Нити судьбы: Меч Гриффиндора (гет)

Солнце в тот день было великодушным. Щедро залив золотом крыши и шпили величественного Старфолла, оно осветило отдалённый купол Храма Луны и, совершив долгий путь по небу, устремилось к Потерянным долинам. Здесь, на самой окраине королевства, где запах прелой листвы и нагретой за день травы смешался с хвоей и диким мхом, его угасающие лучи упали на тёмные балки старинных домов и каменные стены поместья сэра Гая Верта. Сюда, по делам Круга Архонтов, со своим сыном прибыл Верховный Жрец королевства Мерлинас.

Замок сэра Верта был невелик и приземист. Узкие бойницы, стрельчатые окна, стены с зубцами и единственная дозорная башня делали его похожим на сурового и надёжного часового, который вот уже несколько веков охранял спрятанную в тихой ложбине небольшую деревушку. Её домики с крохотными окошками и остроконечными крышами теснились друг к другу в причудливом, уютном беспорядке. Дым из труб, запах печёного хлеба и спелых яблок сливались в простую и настоящую жизнь — совсем не похожую на ту, из которой прибыл восьмилетний Кассиан, сын Верховного Жреца.

Его мир был миром запахов величественных храмов, воска ритуальных свечей и пыли древних свитков. Здесь же пахло чем-то незнакомым и волнующим. Пахло свободой.

Кассиан сразу начал искать глазами лазейку, чтобы улизнуть от опеки отца, — и сегодня ему повезло.

Устроившись на старой, тёплой от солнца скамье у конюшни, он с любопытством стал наблюдать за девочкой, пытавшейся с невероятной серьёзностью угостить яблоком взъерошенного пони. Элиану, дочь сэра Верта, он знал, но никогда с ней не говорил. Она жила в другом мире — в мире, где звенели уздечки, лаяли собаки, а люди слишком часто и громко смеялись. В мире, которого он не понимал.

— Он не голоден, — неожиданно для себя сказал Кассиан.

Девочка вздрогнула и обернулась. Она посмотрела на него большими, удивлёнными глазами и улыбнулась.

— Он обиделся, — пояснила она с уверенностью существа, которое живёт в полном согласии с миром вокруг. — Конюх Леофрик говорил, что пони очень гордые создания. Сегодня утром он споткнулся о камень, когда мы играли на лужайке, а я смеялась. Но я смеялась над бабочками, которые меня смешили, а он подумал, что над ним.

Для Кассиана, обученного читать символы в языках пламени и толковать вещие сны, эта «лошадиная обида» стала полной неожиданностью. Его ум, привыкший блуждать в скрытых лабиринтах знамений, символов и предзнаменований, впервые столкнулся с логикой настолько простой и очевидной. Он даже присвистнул от изумления.

— И как же ты его уговоришь?

— Надо извиниться, — сказала Элиана.

Она повернулась к животному и совершила перед ним исполненный самого искреннего почтения реверанс.

— Прости меня, сэр Старбак, что твоя беда стала моим зрелищем. Прими этот дар как знак глубочайшего уважения.

И случилось маленькое чудо: пони фыркнул, протянул шею и бережно взял угощение с её ладони.

Кассиан рассмеялся — искренне, по-детски, забыв на миг о той необходимой сдержанности, которую ему внушали с пелёнок как будущему преемнику Верховного Жреца. Элиана в ответ одарила его широкой, сияющей улыбкой, от которой её носик задорно сморщился. И в этот беззаботный миг позади них раздался суровый голос.

— Элиана, хватит уже строить глазки сэру Старбаку. Марш в дом, принцесса. И тебе, юный Кассиан, пора, ваш визит, кажется, подошёл к концу.

На пороге конюшни, заслонив собой солнечный свет, стоял сэр Гай Верт. Высокий, стройный и прямой, как натянутая тетива лука. Вся его фигура была воплощением врождённой силы. Он двигался неторопливо, с уверенностью человека, который твёрдо знает своё место в мире, и Кассиан, ощутив эту силу, зиждившуюся не на титулах, а на глубочайшем внутреннем спокойствии, инстинктивно выпрямил спину.

— Да, сэр, — проговорил он, опустив взгляд.

— Побежали! — крикнула Элиана и, не мешкая, схватив Кассиана за рукав его дорогого, неуместного здесь камзола, потащила за собой к массивным дубовым воротам. Ворота со скрипом начали медленно отворяться, оставляя позади довольного пони, доедавшего свой неожиданный трофей.

