводу причёски Ольга Вячеславовна не дала — не её епархия, но в этот раз Пушкарёва точно обойдётся без гофре и начёсов. Ленточки и шнурочки тоже придётся выкинуть — Жданов за косичку так и не догадался дёрнуть, сколько она их ни плела. Опытный ловелас на поверку оказался абсолютно беспомощным относительно ухаживаний… Впрочем, возможно, дело было в Кате.

Оно скорее всего было только в ней.

— То есть это я вас вдохновил?

— Думаете, вы настолько важная персона, смыслообразующая, — порыв холодного ветра щёки покалывает, у Пушкарёвой борзометр глючит явно, — и без вас я бы не справилась?

Однако Воропаев не убежал в рыданиях и не прибил её на месте, только нахохлился как большой рыжий стервятник, и дистанцию сократил, чтобы не попасть под лавину снега, сползающую с козырька здания.

Звериное чутьё.

— Получается, что не справились бы, сами же сказали, что я был прав.

— Вам так нравится это слышать?

— Конечно, можете ещё раз повторить.

— Хватит с вас, — не сдержав улыбки, она махнула ладонью, господи прости, почти к.о.к.е.т.л.и.в.о, — хорошего понемножку.

Удивительно, но вне стен офиса компания Воропаева Катю не тревожила. То ли от неожиданности, то ли от нежелания возвращаться домой, где её снова пропесочат насчёт неразумных трат, она даже предпочла бы задержаться в этой компании подольше. Смена обстановки, как-никак, хоть что-то новенькое в её скучной жизни.

— Хотите кофе или, может быть, какао? — Словно прочитав Катины мысли, внезапно вкинул мужчина. — Я знаю одну неплохую кафешку неподалёку, у них очень вкусная выпечка.

— Боюсь, я уже состою из выпечки на восемьдесят процентов, — мама как обычно развернулась на всех мощностях, забив холодильник и желудки домочадцев сахарными плюшками, фруктовыми и сырно-грибными слойками, рулетом — некой вариацией веллингтонской говядины, жирным «Наполеоном» и бутербродами с икрой. — Но от вкусного кофе не отказалась бы.

Дома её ждала старая добрая банка Нескафе, а в офисе заправиться кофеином удавалось крайне редко — добежишь тут до кофемашины или бара, когда на голову валятся звонки поставщиков, письма кредиторов, поручения Жданова, ультиматумы Милко — или ему покупают достойную фурнитуру, или он вешается на шарфике от Эрмес прямо на входе в компанию, «чтобы все знали, как здесь относятся к гениям!».

Сам гений своё отношение к кому бы то ни было пересматривать не собирался, особенно к Кате, хотя если Уютова уловила перекликающиеся мотивы пушкарёвского гардероба и последней коллекции Бёрберри, то почему не смог именитый дизайнер с тонким художественным чутьём?

— В таком случае мой багажник к вашим услугам, — Воропаев махнул в сторону чёрного BMW и, заметив Катин удивлённый взгляд, хмыкнул: — Чтобы сложить туда ваши покупки, Екатерина Валерьевна. Ну у вас и фантазии!

— Я!.. Вы!.. — Снова смеётся над ней, гад. Сгребя с лавочки снег, она слепила клёклый снежок и запустила в него.

— Значит, всё-таки багажник, — мрачно буркнул он, отряхивая плечо, — лопата, мешок, лес.

— А какао на моей могилке выпьете? — Обожжённые холодом руки она сейчас с радостью бы погрела о чашку чего-нибудь вкусного. Кофе был неплохой идеей, хоть и весьма неожиданной. От этого человека, по крайней мере.

— И пирожок съем. — Кивнув, Александр собрал пакеты за ручки и вжал кнопку на ключе. Машина сверкнула фарами. — Десять минут, и я весь ваш.

— А?..

В три движения её загрузили в салон, включили печку и усвистали в ТЦ. Катя огляделась: светлая кожа сидений, на заднем — воропаевские пакеты с неизвестным наполнением, никаких вонючих «ёлочек» на зеркале, слава богу, только тонкий аромат мужского парфюма и табака.

Что она вообще делает? Кофе с Воропаевым — и пьяном бреду не придумаешь, однако ж и Андрея она на домашнем празднике в свою честь слабо представляла. Лощёный бизнесмен в костюме от Армани смотрелся бы весьма неуместно среди мягких игрушек, сервантов и ковров, детских грамот и фотографий, на продавленном диване рядом с Катей. Она Жданову шла меньше, чем красное платье в блёстках, это прерогатива Киры — играть хорошую партию, дополнять сиятельного президента Зималетто своей благородной красотой и безупречным стилем.

А Пушкарёва, несмотря на обновки, странная. Как ни крути, не такая: слишком угловатая и округлая одновременно, неперевариваемая, неудобная, неформатная. Андрей под неё подстраиваться не умел, да и не обязан был, а всё же обидно — она для него всем телом оземь, кровью из носу, рукой, сердцем, душой, а он ей даже смс-ку с крохотны «лю…» не отправил. Утрись Пушкарёва! Пожинай плоды своей наивности.

Не зная, куда деться, девушка ткнула на кнопку автомагнитолы. Динамик затянул пафосно-протяжным:

«…Это был неравный бой

Между небом и людьми,

Между сердцем и судьбой

Под названьем c’est la vie…».

— Да уж, — Катя вслух усмехнулась. Жизнь такова и больше никакова: кому-то поездки за границу, красивое колечко, официальные отношения при свете дня, а Пушкарёвой — прятки с оглядкой, не дай бог кто-то из знакомых Жданова решил провести вечер в том же кабаке, этого дорогой начальник боится как бы не пуще отцовских нравоучений и проверки из налоговой.

«Победитель будет прав,

Проигравший - просто жить.

Остальное лишь игра

Под названьем c’est la vie…»

Воропаева одним своим существованием выигрывает у Кати с разгромным счётом: красивая, утончённая, элегантная, её не стыдно назвать своей женщиной, люб-… нет. Андрей Киру точно не любит, но держится за неё, боится потерять как ценный актив. Как знакомое зло.

А Пушкарёву он, спустя пять месяцев работы, не знает — кроме сухих биографических фактов вроде военного отца или детства в Забайкалье, и то, Катя сама рассказала, стремясь заполнить неловкие паузы в разговоре. Жданов взаимностью не отвечал, ему было просто не-ин-те-рес-но.

— Далеко это ваше кафе? — Уточняет она, когда Воропаев садится за руль, отправив на заднее сидение новый пакет. Потому что родители так и не привыкли, что их дочь может бывать где-то кроме офиса и родного дома, и будут вызванивать её в самый неудобный момент. С ними каждый — такой, к сожалению, рабочая запара ли или свидание с Андреем.

— Куда-то торопитесь, блюдёте комендантский час?

— Конечно, ведь с заходом солнца я превращусь в тыкву!

— Давно не ел тыквенного супа, — подыграл ей Александр, — с беконом и сухариками.

— Жареных тыквенных семечек не забудьте добавить, а то обижусь. — Господи, что она несёт? Почему не может вести себя нормально, как все, не выдавая нелепости, не ёрзая от неловкости, контролируя выражение лица и тон голоса?

Может, Катя больна неведомым расстройством, что делает её неправильной и неуместной, физически и психически неспособной вписываться в общество?..

Но Воропаев смеётся вместе с ней, руля по заснеженному проспекту.

— Какое же блюдо в таком случае я? — Настроение у него хорошее, что непривычно — в Зималетто один из главных акционеров обычно являлся мрачнее тучи, рычал, распугивая окружающих. Каждая кривая улыбочка была ядом пропитана и пронизана презрением ко всей этой модной богадельне.

В какой-то момент Пушкарёва вдруг начала понимать, почему он хочет продать свою долю и развязаться с компанией. Но то Александр Юрьевич, сын основателя, успешный чиновник, а Катя — человек подневольный, обычный наёмный работник, которого на порог-то пускать не хотели, а взяли исключительно потому, что альтернативой служила бесподобная Виктория Аркадьевна.

— М, морковный торт? — Долго девушка не думает, брякает банальность. Воропаев так-то не сладкий, а если и десерт — то фруктовый лёд со вкусом грейпфрута. Джем из перца чили, чернющая смолистая лакрица, цукат из кактуса (колючки прилагаются).

— Как лестно, — он на мгновение прикладывает ладонь к сердцу, чтобы снова вернуть её на руль. Едут они явно медленнее, чем могли бы, впрочем, Катя рада передышке и свободным рукам, не оттянутым тяжёлыми пакетами. — И всё-таки, кто же вас вдохновил на столь отчаянный шаг?

— Вы о чём?

— Полгода точно, а, скорее всего, и дольше вы на смену имиджа не решались, — пояснил Александр, — что поменялось, кому мне высылать благодарственный букет?