Возвращение в Старфолл ощущалось Кассианом как неизбежное погружение в душную и тесную клетку. Едва они с отцом очутились в лабиринте бесконечных дворцовых коридоров, как Мерлинас, не допуская возражений, приказал сыну отправиться в библиотеку. Покорно кивнув, Кассиан свернул в первый же знакомый проход.

Он шагал по древним коридорам. Свежий, вольный ветер уступил место скуке — той, что поджидала в его пыльных томах и бесконечных полках библиотеки. Однако, войдя в полумрак главного читального зала, он обнаружил, что в самом его сердце, за массивным дубовым столом, озарённым мягким светом ламп, с неестественно-безупречной осанкой сидел мальчик. В этой осанке была та самая дисциплина, какую отец тщетно пытался привить Кассиану, — не навязанная извне, а врождённая самой натурой. Это был наследный принц Рион.

Принц уткнулся в разложенную карту. Он сидел с таким взрослым и сосредоточенным видом, что Кассиан даже затаил дыхание. Так, наверное, сидят полководцы над планами накануне битвы. Пальцы его уверенно водили по прочерченным линиям, а взгляд был таким острым, словно он видел не значки на карте, а самих воинов и то, как они двигаются.

— Кассиан! — воскликнул Рион, заметив его и, позабыв о должной сдержанности, заговорил скороговоркой. — Иди сюда, смотри. Все официальные хроники утверждают, что левый фланг не был укреплён, но мой дед в своих мемуарах писал, что главный удар саксов пришёлся именно туда.

— Значит, это была ловушка, — мгновенно включился Кассиан, чей ум всегда жаждал подобных исторических загадок. — Они сделали вид, что слабы, чтобы заманить противника в мешок и окружить.

— Именно! — Рион стукнул кулаком по столу. — Но как они передавали сигналы к началу атаки? Ни в одном источнике нет упоминаний о световых или голосовых сигналах, а кристаллы связи тогда ещё были не известны.

— А может, они передавали их через землю? Через корни деревьев? — раздался тонкий, но уверенный голосок прямо за их спинами.

Мальчики разом обернулись. В дверях, прижимая к груди небольшую потрёпанную книгу в кожаном переплёте, стояла Элиана Верт.

— Папа привёз налоговые отчёты, — пояснила она без тени смущения. — А я, проходя мимо, услышала ваш разговор. Насчёт корней я читала кое-что похожее в старой книге. Там говорилось, что древние друиды умели слышать шёпот леса и понимать его язык.

Она подошла к столу и положила свою книгу рядом с величественным королевским свитком. Это был рукописный дневник «Хроники Лесных Странников», на полях которого теснились чёткие, сделанные твёрдым почерком пометки — несомненно, рукой сэра Гая Верта.

Принц Рион опомнился первым. Он встал, выпрямился и, как подобает принцу, наклонил голову.

— Леди Элиана, — произнёс он с безупречной учтивостью. — Благодарю вас. Это… весьма неординарное предположение.

Кассиан смотрел не на Элиану, а на раскрытые страницы её книги. На простые, наивные рисунки холмов, ручьёв и дубовых рощ. Это была история, рождённая в тавернах, казармах и деревнях — то, что в высоких стенах Храма Луны считали пустыми сказками, недостойными внимания будущего жреца.

— Ты это читаешь? — не удержался он.

— Конечно, — ответила Элиана. — Папа всегда говорит, что правитель, не знающий свою землю, всё равно, что рыцарь без меча.

В библиотеку вошли трое: король Рион III; Гай Верт, воин-воитель; и Верховный Жрец Мерлинас, чей пронзительный, холодный взгляд мгновенно выхватил в сумраке стола не те свитки, что следовало бы изучать его сыну.

— Вот где вы все, — раздался мягкий, добродушный голос короля.

Он провёл взглядом по разложенным картам, на миг задержался на книге лесных хроник и посмотрел на сэра Гая Верта. Между двумя мужчинами без единого слова пробежала мгновенная, полная понимания искра.