— Ольге Вячеславовне. — Чуть помявшись, сообщила Пушкарёва. — Не думала, что вас настолько задевал мой внешний вид…

— Вы не думали, в этом-то и была проблема. — Кивнул он, притормаживая на очередном светофоре. — Подобное несоответствие меня и «задевало»: высшее образование, прекрасное резюме, нечеловеческая работоспособность, эффективность и деловая хватка… и наплевательское отношение к очевиднейшей вещи.

— Александр Юрич, у меня весь съеденный Оливье на мозг давит, я вас не понимаю.

— Я про одёжку, по которой встречают. Гениальная Екатерина Валерьевна за ночь исправила бизнес-план для огромной компании, но пришла его защищать в наряде институтки начала прошлого века. Подобные перекосы цепляют внимательный взгляд, знаете ли.

И задевала Катя всех, внимания — негативного — ей тоже досталось. Правда, на приснопамятной защите бизнес-плана Воропаев измучил в основном Жданова своими вопросами о такой примечательной секретарше.

Ту версию Пушкарёвой Е.В. вспоминать неловко, поэтому стрелочку она переводит:

— А у вас что произошло?

— Почему у меня должно было что-то произойти?

Потому что, вероятно, Пушкарёва окончательно отбила ему орган, отвечающий за здравый смысл, и теперь Александра Юрьевича потянуло делать глупости вроде приглашения офисного чучела на чашечку кофе.

— Никогда не видела вас в таком благостном настроении.

— А вы вообще часто меня видели? — Реагирует он несколько резко, и Кате нечего ответить.

Раз в месяц от силы сталкиваться с ним в коридоре, роняя документы или стаканчик с водой, выслушивать хищное шипение и убегать — так себе знакомство, о жутком акционере она не знает толком ничего: чиновник в каком-то министерстве, брат своих сестёр, причина анального зуда у Андрея.

— Тушé. Вводных данных у меня мало, но эта ситуация не может не удивлять. Обычно вы не очень рады встрече со мной.

— Потому что обычно вы пытаетесь разбить мне лицо или лишить способности размножаться. Было бы странно, если бы я получал от этого удовольствие.

Почему-то кажется, что он лукавит.

— Однако сегодня не назвали меня чудом природы, а пригласили на кофе… То есть, настроение у вас портится исключительно на подходе к Зималетто?

Александр повернулся к ней, смерив трудно интерпретируемым взглядом.

— Выходи́те.

Катя сглотнула:

— Александр Юрич, простите, если я что-то не то…

Её накрыло чёрным — Воропаев, отстегнув ремень безопасности, нагнулся к ней. Кончик шарфа — прямо как кончик галстука тогда — упал Кате на колени. С такого расстояния ей видно на зависть пушистые тёмные ресницы и один единственный крохотный седой волосок на виске.

— Мы приехали, можете выходить, — его рука толкнула дверь машины наружу, и девушка нервно вздохнула. Когда-нибудь она сама себя доведёт до нервного срыва бесконечными накручиваниями.

Неожиданно скользкие, коварно припорошенные снегом ступеньки к тяжёлой деревянной двери с витражными вставками они преодолели с трудом, под ручку.

— Екатерина Валерьевна, — наверху Александр выдохнул морозным облачком, и не думая слезать с темы, — всё, что вам обо мне известно — в основном, ждановские домыслы и обиды, приправленные паранойей.

— Хотите сказать, что он зря беспокоится, как бы вы не влезли в дела компании?

— Считаете, я не могу влезать в дела своей компании? — Парировал он, пропуская её первой в тёплое, окутывающее посетителей ароматом кофе и корицы пространство.

— Право акционеров на информацию…

Александр поморщился, сдёрнув с шеи шарф:

— Избавьте меня! Я в курсе своих прав. И судебное разбирательство по поводу их нарушения я не начинаю только от большой любви.

— К Кире Юрьевне?

— Ну не к Жданову же. — Фырк обжёг ей щёку — пальто с Катиных плеч ловко стянули, пока она осматривалась.

Заведение было небольшим, не роскошным, как «Ришелье» или «Мандарин», но явно пользующимся популярностью — гости сидели друг у друга на головах, перегибаясь через столики над чашками с пышными шапками взбитых сливок и тарелочками с пирожными. Мимо сновала работница зала в зелёном переднике, прихватывая с барной стойки новые заказы. Под потолком разливалась рождественская американская классика.

Маленький столик нашёлся в углу, возле электрического камина, от которого приятно тянуло безопасным теплом. Не хватало ещё возгореться в новых джинсах — а не было никаких сомнений, что Катя обязательно умудрилась бы сесть попой в пылающие угли.

Но Воропаев истолковал её нервозность по-своему:

— Сладкое Андрюша не любит, так что расслабьтесь. Его здесь нет и быть не может, даже если бы он не улетел в Лондон с Кирой. — Воропаев демонстративно оглянулся по сторонам. — Сегодня Добби свободен.

Зато Андрюша в Катиной голове. Она сама слепила божка с натуры Жданова и поместила между правым и левым полушарием. Назначила его смыслом своей жизни — великолепный план, Пушкарёва, надёжный, как швейцарские часы! — и он наблюдал за ней денно и нощно, оценивал поступки, играл главную роль в фантазиях, смеялся и журил.

И сладкое не любил — даже презлейший враг Александр Юрьевич в курсе, а Пушкарёва шефу то сахар к чаю, то тарталетку в красивой коробочке — поухаживать захотела, приятное сделать… То-то Малиновский полдня расхаживал по офису с сахарной пудрой на подбородке.

— Да, носки я уже приобрела, — простенькая картонка меню предлагала горячие напитки, несладкую выпечку, а также различные десерты, от одних названий которых тело прилипало к сидению стула. — Осталось вспомнить о своих правах.

В нормальный кабинет переехать, перестать перерабатывать — всё равно председателем этого колхоза не станет, — и принимать презенты от Андрея… или Романа Дмитриевича, потому что Катя ставила свои брекеты: не мог Жданов сам догадаться до такого и уж тем более не приложил бы усилий, чтобы сочинять любовные послания — характер не тот. Брать с наскоку, сводить с ума, отвлекать, душить обаянием, врать господин президент мог сколько угодно, особенно, если у жертвы ножки длинные и стройные. Но не сидеть и выводить каллиграфические закорючки в открытках.

С Кирой Юрьевной у него шло по накатанной, на инерции от прежних ухаживаний и её упрямой, больной вере в их будущее. Для рандеву с Валерией Изотовой Андрей приготовил себя любимого, всем остальным занялся Малиновский — Катя же видела собственными глазами! Остальные бабочки получали свой гонорар и не жаловались.

Пушкарёвой повысили зарплату только после угрозы со стороны Юлианы Виноградовой, пообещавшей Жданову самый грязный анти-пиар.

— Ирландский кофе, пожалуйста, и… морковный торт.

— Чёрный кофе и киш с лососем. — Отозвался со своего места Александр. Официантка исчезла так же незаметно, как и появилась. — …на чём мы остановились?

— На том, что я вас не знаю, — Катя зажала ладони между бёдрами, глядя на танцующие язычки искусственного пламени.

— Мне снова дать интервью журналу «Личность»? — Он что, ф-л-и-р-т-у-е-т с ней?

Мягкий тон, извечно блуждающая на губах улыбка Чеширского кота, расслабленная поза — Воропаев откинулся на спинку стула, перебирает по столу пальцами, наигрывая беззвучную мелодию, и настроение у него действительно благостное, какого не может быть в её компании, потому что она всё та же каморочная крыса, разговаривать с которой можно только о работе.

Не женщина — недобитая пародия на неё, грустная шутка всемогущего Создателя, если таковой, конечно, существует.

— Лучше дайте интервью мне. Зачем вы пригласили меня сюда?

— Чтобы пить кофе, я же сказал.

— Хорошо, почему вы пригласили меня сюда? Не думаю, что вам не с кем проводить выходные… — Несмотря на противный характер, вряд ли у него есть проблемы с противоположным полом.

— А я хочу с вами, что здесь непонятного? Мы, мужчины, крайне примитивные и ленивые существа, и не тратим своё время на ненужные телодвижения с безразличными людьми.

Динь-динь-динь! — звенят колокольчики, оповещая о правильном ответе. Кате тоже очень нравится быть правой, но сейчас это неприятно.

— То есть, вы бы, например, не стали ухаживать за некрасивой женщиной просто так, без корыстных целей? — К волнующей теме она подбирается с грацией слона в посудной лавке, но остановиться не может.

— Смотря что считать корыстной целью. Ухаживать, чтобы сделать эту, — Александр согнул пальцы, — «некрасивую» женщину своей, забрать в своё распоряжение её внимание, время, ум — это корысть?

— На что вам её ум? — Подалась Пушкарёва вперёд. — И есть ли у неё ум вообще, если она позволяет себя использовать?

— Про использование речи не шло, — нахмурился он, — мы с вами говорим о разном. Я — о чётких приоритетах, а вы?

И тоже склонился над столиком, сложив руки:

— Вы считаете, что вас используют?.. Кажется, я даже знаю, кто. Но при этом он за вами ухаживает? И правда, что-то тут нечисто.

В камин всё же тянет нырнуть, потому что Воропаев думает быстро, как бы не быстрее Кати догадывается, раскусывает её как орешек своими акульими челюстями. Снова пялится в упор, теперь ему не мешают слои клоунского грима.

— Попались, попались, глаза можете не прятать, — препарирует её ласково, — просто вскрылся нарыв, который мучил вас в последнее время — такое удачное, потому что Жданов улетел с моей сестрой, а вас бросил здесь одну. И на расстоянии вы наконец заметили то самое, «большое».

— Холмс, вы ли это?! — Катя скривилась, отстраняясь и позволяя официантке поставить блюда на стол.

— Который, младший или старший? Хотя в вашей истории я скорее профессор Мориарти, — своей кружкой он чокнулся с Катиным высоким стаканом айриш-кофе. — Так вот, никакой феноменальной дедукции не потребуется, чтобы вычислить убийцу-дворецкого. Ваша нездоровая привязанность к Жданову была видна за версту…

— Вы мне уже говорили об этом, — взявшись за вилку, девушка отломила кусочек торта, покрытого крем-чизом и посыпанного миндальными лепестками.

Влажный бисквит во рту растворился моментально, едва сдерживая довольный стон, она пригубила напиток — терпкий кофе с алкогольной ноткой и взбитые сливки. Жирно, вредно и вкусно, но чревоугодие с некоторых пор было единственным доступным грехом: врать Катя устала, оттрахать её Андрей уже не сможет, даже если внезапно захочет — пусть у Малиновского помощи просит, как с ухаживаниями, чёрт бы их побрал. Из состояния уныния она вырвалась едва-едва, забив график походами по магазинам и настолками с Колей под безжалостное уничтожение пяти килограмм мандаринов; остальные же — гнев, алчность, зависть и гордыня — бурлили пока на медленном огне в загаженном сажей котелке.

— Говорил, но вы не услышали, а поэтому продолжили стелиться под Андрюшу ковриком, чтобы он наконец заметил, оценил, полюбил… — Ножом Воропаев режет лосося и без ножа — Катю. Ничто ему аппетит не портит. — И вот наконец вы продегустировали его любовь, и она вам не понравилась?

— Это не любовь, — наконец подняла глаза на собеседника Пушкарёва. — Не его любовь и не любовь в принципе, там нет этого чувства. Есть только… корысть.

Соперничество с воображаемым женихом Николаем Зорькиным в попытке «отбить» Катю, привязать к себе крепче, хотя казалось бы — куда уж?.. Жданов пихал ей в лицо свои чувства в манере неопытного промоутера: на, возьми бумажку, купи продукт, поверь в рекламу! Акция «1+1» — ответь взаимностью Андрею, получи Романа в подарок.

И всё ради невнятной, непонятной цели — забрать себе Катины внимание, время, ум, а также записанную на неё Никамоду, чтобы она Зорькину не досталась. Только кто «она» — Катя и фирма?

— Не решается загадка? — Цедя кофе, Александр её ментальные страдания угадывает.

— У меня настолько всё на лице написано? — Пока что она чувствует только усы из взбитых сливок над верхней губой. За салфеткой прячется, Воропаев понимающе улыбается.

— Я помог бы вам, да вы от меня скрываете какую-то деталь пазла.

— Знаете, Александр Юрич, я не-на-ви-жу, когда вы правы, — искренне сообщила Катя и швырнула скомканную салфетку, что упала с маленькой столешницы.

Пришлось нагибаться к полу и, кряхтя, пытаться дотянуться пальцами. Джинсы впились в живот.

— То есть всегда вы меня ненавидите? Кошмар, — прокомментировал сверху он, — чем же я заслужил такое отношение?

— …уф-ф, — разогнувшись, Пушкарёва раздражённо убрала волосы с лица и всё же расстегнула пуговицу на штанах. Не комильфо, однако ж и не самый большой позор в её жизни. — Ничем. Просто обидно как-то, но это я переживу.

И Жданова переживёт — по статистике и из принципа, планы его и крики, шуточки Малиновского, претензии Киры, родительскую головомойку, финансовые трудности и следующий совет директоров. Торт доест — и переживёт.

— А что до пазла, — она сделала мощный глоток, наслаждаясь расползающимся по телу пьяным теплом, — я уже знаю ответ.

Первый этап расследования подтвердил: как человек и женщина Пушкарёва своему начальнику не важна. Остаётся Никамода, которую Андрей ревнует к Коле, загадочному самцу-содержанцу при серой мыши.

— Признавать не хочется? — Риторически вопросил Александр, гоняя по тарелке кусочек брокколи. — Потому что назад дороги уже не будет и развидеть своего небожителя в таком неприглядном свете не сможете. Это всё для него, кстати?

Он указал на Катин свитер.

— Для меня. Всё-таки положение обязывает, особенно, если я хочу развиваться дальше.

— В президенты собираетесь? Честно говоря, вам на этой должности я был бы рад больше.

— Упаси боже! Не нужно мне такого «счастья», — девушка чуть не смахнула стакан со стола, — я прекрасно понимаю, что я исполнитель, а не руководитель, такое распределение ролей меня устраивает. А как же ваше горячее желание возглавить Зималетто?

Воропаев вдруг начал встревоженно оглядываться, словно выискивал что-то или кого-то.

— Что вы делаете?

— Волшебное зеркало ищу, — пояснил он, не выходя из образа, — мне нужно перепроверить, с каких это пор я горячо желаю стать президентом дурдома.

От неожиданности Катя прыснула со смеху — слишком комичен был прежде вечно кислый, закованный в строгие костюмы, а сейчас чуть растрёпанный актёрствующий Александр Юрьевич в свитере, на котором её воображение дорисовало букву «А», шоколадную лягушку сунуло в руку и аккуратно разместило где-то в углу кафешки Зеркало Еиналеж. Напряжение от пережёвывания мысленной жвачки, копившееся в течение последних дней, наконец нашло свой выход, в.с.ё стало просто и понятно, решилось за один спонтанный разговор.

Она ведь могла не согласиться на поездку, могла вежливо послать акционера и отправиться домой, где дальше мотала бы сопли на кулак и перечитывала дневник, чтобы понять, где же ошиблась и почему. А так… так было даже лучше. И без всяких магических артефактов Катя теперь точно знает, чего хочет, а от кого нужно бежать, сверкая пятками.

Потерянный родственник семьи Уизли резко расслабил лицо в свою привычную протокольную форму, от чего стало только смешнее.

— У вас истерика, водички заказать?

Катя склонилась к столу, хрюкая над крем-чизом:

— Пра-аха-ха-стите, Але-ехе-хе-ксандр Юрич! Эт-то нары-ыхы-хы-ыв…

— Я вижу. Не думал, что буду подрабатывать хирургом на полставки, — официантку он всё же позвал и на всякий случай отодвинул посуду подальше от спутницы. — Но всё же рад, что застал это эпохальное событие.

— Кха-кое? — В горле першило, а голову неприятно сдавило болью. Воздуха не хватало, и жарко стало, но к сеансу стриптиза Пушкарёва не была готова, оставалось обмахиваться меню.

— Снос памятника «Андрею Палычу», — с карикатурным придыханием пояснил Воропаев и похлопал ресницами, провокатор, всё же рассчитывая на пушкарёвскую смерть от смеха. — И развенчание культа личности.

Опустошить стакан прохладной воды без газа Катя заставила себя медленно, чтобы не подавиться (с неё бы сталось).

— Вы ужасный человек, Александр Юрич, и это комплимент.

Настала его очередь посмеяться, но куда скромнее и без спецэффектов. Тогда, практически лёжа на рабочем столе и грудью защищая компьютер с архиважной информацией, тянущей на несколько лет лишения свободы, Пушкарёва не могла и вообразить, что именно с этим человеком у неё возникнет совместная шутка «для своих».

— Зато вам со мной весело.

— Да…

Спорить желания не возникло — как же поспоришь с правдой, с собственными болящими мышцами пресса и эндорфиновой эйфорией?

И против уютной тишины, возникшей ради передышки и возвращения к остывающим пирогам, Катя не возражала, наблюдая за публикой и потягивая кофе.

— Так вы не хотите становиться президентом Зималетто? — Соскребя с тарелки остатки крошек и крема, девушка отправила их в рот. Нужно будет подкинуть маме рецепт, у неё точно получится повторить. — Тогда к чему эта борьба, эти… пакости?

Если так можно назвать поломку компьютера — а Катя не сомневалась, кто стоял за этим, пусть и чужими руками, — и копание под её сомнительные связи с поставщиками.