— Сын мой, — голос Мерлинаса, тихий и спокойный, заставил Кассиана внутренне съёжиться. — Твоё место среди свитков пророчеств, а не среди этих деревенских сказок…

— С позволения Вашей Святости, — сдержанно вмешался Гай Верт. — Порой в этих сказках хранится память о том, что летописцы, ослеплённые блеском доспехов, сочли недостойным пера. Решающая битва той войны, если верить всем источникам, была выиграна не на открытом поле, а в глухой чащобе. Кто понимает лес, тот держит в руках ключ ко многим победам.

Повисла напряжённая пауза. Король Рион III улыбнулся и разрядил обстановку.

— Сэр Гай, как всегда, говорит о сути вещей, — сказал он. — И, полагаю, он абсолютно прав. Рион, — обратился он к сыну, — тебе пора бы научиться видеть не только кроны деревьев и шпили башен, но и их корни. А будущему стражу веры, Кассиан, — взгляд короля стал внимательнее и строже, — не повредит знание о том, на какой именно почве стоят возведённые им алтари. С завтрашнего дня вы будете заниматься вместе. И, — добавил он, посмотрев в сторону Элианы, — леди Элиана присоединиться к вашим урокам.

Решение было вынесено. Отец Кассиана в ледяном согласии склонил голову, просчитывая политические ходы и возможность будущего влияния на принца. А для троих детей — принца, жреца и дочери воина — в тот момент в королевской библиотеке началась их общая история.

* * *

«МАГИЯ И ЗАКЛЯТЬЯ, СКРЫВШИЕ ЛОГРИЮ ОТ ВИЛЬГЕЛЬМА»

ПРЕДИСЛОВИЕ, СИРЕЧЬ НАСТАВЛЕНИЕ ВНИМАЮЩЕМУ

Возложи руку на холодный камень стены сей. Почувствуй шероховатость, возраст, тихое биение в глубине. Это не просто камень. Это нерв королевства. Это шов, где сшиты два мира.

Открой слух, отрок. Я поведаю тебе не историю, а диагноз. Ибо Логрия наша — не место на карте. Она — состояние. Живое, дышащее заклятье.

Запомни и да утвердится в тебе: Логрию не нашли. Её укрыли от взора мира. И плата за это спасение — вечное бдение… Ибо заклятье, что нас хранит, породило и тех, кто жаждет его разорвать. Мы живём внутри чуда, которое есть также и рана на теле мироздания.

Ты — наследник не трона, а тайны. Не королевства, а обета. Храни же сие знание, как самое сердце своё хранишь, ибо в твоей памяти отныне бьётся пульс всего нашего сокрытого мира. Читай. И да пребудет с тобой тяжесть этого знания.

О ДНЕ, КОГДА ВЫБРАЛИ ТЕНЬ ВМЕСТО МЕЧА

В год Господень 1066-й, когда корабли Вильгельма Нормандского, того, чьё имя станет синонимом железа и пепла, пристали к берегам Альбиона, перед хранителями старой крови встал выбор. Между славной гибелью в памяти мира и спасением в его забвении.

Провидцы, взиравшие в чаши с водой и дым костров, узрели двойную угрозу: меч норманна снаружи и яд предательства внутри. Часть своей же братии, алчущая милостей нового короля, уже шепталась в темноте, готовясь открыть врагу тайные тропы к Сердцу земли, где покоились последнее дыхание Чаши Грааля и сон меча, нарекаемого Экскалибуром. Их после назовут Бездушными, и имя сие станет проклятием.

И тогда друиды седые, чьи бороды помнили еще римлян, и маги-монахи, хранившие свитки в каменных кельях, сошли в Каменный Круг у Тихого Озера. И обратились не к силе, что ломает и жжет, но к Духу самого Острова, древнему и сонному, что зовется Грин-Ман или Старая Кость. Молитва их была проста: «Укрой нас. Спрячь не от смерти, но от забвения. Дай нам исчезнуть, чтобы сохраниться».

Три дня и три ночи длилось молчание. А на четвертый рассвет, когда туман стлался по воде гуще молока, земля вздохнула, как если бы в подземных чертогах забилось сердце великана. Туман начал ткаться сам собой, сплетаясь в незримую пелену, мягкую, как пух, и крепкую, как память предков. Так был соткан «Плащ Локуса». Не стена, не сдвиг, не барьер, но забвение.