— Вы от них пострадали? — Вскинул бровь Александр, складывая приборы на тарелку. Закончили есть они как-то одновременно, но снова выходить на мороз не хотелось, пурга за окном разразилась нешуточная — точно чья-то огромная рука встряхнула стеклянный шар с миниатюрой новогоднего кафе внутри.

И Пушкарёва миниатюрная на фоне глобальных проблем, одна секретарша (не по должности — по ощущению) против кредиторов, критиков, акционеров и капризного президента, но сейчас она «в домике».

— В конечном итоге не пострадала, но всё равно не понимаю, какой вам резон бесконечно тыкать палкой Андрея Палыча, кроме глупой мальчишеской вражды?

— Вот вам и ответ, — развёл руками Воропаев. — Это в некотором роде традиция, я бы даже сказал, ритуал: он тыкает меня, я — его, потом мы расходимся по разным углам до поры до времени. А затем Андрюша вытворяет какую-нибудь хрень в виде измен Кире или поддельных отчётов…

К счастью, кофе закончился, чтобы им облиться от неожиданности.

— …и тогда приходится макнуть Жданова лицом в его же собственное дерьмо посильнее. Вас забрызгивает, потому что вы рядом стоите и отказываетесь отходить.

— Точнее, отказываюсь сообщать вам информацию об истинном положении дел в компании. — И с каждым днём, проведённым в Зималетто, идея сдать Андрея всё привлекательнее, потому что иного выхода Катя не видит, если честно.

Снежный ком лжи рос и рос, грозя раздавить несчастную финдиректрису и её подставную фирмочку с подельником Николя. Жданова поругают и простят, Малиновский там притрётся под шумок, а Пушкарёвой светят баланда вместо маминого супчика и серая роба вместо шёлковой блузки.

— Я… могу рассказать, но мне нужны гарантии.

Расслабленный прежде мужчина резко выпрямился, вновь становясь похожим на Страх и Ужас Зималетто:

— Какие?

Внезапно и впервые за очень долгое время стало жалко себя — к чему Катя в принципе не привыкла, воспитание не то, папа бы таких соплей не оценил. Он приучил держать спину прямой и всегда отвечать за свои поступки, со смирением нести наказание — что в четыре года, когда она соврала о без вести пропавших из кухонного шкафа конфетах, за что час простояла посреди комнаты с тяжёлой хрустальной вазой в вытянутых руках; что в двадцать четыре — одну вероятность получения взятки папа расценил как измену Родине, за фальшивую отчётность и ложь вышестоящим чинам и вовсе «расстрелял» бы продолжительной проповедью, отлучением от кухни и запретом на приближение к маме, что подыграла бы ему, как бы ни разрывалось материнское сердце.

— …Катя? — Ладонь с длинными пальцами мелькнула перед лицом, и девушка инстинктивно отшатнулась. — Вы что, кого-то убили?

— Нет, но убить могут меня, кхм, — прочистив горло, она села ровно. — Не буквально, конечно, хотя относительно спокойная жизнь для меня точно закончится.

Родители не переживут. Им обычный-то, мелкий обман ожиданий насчёт дочери давался с трудом, а тут разочарование вселенского масштаба.

— Уже боюсь уточнять, что же вы натворили, — Воропаев вложил купюры в кожаную книжечку, не давая Кате шанса даже подумать об оплате счёта. — Я так понимаю, проблема в некоторой нелегальности?

Оставалось только кивнуть.

Сдачи он дожидаться не стал, поднялся, за Катиным пальто потянулся.

— Тогда обсудим это в более приватной и рабочей обстановке, скажем, в следующую субботу? Соберётесь с мыслями.

— И с документами, — нырнув руками в рукава, она нехотя застегнулась. Остаться бы тут навсегда, подле камина свернуться кошкой — греть бока, наблюдать за людьми и класть на все проблемы большой и пушистый хвост.

— Ценю деловой подход, — ухмыльнулся Александр, подавая свой локоть.

— Ой, красота какая! — Уютова прижала к груди небольшой букет персиковых роз. — За что мне такая радость, Катюш?

— За то, что вы порадовали меня, — Катя сняла с запястья подарочный пакет с коробкой конфет, — и помогли.

Помощница дизайнера довольно кивнула: заметки пошли впрок, и на работу её протеже вернулась в новом костюме комфортного серого цвета — эксперименты с палитрой можно оставить на выходные дни, но теперь жакет был приталенный, юбка — до колен, а рубашка голубого цвета радовала отсутствием нашитых рюшек.

— На здоровье, — Ольга Вячеславовна по-матерински поправила чуть замявшийся лацкан. — И не стесняйся, подходи с вопросами, если возникнут. Я, конечно, не стилист…

— Со стилистами я уже обожглась, больше не хочу.

Зато флегматичная мастерица в салоне возле дома освежила длину, создала невесомую косую чёлку, которая корректировала пропорции лица, и дала несколько советов по укладке — и всё это в два раза быстрее и в полтора дешевле, чем тот манерный павлин, с которым Кате не посчастливилось встретиться в прошлом месяце.

С утра пришлось всего лишь завернуть волосы во французскую ракушку, закрепив гребешком, и выпустить пряди у лица — девушка в зеркале наконец стала выглядеть как молодой и успешный специалист, а не испуганная мышка.

— И просто так заходи, кофейку попьём, — подмигнув ей и подхватив пакет с букетом, Уютова отплыла в сторону мастерской.

Кабинет встретил личную помощницу президента тишиной и духотой.

Приоткрыв фрамугу на проветривание, она скинула пальто и опустилась в ждановское кресло, вид из которого открывался средненький. Почему-то не чувствовалось грандиозности, особого положения, самооценка не скакнула — наверное, Катя действительно не руководитель по духу и радость от сидения на троне ей недоступна.

Да и Андрей президентством не наслаждался, судя по количеству проблем, выпивки и скандалов с Воропаевой. Явно не так он себе это представлял и с высоты своих ожиданий рухнул больно, тут ему только посочувствовать можно было.

Пушкарёва и сочувствовала. Жалела, поддерживала, соглашалась на сомнительные авантюры — и на них Жданов так-то не от хорошей жизни пошёл. Прохладные отношения с отцом — Андрей его банально боялся, ждал, когда же зазвенит пряжка ремня; разобщённый коллектив, где каждый занят своими проблемами: идея-фикс о свадьбе у Киры, любовные похождения у Малиновского, занятая покраской ногтей Виктория, пребывающий в бесконечной творческой истерике Милко, двурушник Ярослав Борисович и его патрон, тень от которого расползалась по коридорам фирмы, заставляя Женсовет подпрыгивать, Катю — потеть, Жданова-младшего — метаться в поисках веника, чтобы под ковёр всё, под ковёр!..

Грустно. И непонятно, на каком этапе оно ещё было поправимо, если вообще было?

Пожалуй, Павлу Олеговичу не стоило так поспешно улетать в Англию, оставляя сына на новой, ответственной должности безо всякой подсказки, без опоры. Пожалуй, и Андрею нужно было снизить скорость — не хвататься за модернизацию, а разобраться со старыми долгами. Пересмотреть договорённости, Киру Юрьевну послушать по поводу плохих продаж, провести фокус-группы, как предлагал Малиновский. Тогда на это не было времени, по мнению Жданова, ведь тикали часики на взрывном устройстве, которое он сам собрал и запустил.

Ничего бы ему Воропаев не сделал — сейчас, задним числом Пушкарёва это понимала. Эти корпоративные игры в «казаки-разбойники» выглядели нелепо, и если Воропаев так развлекался, спокойно получая зарплату в госструктуре, то Жданов рисковал собой и своими сотрудниками в попытке не попасться.

В меланхоличной задумчивости её нашёл герой секретарских грёз — протопал через приёмную широким шагом, дверь распахнул, намереваясь заорать своё извечное «Катя!», но споткнулся на вдохе, заметив незнакомку в кресле.

Сморгнул, пытаясь осознать, вроде бы узнал.

— Доброе утро, Катюш, — неловко улыбнувшись, он протиснулся к вешалке. — А что это вы тут делаете?

— Место вам грею, — хмыкнув, она вспорхнула, позволяя рассмотреть причёску, не скрытое за очками лицо, расстёгнутую на пару пуговиц рубашку и тонкую цепочку с подвеской в виде крохотной золотой рыбки. Свои желания Пушкарёва предпочитала исполнять сама, но отчего бы не выгулять родительский подарок теперь, когда ему нашлось достойное обрамление в виде стильной одежды?

— Вы снова для меня нарядились? — Кажется, Жданову очень хочется в это верить — наконец-то не стыдно будет выводить любовницу на рандеву. Зато ей стоило помнить о стыде и совести, запрыгивать на коленки к почти женатому человеку — видел бы папа! Одним нарядом вне очереди не отделаешься.

— Нет, для вас у меня другой подарок, он приедет к обеду.

А пока Зорькин гладил парадный костюм для встречи с подозревающим его во всех смертных грехах руководством Зималетто.

— Точно, ещё же Старый Новый год! Но не стоило, Катенька, балуете вы меня... А вам идёт, — улыбнулся Андрей. Тут его уличить в неискренности было нельзя — Катя уже получила зачёт у Ольги Вячеславовны.

— Новый год — новая я, — пожала плечами она и наконец зашла в свою пыльную вотчину, которую сотрудники клининга игнорировали, вероятно, считая, что кладовка никак не может быть рабочим местом. Наивные!

Вызвонив уборщицу, девушка взялась за быструю сортировку: канцелярия в ящик, чтобы облегчить уборку стола, стул и крохотную стремянку — наружу, дабы не мешались. Плюшевый зверинец, коллекцию открыток и залежи заветренных сладостей — в полиэтиленовый пакет, прихваченный из дома. Судьбу Андреевых Романовых подарков она пока не решила: они были свидетельством подлости, гадкой игры, но… Шоколадки можно отнести в комнату отдыха, игрушки отдать сотрудникам с маленькими детьми, а послания — что ж, именно их стоило уничтожить. Даже поздравительное — быстрый поиск в интернете привёл Катю к сайту «Поздравления на любой вкус! Стихи для детей, бабушек и дедушек!», откуда Малиновский черпал свои «озёра бесконечной доброты и волшебные мечты».

По крайней мере, стало понятно, как именно мужчины её видели в прежнем обличье — девочка-старушка, за которой ухаживать то ли незаконно, то ли неэтично.

— «Юные женщины так не глядят, юная бабушка, кто вы?» — Пробормотала Пушкарёва, выравнивая стопку открыток о стол. Шредеру всё равно, в каком виде их кушать, но ordnung muss sein.с нем. «Порядок должен быть»

Пока машинка шумно перерабатывала картонный мусор, а уборщица мыла пол и обмахивала поверхности пипидастром, Катя позволила дорогому начальнику снова полюбоваться — скинула жакет на спинку стула для посетителей, прошлась до графина с водой, наклонилась за упавшим карандашом, поправила заколку, заведя руки за голову так, что рубашка на груди натянулась. Дешёвый театр, впрочем, на Жданова подействовавший, если она правильно истолковала приступ внезапного кашля.

— Лондон вас хорошей погодой не баловал? — Подчёркнуто озабоченно нахмурилась Пушкарёва. — Приболели?

— Кхм, нет, Кха-тюш! Просто… кхе, запершило что-то.

— Может, чаю с лимоном? Или в баре могу попросить молока с мёдом, — клизму бы ему со скипидаром, да побольше, но увы, Вадик не обрадует.

Андрей отмахнулся:

— Не нужно, пройдёт. Вы лучше скажите: вы теперь всегда будете так ходить?

— Вам не нравится? — Брови Катя изламывает, овцой блеет, сжимая ладошками рабочий ежедневник, в котором набрасывала список насущных вопросов. — Я могу вернуть…

— Нет! — Слишком быстро, слишком громко для якобы влюблённого мужчины, который разглядел истинную красоту несуразной девочки из кладовки или что он там нёс в салоне Порша, клянясь луной, звёздами и Спутником-1. Музыкальным слухом Пушкарёву природа не наградила, но теперь разница была заметна.

Не говорят так влюблённые или вообще хоть сколько-нибудь симпатизирующие, вне зависимости от пола, возраста и стоимости костюма. А ещё они не приобщают своих друзей к процессу ухаживания: соображение на троих уместно в конференц-зале на совещании, а не в кафе на свидании.

Да и что там за кафе были — без слёз не взглянешь, без задержанного дыхания не высидишь, особенно, когда кавалер глушит один стакан ви́ски за другим, чтобы дама сердца стала хоть чуть-чуть симпатичнее!

— Я закончила, — женщина в синей косынке исчезает так же незаметно, как и появилась.

В чулане пахнет химозной лавандой — толика спокойствия не повредит, держать лицо перед Андреем сложно, держаться на расстоянии вытянутой руки — сложнее, ведь вот она, бери её всю, пользуйся!

Границу Катя возводит хлипкую, черновую — дунь, плюнь, по-це-луй — и развалится. Нужно п.р.о.с.т.о не позволять, что видится невыполнимым, ибо она себя знает — уже однажды прогнулась и согласилась встречаться с ним.

— «Не прощу себе, если хотя бы не попытаюсь. И будь что будет», — шёпотом самоцитирует Пушкарёва, шатаясь по комнатке. В зеркало смотрит: — А ничего не будет, Кать, потому что не может быть.

Потому что тыква она дурацкая, ей в суп дорога или в пирог, а принцессы на балу пляшут. Катя не принцесса, не балерина, она стойкий оловянный солдатик, пусть и в юбке. И лучше бы дуэту «Слабоумие и Отвага» воспринимать её так, хорошо же работали, пока не решили смешать бизнес с любовью!

Пока она бумажки перебирает, за стенкой шумят, в кабинет вламывается Роман, отдохнувший и как всегда весёлый. Прыгает вокруг своего «Андрюхи», хохмит, стулом скрипит, справляется о здоровье Елизаветы ГеорговныНет, не «Георгиевны», потому что батюшка королевы Елизаветы II — Георг (или Джордж).

Впрочем, и Екатерина Великая его интересует — к ней он крадётся, предварительно пошептавшись с другом.

— Катенька, с Новым го-…! — Распахнув дверь каморки, Малиновский протянул ей подарочную коробочку, да так и застыл. Из-под съехавшей крышки с бантом выскочила Снегурочка на пружинке.

— И вас с праздниками! — Бодро ответила Катя, демонстративно не обращая внимания на ступор вице-президента. Из-за стола выскреблась, аж подпрыгнула: — Какая прелесть! Это даже лучше, чем плюшевые собаки и шоколадки, спасибо, Роман Дмитрич. Сильно в этот раз потратились?

Маркетолог поперхнулся, кашлянул, кулаку сообщил нечто неразборчивое, возможно, непечатное.

— Да нет, кхм, в смысле… всё для вас. — Собрался он быстро, улыбнулся во все тридцать два, но глаза остались холодными, изучающими внезапно затесавшуюся в их ряды оборотницу. — Прекрасно выглядите! А что за собаки у нас тут завелись, почему я не в курсе? Катенька, мы теперь не модный дом, а зоопарк?

— У нас тут детский сад, по всей видимости. — Тряхнула чёлкой Катя. — А у детей очень богатая фантазия…

Выставленный на президентский стол пакет из «Пятёрочки», набитый игрушками и сладостями, послужил жирной точкой.

Сосредоточиться на работе удавалось с трудом, мысль то и дело соскакивала с письма от представителей Анастасии Волочковой на потенциальный сценарий дальнейшего развития отношений с Андреем: дружеских уже не получится, на романтических и сексуальных Пушкарёва сама поставила крест. Рабочие обязательства будут их связывать некоторое время, как минимум, пока финансовая ситуация в компании не стабилизируется.

Честно говоря, несмотря на все сложности, Катя уже прикипела душой к этом месту, успела проникнуться хаотичностью предпоказных дней, брейнштормами на планёрках, обыденностью офисных будней с поверхностными разговорами у кулеров и в курилках, обедами с коллегами.

Ольга Вячеславовна не сдала её девочкам — никто в двери не ломился, чтобы посмотреть на диковинную зверушку: более не обезьянку и не павлина, а человеческую самку в нормальной одежде. Но рано или поздно из чулана придётся выйти, на ресепшене Пушкарёву точно поймают и попытаются запытать вопросами, пока едет лифт. Сегодня она отбрешется деловым обедом с президентом, его вице и важным бизнес-партнёром, однако ж завтра ничего не помешает Женсовету распять её на столе в «Ромашке»… Если, конечно, Воропаев не заявится в своём извечном амплуа адского цербера, верхом на котором Катя сможет выбраться из цепких лап любопытных подруг.

— Тьфу ты! — Сбил её Малиновский со своими собаками, придурок. Вдавив клавишу backspace’а, девушка стёрла белиберду, в задумчивости напечатанную в актуальном расписании шефа.

Последний в её скромную обитель заглядывать боялся и наверняка собрал экстренное совещание со своим советником для решения насущного вопроса: чего бы такого убедительного соврать де-юре владелице Зималетто и Никамоды, чтобы она продолжила выгрызать кредиты, клепать фальшивую отчётность и не отдалась господину Зорькину вместе со всем заложенным имуществом?

— Алло, — зажав трубку между ухом и плечом, Катя запустила в печать приглашение для Жданова А.П. на вечеринку к балерине. Несомненно, Андрей потащит её туда в качестве помощника, но каков на данном мероприятии будет дресс-код? Сойдёт ли лаконичное платье-футляр чёрного цвета или нужно будет надеть балетную пачку? — …нет, Коль, не передумала. Так будет правильно.