Для норманнов, шагавших по долинам, эти места вдруг стали скучными, лишенными интереса — «пустой вереск, да болота, ничего достойного внимания». Они проходили сквозь города и поля, не видя их, словно стали слепы и глухи. «Бездушные» же остались по ту сторону Плаща, за Туманом, обречённые вечно блуждать у границ мира, который они предали. А под Плащом, в тишине и укрытии, взошло семя нового королевства.

О ТЕХ, КОГО ПЛАЩ ЗАХВАТИЛ, И О ТРЕХ ПРОКЛЯТЫХ ДАРАХ

Но великие заклятья — как дикие звери: их не приручить до конца. Волна Плаща накрыла не только звавших ее. В тот роковой час в священных долинах были и другие: саксы-разбойники, пикты-охотники и потомки римских легионеров.

Эти люди не молились о спасении. Пробудившись под той же пеленой, они почувствовали себя не спасёнными, а пойманными в ловушку. Их страх, ярость и сама природа, пронизанные искажённой тканью Плаща, стали семенем для новой, уродливой поросли.

Плащ, живой и своенравный вытянул наружу самую суть их душ и отлил её в чудовищную форму. Так из чрева спасительного заклятья родились три Искажения, три чумы для нового мира: Берсерки-Тени саксов, Оборотни-Звери пиктов и Железные Призраки потомков Рима.

Магистр Алрик Уэберби, Маг Первого Круга, Наставник Истории Древних Артефактов и Оснований при Академии Сокрытого Знания в Уэверморе,

В лето от Рождества Христова 1423-е, в стенах Уэверморских.

* * *

Время текло незаметно, недели превращались в месяцы, а месяцы — в годы. И союз, скреплённый волей короля — союз наследного принца Логрии, сына Верховного Жреца и дочери воина, стал неотъемлемой частью повседневности Ажурного дворца. Расписание, составленное по высочайшей воле, напоминало сложный узор, где каждая нить была дисциплиной, а каждый узел — встречей с одним из светил Академии: магистром или доктором.

Гуманитарные и стратегические науки проходили в северном крыле дворца — в Зале Предков. Высокие стены, покрытые от пола до потолка портретами древних правителей, создавали атмосферу величественной торжественности. Безупречная геометрия дубового паркета настраивала ум на строгий, стратегический лад, а тяжёлые, резные кресла из чёрного дерева в тёмно-бордовом бархате молчаливо приглашали к неторопливой и вдумчивой беседе.

Здесь магистр истории Эленор Лейн учила их не столько датам, сколько логике власти, её скрытым пружинам. Рион, унаследовавший безупречную выправку отца, делал пометки в книге с королевским гербом на обложке. Кассиан, подперев щёку рукой, внимал подтексту каждого решения, ища в нем скрытые символы и предзнаменования. А Элиана часто переводила взгляд с лица магистра на портреты предков, сопоставляя сухие факты из лекции с живыми характерами людей, творивших историю.

Старик Малкольм, доктор государствоведения, с лупой в руке разбирал с учениками древние договоры и дипломатическую переписку. Он учил их читать между строк, различать за витиеватыми формулировками истинные намерения, холодный расчёт и вечные игры престолов.

Физическая подготовка и воинское искусство были вверены сэру Гаю Верту. Уроки проходили на просторном учебном плацу — там, где некогда гремели доспехи и звенели мечи рыцарских турниров. Сэр Верт настаивал, что стальной клинок учит тому, чего не заменит никакая магия: физическому воплощению воли, чувству дистанции до живого противника и непоколебимой стойкости на случай, если заклинания иссякнут.

— Меч — это продолжение твоей руки, а рука — продолжение мысли, — говорил он, и его клинок выписывал в воздухе плавные, смертоносные дуги. — Чувствуйте баланс. Предугадывайте удар. И никогда не оставляйте спину товарища открытой. Честь воина определяется не числом поверженных врагов, а готовностью защитить того, кто сражается с тобой плечом к плечу.

Разбор тактики и стратегии возвращал их в библиотеку. За столами, заваленными картами и схемами, сэр Верт учил их видеть поле боя не как хаос, а как шахматную доску, где каждый манёвр имел цену и последствия.

Магию изучали в стройном здании Небесной Обсерватории. Там магистр Элдред, обладавший пронзительным взглядом старца, знакомил их с главным законом:

— Магия в Логрии — это часть вас. Как кровь, как дыхание. Это — сила созидания, а не разрушения. Ей не нужны посредники. Палочки и жезлы создают для воинов — чтобы направить рассеянную волю на поле брани. Истинная магия рождается в тишине ума. Ваш инструмент — мысль.