— И не стыдно за меня? — Ехидно уточнил друг, припоминая ей некрасивый финт на дне рождения. Чуть с лестницы его не спустила в попытке спрятать от подруг, перед которыми — да, к сожалению, стыдно за такого небогатого, некрасивого, не мускулистого жениха!.. Сама бы Катя на такой жест страшно обиделась, но Зорькин великодушно простил, особенно, когда под ёлочкой нашёл новую игровую консоль.

— Прости, пожалуйста, я больше так не буду, — Жданову с Малиновским она всё объяснит, девочкам же придётся скормить банальное «мы расстались, но остались друзьями», — хочешь, с Викой тебя познакомлю?

— Запрещённый приём! — Дал «петуха» Коля в трубке.

— Нет, правда, если мы вскрываем карты, то ты мне отныне не жених, так что можешь пригласить её куда-нибудь на своиденьги… На свои, Коля, иначе в сегодняшних переговорах не будет никакого смысла! Из-за всей этой истории…

— То бишь, твоего звездежа…

Приглашение Катя на эмоциях смяла и запустила в мусорную корзину. Пришлось печатать второе.

— Так вот, по понятным причинам Андрей Палыч и Роман Дмитрич перестали мне доверять, и, знаешь ли, не хотелось бы укреплять это недоверие растратой средств Никамоды.

— Ну тут уж каждый мыслит в меру своей испорченности, — спокойно отозвался Зорькин. — Ты, конечно, «молодец» со своими фантазиями, но додуматься специально тебя охмурять, чтобы от меня обезопасить… Ты сильно пеплом там не посыпайся, у них ведь тоже не то что рыльце в пушку́, а рот в говн-…

— Коля! — Подальше отложив листок с вензелями — казённый картридж не бесконечный, она подпёрла лоб ладонью. Боже, как же всё это сложно! Сейчас бы торта морковного. — Извини, просто мозги всмятку, никак не могу собраться. Мне не хватило выходных дней.

— Четыре дня продержись, до субботы. — Мягко сообщил друг. - Будем с тобой рубиться в Need for Speed или Резидента!

— Ты же знаешь, я не умею. Кстати, о субботе…

* * *

Зорькина было жалко — то, какими взглядами окатили его Андрей с Романом, не забудется ещё долго: полный спектр от «мальчик, тебе чего? иди отсюда, мелочи нет!» до «Катенька, вот это, серьёзно?!».

Впрочем, сама Катенька тоже была кривозубой крестьянкой на фоне сиятельных господ-акционеров, но теперь никто бы и не подумал смеяться над ней, пряча лицо в листьях фикуса.

— Андрей Палыч, простите, но вы за рулём, — осторожно накрыла она своей ладонью руку начальника, вознамерившегося заказать чего покрепче просто на автомате.

— А… да. — Рассеянно кашлянул Жданов. — Спасибо, Катюш, что бы я без вас…

Да много чего, на самом деле! Он без неё — всё, хоть и пребывал в некоторой иллюзии, что только Катюшей единой и жив, и сидит в президентском кресле до сих пор. Тридцать лет же справлялся как-то и столько же справится в дальнейшем, не переломится.

Ещё одна вина, что висит медалью-ярмом на шее: она разбаловала Андрея своей помощью, смешной незаменимостью — сама идея абсурдна, ибо не бывает такого. Не Катя, так любой другой специалист, который будет разжёвывать шефу экономические термины, безуспешно отговаривать от рискованных решений и уворачиваться от летящих в лицо предметов.

— Тогда всем кофе! — Бодро диктует она официанту, тыча пальцем в меню. Мужчины налегают на мясо, однако Коля ограничивается одним салатом с печенью индейки — видать, на дорожку подкрепился, чтобы на ресторан сильно не тратиться. — И мне равиоли с грибами.

Не мамины пельмени, конечно, но тоже ничего, нужно же держать фасон! В «Ришелье» президента и его вице встретили с распростёртыми объятиями, в прибившихся рядом финансистов из спального района плеваться не стали, вопреки ожиданиям, даже пустили за стол к приличным людям, хотя расчесаться Зорькин явно забыл. Да и в костюм, купленный на вырост в девятом классе, он так и не «врос»… Скоро у Ольги Вячеславовны будет второй клиент.

— Катенька, а с чего вдруг вы решили познакомить нас со своим женихом? — Пока Андрей жевал губами, то вздыхая, то поправляя очки, Малиновский проснулся. — У вас сегодня день хвастовства?

— У меня сегодня день правды, — вернула ему улыбку Катя. — Да и вообще последняя пара недель была богата на размышления. Поэтому тянуть не буду: Николай мне не жених и никогда им не был, никаких претензий на Зималетто и Никамоду он не имеет, и коварно соблазнять меня, чтобы добраться до ваших капиталов, не собирается. Можете спать спокойно…

…Андрей Палыч, со своей невестой. Или с Лерочкой, Леночкой, Ланочкой — кто у вас там нынче в белом списке?

Пушкарёва постаралась, всех рассортировала, каждой подобрала личный рингтон, чтобы Жданову было весело выбирать из мясного меню: блондинка, брюнетка, рыженькая, очень гибкая, феерически ублажает ртом, даёт в зад, не названивает потом навязчиво или лучше заблокировать сразу после оргазма.

Теперь, когда ему не нужно тратить время и силы на соблазнение обрыдлой помощницы, берегитесь, красотки Москвы и Подмосковья, легендарное возвращение Мистера «Большая Харизма»! Звучит как псевдоним для стриптизёра, и Катя прыскает, безуспешно пытаясь спрятать смех в кулаке и замаскировать его под чих.

— Что смешного, Кать? — Пока он не горит, но нагревается, локтями в стол упирается. — Я вот не понимаю! Ничего!

— Простите, можно я? — Друг пихает её коленкой под столом. — Всё так, нас с Екатериной Валерьевной связывают исключительно рабочие и соседские отношения, не знаю, откуда пошла эта сплетня, я и сам не рад, поверьте!

Чего Кате стоило скромно назвать его своим бойфрендом или другом-с-привилегиями, не раскатывая целый пласт теста для лживой лазаньи? «Богатый», «красивый», «мускулистый», «своя фирма», «шикарное авто» слоями, запекать полгода при температуре в шестьсот шестьдесят шесть градусов.

— У меня своя личная жизнь вообще-то, — с глобусом под мышкой Зорькин прицеливается на сову по кличке Клочкова, — а что до работы: я сам не знаю, почему до вас вовремя не дошла информация о кадровых обновлениях в Никамоде. Екатерина Валерьевна по старому знакомству предложила мне должность финансового директора, я согласился. Могу предоставить свои корочки, если у вас есть сомнения в моей квалификации.

Жданов с Малиновским переглянулись, потягивая капучино.

— Вали всё на меня, мы с ними крепко повязаны, им невыгодно от меня избавляться на данном этапе. — Завернувшись в плед, Катя приткнулась к плечу друга. Его рука, поглаживающая её по спине, остановилась.

— Я так не могу! Мы же вместе с самого начала, с этого их бизнес-плана косячного!..

— Коль, ну надо так! — Уперевшись щекой в его ключицу, взвыла девушка. — Мне самóй не хочется, но деваться некуда, понимаешь? Если уж они пошли на такое… Кто знает, что дальше придумают, закажут меня киллеру? Или в суд подадут, мол, я их вынудила, угрожала, надругалась.

В каждой шутке, разумеется, была доля вполне вероятного пиздеца, в который превратится жизнь простой наёмной сотрудницы благодаря неуёмной фантазии начальства.

— Да, возникло некоторое недопонимание, — мягко сказано, Пушкарёва! А на нарах будет жёстко спать. — Это моя вина, Андрей Палыч, Роман Дмитрич, простите. Я не хотела вводить вас в заблуждение, но тем не менее… Я понимаю, почему утратила ваше доверие.

Чтобы скрыть дрожь в руках, она мнёт бумажную салфетку. Смотреть на спутников сложно, сколько раз она видела на их лицах недоумение, тщательно скрываемую насмешку, подозрение? И врала, врала, врала. Выкручивалась на зависть изменщику Жданову — тот невесте концерты устраивал, но не с такой филигранностью актёрской игры, без мхатовских пауз и пафосных реплик. Удивительно, но при всех своих свинских привычках врать Андрей не умел — как-то очень запоздало до Кати дошло: каждый раз он либо звучал неубедительно, либо выглядел жалко. Даже обезумевшая от любви Кира всё реже покупалась на его россказни про деловые ужины, затянувшиеся совещания и встречи с «очень важными людьми».

Особенно, когда из кабинета не успел выветриться приторный дух Изотовой.

— Ну что вы, не всё так страшно, — Андрею некомфортно — это чувствуется, он ступает по тонкому льду, потому что не знает, не до-ве-ря-ет. Обидно до жути, как приятно было быть у него в фаворе, быть костылём, аппаратом жизнеобеспечения!