В оранжерее «Сердце Леса» травница Алиния учила их распознавать голос каждого растения, различать целебный шёпот мха и ядовитый зов красной поганки.

В подвальных лабораториях дворцовой Цитадели над массивными котлами валил густой пар, в рядах перегонных кубов и колб что-то постоянно меняло цвет и бурлило. Алхимик Корбен показывал, как намерение, вложенное в кипящий тигель, может кристаллизоваться в жидкое серебро правды, усыпляющий нектар или зелье ярости, от которого в жилах стынет кровь.

Вечером же, после уроков, они втроём оказывались в каком-нибудь укромном уголке: то в старой оранжерее, заросшей диким виноградом, то в уютной нише библиотеки с видом на звёзды, а чаще всего — в маленькой гостевой комнате Элианы, в крыле Вертов. Там строгие правила двора уступали место смеху и тихим разговорам.

Рион говорил о долге, о бремени короны и благе королевства. Его слова были лишены притворства, прямы и полны искренней заботы. Рассказы Кассиана вращались вокруг толкования древних рун или магии. Мальчики иногда спорили до хрипоты. Нужна ли королю абсолютная власть или она неизбежно развращает? Должна ли воля Верховного Жреца быть законом для короны, или король вправе подчинить религию интересам государства? И можно ли вообще оправдать жестокий приказ благими намерениями?

Элиана же, внимательно слушая их обоих, вдруг задавала такой простой, вопрос, что самые жаркие споры мгновенно смолкали, а мысли начинали искать ответ в совершенно новом, неожиданном направлении.

Для Кассиана, чья обитель напоминала величественную, безмолвную крепость одиночества, эта дружба стала теплом, которого не было в его доме. В Рионе он видел не принца или соперника, а брата, точку опоры в мире двора. В Элиане — что-то неуловимо родное, что именно Кассиан ещё не мог разобрать.

Он, сын Верховного Жреца, вечного хранителя тайн и второго лица при троне, был наследником силы секретов, интриг и знаний. Элиана же, хоть и носила в жилах древнейшую кровь основателей Логрии, была дочерью воина, чья сила — в преданности короне и чести. Оба они стояли рядом с источником власти, но не на самом его пороге. В этом странном треугольнике — принц, воин и жрец — Кассиан впервые уловил мысль: «А что, если моё место не предопределено, а может быть выбрано?» И мысль эта, тихая и опасная, начала медленно вызревать в нём: «и тогда он сможет не только стоять рядом с троном, а войти в самую сердцевину этой власти и повернуть её течение по своей воле!»

Однажды, когда Риона вызвал к себе король, а они с Элианой остались под древним Дубом Советов, собирая опавшие, причудливо резные листья, Кассиан не выдержал и спросил:

— Тебе не бывает страшно, когда твой отец уезжает туда, на границу?

Элиана задумалась, аккуратно укладывая золотой лист между страницами книги.

— Бывает. Но папа говорит, что страх — это как холод. Он лишь напоминает телу: будь готов. Главное не дать страху добраться до самого сердца и не позволить сковать его льдом. А ещё… — она подняла на него свои ясные глаза, — он говорит, что сражается не ради песен менестрелей, а ради того, чтобы у меня, у нас у всех, оставался вот этот самый сад, чтобы у этих листьев всегда было с чего падать. Чтобы в нашей конюшне всегда стоял довольный Старбак, чтобы я вот так вот могла сидеть с другом и собирать листья. Чтобы граница оставалась там, где она есть — далеко от нашего порога.

Элиана замолчала и начала разглаживать бархатистую поверхность листа пальцем.

— А тебе бывает страшно? — спросила она. — В твоём храме, где всё такое вечное…

Кассиан никогда не думал об этом. Страх в храме был не внезапным, как удар, а тихим, вездесущим и безымянным. Это был страх не за жизнь, а за душу, страх нарушить невидимый, жёсткий порядок вещей, не угодить отцу.

— Бывает, — честно признался он.

Кассиан посмотрел на Элиану, на её лицо, тронутое закатным светом, и почувствовал, как в его сердце, долгое время похожем на замёрзшее озеро, пробивается первый, хрупкий и тёплый росток — чего-то неизмеримо более живого, чем все предсказания отца. И от этого открытия ему стало одновременно радостно и мучительно страшно. Страшно от того, что однажды это у него отнимут.

Высоко в своих покоях, в башне, откуда «было видно всё королевство», Верховный Жрец Мерлинас склонился над магическим кристаллом. В его мутной глубине колыхались силуэты двух подростков под гигантским дубом. Тонкие губы жреца дрогнули и сложились в нечто, отдалённо напоминающее улыбку.

«Привяжи к себе эту девочку, — пронеслось в его холодном, расчётливом уме. — Стань ей необходим. Пусть их сила станет нашей опорой, а там… со временем мы увидим, кому в этом королевстве по праву принадлежит роль истинного хранителя мудрости и высшей силы».

Он видел будущие союзы и усиление своего влияния, но был совершенно слеп к тому, что происходило в душе его сына. Он был слеп к зарождающемуся чувству, и в этой роковой слепоте, незаметной для него самого, уже зрело крохотное, ядовитое семя грядущей беды.

* * *

Раннее октябрьское утро в поместье Гая Верта было наполнено бодрящей, прохладной, свежестью. Утоптанная земля у конюшен звенела под сапогами, словно была выкована из железа. В центре круга стоял Сэр Гай Верт. Неподвижный и непроницаемый, он смотрел на фигуры троих подростков, отбивающихся от Теней.

Это были сложные магические проекции, созданные для «закалки духа будущих защитников Логрии». Они не имели постоянной формы. Волк... Змея... Паук... А то и просто сгусток Тьмы, давящий на сознание леденящим страхом. Уничтожить их было нельзя — только рассеять мечом, чистотой намерения и силой воли.

Создавал и направлял их стоявший под навесом у конюшен молчаливый слуга Гая Верта — Элрик.

— Ещё раз! Сомкнулись спиной к спине! — скомандовал Гай Верт. — Рион прикрывает центр и левый фланг. Кассиан — центр и правый. Элиана — обеспечиваешь тыл. Начинаем.

Трое встали плечом к плечу. Рион, крепко сжимая тренировочный меч, работал чётко и методично. Его лицо было спокойным, а дыхание — размеренным. Каждый точный удар, рассеивающий тени, заставлял клинок вспыхивать бледным светом.

Кассиан не пользовался мечом: руки двигались сами собой, выписывая в воздухе резкие узоры, и там, куда он направлял ладонь, тени начинали дробиться и таять, словно упирались в невидимую преграду. Элиана стояла с коротким кинжалом. Она почти не смотрела на угрозы — всё её внимание было обращено внутрь, к тому незримому полю, что связывало их троих. Она чувствовала, как спина Риона под её плечом напрягается от усилий, как дыхание Кассиана сбивается, становится резким, прерывистым.

Внезапно одна из Теней издала тонкий и леденящий звук, не слышимый ухом, но впивающийся в разум. Рион, пойманный в эту ловушку, замер. Его уверенные движения споткнулись, взгляд потерял фокус. В тот же миг другая Тень, приняв облик пантеры из сгустившейся тьмы, рванулась в прорыв.

Кассиан, занятый отражением атаки, повернулся слишком поздно. Он успел лишь увидеть, как теневое создание набрасывается на принца, и инстинктивно выбросил вперёд руку, пытаясь создать грубый щит из сжатого воздуха. Но Элиана была быстрее, она не закричала и не сделала ни одного лишнего движения, а лишь опустила ресницы и прошептала:

— Рион, вернись.

Ледяная хватка в сознании Риона ослабла, словно под тёплым дуновением. Глаза его прояснились, и в них вспыхнула отточенная решимость. Он даже не взглянул на чудовище — лишь почуяв угрозу, выполнил чистый, отработанный разворот с ударом. Светящийся клинок пронзил тень-пантеру, и та рассыпалась на чёрные брызги, мгновенно испарившиеся в воздухе.

Тренировка была окончена. Гай Верт дал знак, и оставшиеся Тени растворились без следа.

— Неплохо, — произнёс он, подходя к ним и останавливаясь перед Рионом. — Они нашли твое слабое место. Оружие, которое ты не ожидал, против которого не сумел поставить ментальный щит. Ты справился лишь потому, что рядом был тот, кто поставил его за тебя. Запомни это ощущение — это пробоина в твоей защите. В следующий раз помощи может не быть.

Затем он повернулся к Кассиану.