Получался какой-то делегированный синдром Мюнхгаузена — сын-Андрюша без мамы-Кати разве что ложку мимо рта не проносил, а так отдал ей свою волю, капиталы и фирму, потому что сам в финансах ни бельмеса, а она умная. На бумаге.

— Мы же с вами одна команда, — Жданов сжимает поднятый кулак без энтузиазма, — верно, Николай Антонович?

Зорькин шумно сглотнул:

— Д-да. Когда вам будет удобно ознакомиться с отчётом по деятельности Никамоды? Бумажный вариант у меня с собой, но также могу переслать электронной почтой.

— Знаешь выражение «kill them with kindness»?«победи/ответь им добротой»Так вот, мы «убьём» их финансовой отчётностью, в которой будет видно, что средства текут прозрачно, мы в карман себе ничего не кладём.

— А биржа? — Коля кивнул в сторону компьютера. — Так-то кто мне вообще разрешал играть их денежками?

— Ты же на фиксированную сумму играешь?.. — Сама ведь ему весь мозг выклевала, чтобы ни процентом больше! — На это и сделаем упор. Мы осторожны, но надо ж казну пополнять? Вот и они понимают, что из воздуха средства не берутся, а выпускать коллекции и платить зарплаты придётся в любом случае.

— Сначала обед! — Встрял голодный Малиновский, берясь за приборы. — Знаю я вас, зануд, вам только волю дай — на святом духе проживёте, лишь бы свои экономические дебаты не прерывать. За чей счёт я гастрит буду лечить, а?

Жданов напряжённые плечи опустил, Катя выдохнула.

— Правильно, война войной, как говорится… — Наконец уделил внимание своей индейке Коля.

— Слава богу, у нас с вами не война, — салютовал ему чашкой Андрей, п.о.к.а спокойный. Успеет себя накрутить, Роман дровишек подкинет — сложный разговор пойдёт на новый виток, как пить дать.

Это с Воропаевым просто, несмотря на напускную сложность: сам догадался, догадки подтвердил, выводы сделал, своё отношение к ситуации перекалибровал. И никаких истерик у всех участников беседы — разве что слезящиеся от смеха глаза. Интересно, какова цена этой простоты — может, Александр Юрьевич её запивает вечерами или тратится на мази от нервного дерматита? Или с ним так только на дальней дистанции, в рабочей среде, а вот близким приходится тяжело?..

О его отношениях с сёстрами Пушкарёва могла судить лишь по редким собраниям, на которых Александр плевался, Кира его одёргивала, а Кристина безусловно поддерживала, не особо вникая в дела компании — ей важнее было снизить градус серьёзности, обеспечить всем хорошее настроение, раздав сувениры из очередного путешествия, и нежно растрепать своему младшенькому укладку. Он при этом шипел как кот, но не уворачивался, смиренно принимая сестринскую ласку.

Каков же Александр наедине с ними, в стенах родного дома? Каков он сам по себе, когда никто не видит, не успевший проснуться с утра, в пижаме… Какая у Воропаева пижама — как в фильмах про богатеев, шёлковый костюм? Или растянутые семейники с застиранной футболкой, а, может, он спит голым?

— Екатерина Валерьевна, о чём думы думаете? — Выдернул её из бредовых размышлений вице-президент. — Судьбы мира решаете?

— Почти… — Роман проницательный, но слава богу не до уровня телепатии, а то побежал бы набрасывать новый план: «как упечь Пушкарёву в психушку без отрыва от производства». — Раз уж мы подружились, Роман Дмитрич, должно быть, вы сможете дать Николаю Антоновичу пару советов по укрощению нашей Виктории?

И с невинным видом обмакнула равиольку в сливочный соус. Для козы отпущения у Кати слишком хищный нрав.

— А Николай Антонович имеет на Викторию какие-то виды? — Осторожно уточнил маркетолог.

— Самые что ни на есть благородные, — улыбнулась Пушкарёва, игнорируя постукивание Колиного ботинка по собственной ноге.

Жданов хмыкнул, довольно уплетая свой шницель:

— Спасти бедняжку от нищеты? Боюсь, Николай, у вас денег не хватит. Клочкова — она ж как чёрная дыра, засасывает и засасывает.

И жаль, что они не догадались воспользоваться этим Викиным качеством и обаять её, чтобы обезвредить: прикормить, дабы она доносила подруге через раз. Малиновский с ней спал, как и все мужчины уверенный в непобедимости своей волшебной палочки. Но не Бузинная там отнюдь, раз Вика до сих пор бегала между президентской приёмной и отделом продаж.

— Вот теперь нам точно страшно за свои капиталы! — Зималеттовский Казанова поддел Андрея локтем.

— У меня нет привычки записывать личные траты в представительские расходы, — прохладно прокомментировал Зорькин, поправив на носу очки. — Может, у вас поэтому в Зималетто кризис и начался.

— Коля! — Катя сжала вилку, обещая другу четыре новых отверстия в теле.

— А что? — Невозмутимо причмокнул тот. — Сдаётся мне, тщательный аудит никто не почесался провести.

— А вы могли бы? — Жданов моментально почуял халяву и очередную возможность спихнуть решение своих проблем. Неисправимый. — Или поздно уже пить Боржоми?..

* * *

— Вы будете ругаться. — С порога приватного кабинета начала Катя.

Воропаев, ленивым удавом повернувший голову, лишь криво улыбнулся:

— В предсказательницы заделались? А что же Кирина секретарша, неужели откаты за темномагические ритуалы её таки настигли?

Оставив пальто на вешалке, в костюме глубокого винного цвета она чинно прошла к столу. После героического подвига в виде смены имиджа в самом деле хотелось немного похвастаться своими «песочными часами», подчёркивая талию и обтягивая бёдра брюками; типажом «гамин-драматик», что бы это ни значило; лицом-«треугольником» с правильной оправой очков, цветотипом «осень» и что там ещё ей Уютова сообщила…

Катя присела напротив Александра, принимая протягиваемое им увесистое меню.

— Вы подозрительно часто заво́дите эту тему, ни в чём не хотите признаться? — Если это, конечно, не будет нарушением Статута Секретности, а то есть опасность недосчитаться кое-каких воспоминаний.

— Вы никогда не задавались вопросом: в каком именно министерстве я работаю?

— И на каком факультете обучались в «Гарварде», — подыграла ему девушка, заглядывая в раздел салатов. После бесконечной новогодней обжираловки хотелось чего-то лёгкого.

— Всего лишь школа управления Кеннеди, ничего паранормального. — Развёл руками Воропаев. — Так по какому поводу вас отругать?

Когда с заказом определились — немного белого вина и нежирные закуски, Пушкарёва протянула ему две папки: с документами по Никамоде и с отчётами по деятельности Зималетто двух видов, настоящим и подправленным, для иллюстрации финансовых фокусов, проворачиваемых ею в последние месяцы.

Читал Александр вдумчиво, задерживаясь на каждой странице долгие минуты, пока Катя ковыряла вилкой шпинат с инжиром и креветками и просчитывала возможные реакции. Подколки и завуалированные угрозы были привычны, но вот гнев в его исполнении не факт, что можно вынести без последствий для нервной системы.

— Что-то подобное я подозревал, хоть и не в таких масштабах. — Наконец захлопнул папку акционер с нечитаемым выражением лица. — Кому-то ещё сообщать планируете?

Даже не бросился через стол, чтобы придушить, надо же.

— Не уверена, что нужно. Я понимаю, что поступаю ужасно, но, боюсь, реакция остальных акционеров будет несколько неадекватна, и это только затормозит процесс выхода из кризиса. Павел Олегович моментально захочет отстранить Андрея Павловича, Кира Юрьевна… ну, вы знаете характер вашей сестры. Маргарита Рудольфовна, конечно, будет оправдывать сына, но по существу ничего предложить не сможет.

— А вы Андрюшу будете оправдывать?

— Нет, я знаю, где и когда он, как президент, допустил ошибки. То, что я не смогла их предотвратить или хотя бы снизить урон…

— Ваша ли это забота? — Перебил её Воропаев. — Вы правильно заметили: Жданов — президент, на нём и ответственность. Вы же не с дулом у виска заставляли его покупать дерьмовые ткани или закладывать компанию?

— Я не буду защищать Андрея Павловича, но и не вижу смысла в его смещении с должности, которое неминуемо последует, если всё вскроется. — Жёстко подвела черту Катя. — Думаю, он должен исправить то, что натворил. И я тоже.

Потому что гештальты нужно закрывать.

Александр снова вернулся к документам и пробежался глазами по страницам антикризисного плана. Пожевав губу, кивнул своим мыслям, подался было что-то спросить, но передумал, пока Катя наблюдала за ним, как за зверем в его естественной среде обитания, стараясь лишний раз не шевелиться.

— Вы оповещали его о нашей встрече?

— Нет, конечно! — Она пригубила чилийского совиньона. — Я уже видела, что с ним делает аллергия на вас.

— Отёк всей Свинки, — улыбнулся Воропаев, отщипывая кусочек фокаччи с травами. — Что ж, повинную голову меч не сечёт. Хотя, приди вы ко мне раньше, половины из этого можно было избежать.

И ждановская печень была бы здоровее, а у Кати было бы на пару-тройку поменьше поводов себя ненавидеть.

— И вы бы не стали тут же ябедничать Павлу Олеговичу?

— …нет, всё-таки что-то в моём облике наталкивает вас на мысль, что я кретин, — удручённо мотнул головой Александр. — В отличие от Андрюши, я умею думать дальше, чем на пять минут вперёд. И в людях редко ошибаюсь, так что ослиный консерватизм Павла для меня не секрет: да, с такими новостями он сразу же поставил бы вопрос о снятии сына с должности. Проблема в том, что альтернативы никакой не предложил бы — только повздыхал бы, как ему не повезло с отпрыском и что назначить президентом нужно было меня в обход голосования. Помнится, на выборах я их предупредил, что с таким бюджетом на спичках придётся экономить…

— И были как всегда правы, — Пушкарёва макнула кусочек хлеба в салатную жижу из оливкового масла и лимонного сока. — Но лучше бы мы на спичках сэкономили, чем на тканях.

Идиотизм в чистом виде — сокращать расходы на то, на чём, собственно, держится производство и весь успех компании! Себе по шее Катя уже давно настучала, но вопросы к руководству остались: ладно она, вчерашняя выпускница, доселе не работавшая в этой сфере, но Жданов-то, специалист по юбкам, почему не хлопнул начальнической рукой по столу и не приказал урезать хоть туалетную бумагу и поставки алкоголя в бар, но только не материалы и фурнитуру?

— Надо отдать Андрюше должное — не с него всё это началось, — покачал бокал в пальцах Воропаев. — Но он должен закончить и, так и быть, я не буду ему мешать.

На вторую порцию вина Пушкарёва всё же решилась. Салат быстро исчез, а вот комбинации на сырной тарелке она не все успела попробовать. Камамбер с грушевым джемом или пармезан с орешками и луковым конфитюром?..

— Может, вы всё-таки поедите что-то нормальное? — Александр заглянул в меню. — Здесь подают недурные телячьи щёчки.

— Спасибо, но у меня разгрузочный день. — На оливках, крекерах и винограде. Такими темпами у неё изменится не только имидж, но и пищевые привычки, а там и до переезда и личной машины недалеко. Наступивший новый год виделся Кате многообещающим.

И кто бы мог подумать, что эволюционирует она благодаря одной в запале брошенной фразе? Жданов, сам того не зная, пинком сменил траекторию движения пушкарёвского колеса Сансары, положив конец циклу служения, унижения и забивания болтов на собственные нужды…

— А я тогда пообедаю вашим сородичем, — и, пока она недоумённо пыталась сообразить, Воропаев повернулся к официанту: — Тыквенный суп, будьте добры.

За-пом-нил. В груди мимолётно растеклось горячее, томительное — Александр её внезапно з-а-м-е-ч-а-е-т, он в ней разбирается со скрупулёзностью хирурга и проницательностью детектива. И внимание это не липкое, без душка шкурных интересов и подвоха. Удивительно даже, очень непривычно.

— А этот ваш Зорькин Н.А., — когда за работником закрылась дверь кабинета, вновь в.к.л.ю.ч.и.л.с.я в Катю, вперился своими тёмными омутами её спутник, — что за зверь?

— Коля-то? Троглодит, со слов моего папы. — И «ох, кожа да кости, в мозг у тебя всё, что ли, уходит?!» в исполнении мамы. — В Зималетто вы можете услышать сплетню, что он мой жених, но на самом деле нас связывают почти семейные отношения — он мне как брат. По крайней мере, моих родителей он точно видит чаще, чем своих.

— Откуда же пошла такая сплетня? — Он лукаво скалится, ибо ответа не знает, но чует.

— Это моя вина. — Тяжело вздохнув, призналась Пушкарёва. Истина горчит, и этот вкус не забьёшь ни фруктами, ни вином. — Когда я только пришла в компанию и пыталась как-то влиться в коллектив, девочки из Женсовета на меня насели — что там у меня на личном фронте? Ну, я и ляпнула, что у меня есть жених Коля, лишь бы отстали.

И не догадались о симпатии к шефу, иначе спокойной работы не видать. Нет, Андрей бы не уволил её — в конце концов, нет ничего сенсационного в секретарше, влюблённой в начальника, — но последующее их взаимодействие вышло бы неловким до ужаса.

— Ну а другой жених оказался занят моей сестрой, какая досада, — притворно скривился в сочувствии Александр.

— Почему же? Они красивая пара, отлично смотрятся вместе. А между нами не успело произойти ничего такого, после чего не было бы пути назад.

Если оно вообще могло произойти. У Жданова на Катю не вставало даже вдохновение, чтобы написать ей искреннее послание в открытке, что уж говорить про другие, более капризные части тела?

— А вам бы хотелось?

— Нет. Я никогда не рассчитывала, что за мной будут нормально ухаживать, но не настолько.

Один бойфренд — и тот с гнильцой, но даже он расщедривался на с виду нормальное отношение. По крайней мере, не возникало сомнений, в отличие от поползновений Андрея: что ни жест, то миллион вопросов, и непреходящее чувство н.а.ё.б.к.и. Простирающаяся впереди бесконечная зловещая доли́на с понатыканными соломенными чучелами — трогательно влюблённый донжуан, ревнующий прекрасную деву к коварному сопернику, смущённо мнущийся перед поцелуями — того и гляди в обморок хлопнется! — проще сунуть ей расписанную картонку и убежать, хлопнув дверью.

— Андрюша оказался так плох?

— Дело во мне, это я слишком неформатная, вряд ли он ранее сталкивался с таким.

Воропаев выгнул бровь:

— Каким? Подарить девушке цветы, выгулять на культурное мероприятие, угостить ужином, сделать подарок — не бином Ньютона, даже подросток справился бы.

— В таком случае, психологический возраст Жданова — годика три, не больше, — фыркнула Катя. — А встречаться с детьми нельзя.

В приятной, едва пьяной разморенности она откинулась на спинку стула, позволяя Александру в тишине насладиться первыми ложками ярко-оранжевого супа с узором из сливок и семечек. Мысли текли вяло, и ни одну из них уже не хотелось тщательно разжёвывать — ни отношение Андрея к ней, ни участие в этом Малиновского, ни собственную роль в сложившейся ситуации, — кроме, пожалуй, одной:

— И всё же, Александр Юрич…

— Просто «Александр», мы же с вами теперь вроде как по одну сторону баррикад.

Девушка на секунду прикрыла глаза. Общение с этим человеком бодрило не хуже эспрессо с энергетиком.

— Просто Александр, скажите, почему вы на меня не злитесь? Я обманывала вас, я участвовала в развале вашей фирмы. Из-за меня вы не получали свои дивиденды вовремя, да и вообще можете перестать их получать, если мы не вырулим.

Он промокнул рот салфеткой и, отложив приборы, посмотрел на неё прямо:

— Просто Екатерина, скажу: потому что это непродуктивно. На моих счетах не станет больше денег от того, что я вас прибью. Да и надрать вам ту прекрасную часть тела, на которой вы сейчас сидите, мне хочется по другому поводу.

— Кира? — Сознательно пропустила комплимент мимо ушей Катя, ибо не знала, что с ним делать. Это позже, это потом. — Да. Я добавила ей поводов нервничать, не знаю, насколько бессознательно — наши отношения изначально складывались очень плохо.

Но предубеждение, которое Воропаева имела против секретарши номер два просто по факту её существования, кануло бы в Лету, если бы не громкое пергидрольное «но» в виде Натальи Лариной. Так отличиться на второй день работы — это надо уметь!

— Моя сестра — не сто долларов, чтобы всем нравиться, и досадить она умеет, это факт. Однако, я надеюсь, что выводы вы сделали и по поводу неё, и по поводу Жданова. Насчёт «развала» вы погорячились — судя по документам, не всё так плохо, тем более, что план выхода из этой задницы у вас есть. — Александр постучал костяшками по пластиковой папке. — Со своей стороны могу гарантировать, что дальше меня эта информация не уйдёт, а если вам нужна юридическая консультация, пара знакомых юристов у меня есть.

И вряд ли они просиживали штаны за игровыми автоматами, как Филле и Рулле, найденные Романом — и отсюда его уши торчат! — Дмитриевичем.

Стало совсем хорошо, будто Катя после долгого рабочего дня наконец добралась до кровати и упала на мягкий матрас под тяжёлое ватное одеяло. Наконец-то на её стороне был кто-то с холодным рассудком, здраво отражающий реальность и не потворствующий её страхам и комплексам.

Осталось только научиться выдерживать его внезапность:

— У меня завалялась парочка билетов в МХАТ… Вечер следующей пятницы у вас свободен?