— Сила впечатляет. Но ты сражался в одиночку, забыв, что за твоей спиной товарищи. Твоя мощь ничего не стоит, если она не защищает других.

Наконец, он взглянул на дочь.

— А ты, Элиана… что это было?

Элиана потупила взгляд.

— Я… я только… Его накрыло Тьмой, а я попробовала его вывести из-под неё, как ты выводишь испуганных жеребят из темноты в манеже.

Гай Верт понимающе кивнул.

— Это не боевая магия, — сказал он. — Это магия сердца… и духа. Твоя сила, Рион, — это щит королевства. Кассиан — это меч, оружие. А то, что сделала ты, Элиана… — Он задумался, подбирая слова. — Это рукоять меча. Она не режет и не колет, но именно она направляет лезвие, даёт ему твёрдость в руке воина и не даёт мечу выпасть из рук.

Кассиан, слушая это, почувствовал, как в груди что-то ёкнуло — странная смесь гордости и досады. Он посмотрел на свои руки, с которых ещё стекало марево потраченной магии. «Меч. Он — меч, оружие». Это звучало достойно и мощно, но почему-то сравнение с «рукоятью» для Элианы вызвало в нём смутное раздражение. Разве рукоять не второстепенна? Разве не лезвие решает исход битвы?

— Я хочу этому научиться, — неожиданно для себя сказал Кассиан. — Чувствовать угрозу, как ты. Это ведь тоже оружие.

Элиана пожала плечами, её смущение сменилось лёгким недоумением.

— Но я чувствую не угрозу… я чувствую вас.

— Я тоже хочу научиться чувствовать, как ты, — вступил Рион. Он посмотрел на Элиану. — Если я буду чувствовать, что творится в сердце у других людей… я смогу понимать их. А понимать — значит предвидеть, значит, быть на шаг впереди.

После тренировки и скупой похвалы Гая Верта они отправились к лесному ручью смыть пот и пыль. Рион сидел на замшелом камне и разбирал в уме каждый свой удар. Кассиан с наслаждением умылся прохладной водой, вдохнул полной грудью и откинул мокрые пряди волос:

— Твой отец… он странный, — сказал он. Пальцы ещё покалывали от растраченной магии. — Все в храме говорят о силе, о мощи. А он — о рукоятях и жеребятах.

— Он говорит о том, что знает, — спокойно ответила Элиана. Она сидела у самой кромки воды и пускала по течению щепки. — Он говорит, что самый острый клинок в мире бесполезен в дрожащей руке паникёра или в цепкой лапе тирана. Он либо сломается при первом же ударе, либо поранит того, кто им размахивает.

— Сила должна быть не самоцелью, — произнёс Рион, выходя из своих дум, не отрывая взгляда от бегущей воды, — а направленным инструментом, как у него. Его сила — это щит для королевства.

Кассиан молчал. В голове его звучали недавние слова отца, сказанные ему наедине в сумраке храма: «Сила — это единственный аргумент, который признают и короли, и враги. Всё остальное — пустой звук». Кто прав? Его суровый отец, Верховный Жрец, видевший в магии абсолютное оружие? Или этот грубоватый воин, рассуждавший о рукоятях и чужих душах?

Он посмотрел на Элиану. Солнце, пробиваясь сквозь ветви ив, играло в её волосах золотистыми искорками. В этот миг она была частью этого тихого вечера — простой и спокойной. Её магия была лёгкой и тихой, но сегодня именно она переломила ход боя. Не силой, а чем-то иным.

— Элиана, — голос получился каким-то хриплым. — А ты можешь… не только успокаивать? Можешь, например, заставить кого-то что-то почувствовать?.. Или… заставить забыть?

Он сам не понял, зачем спросил. Может, из любопытства, а может, чтобы проверить границы этой «рукояти».

Элиана пожала плечами.

— Не знаю. Я никогда не думала об этом. Папа говорит, что лезть в чужую душу без зова — всё равно что ворваться в чужой дом с оружием. Это… насилие. Неважно, чей это дом.

— Но на войне все средства хороши, — возразил Кассиан, цитируя Мерлинаса.

— На войне — возможно, — согласился Рион. Он повернулся к Кассиану. — Но мы не на войне. А если пользоваться такими средствами всегда, то где грань между нами и врагом?

Кассиан не нашёл, что ответить. В храме такого не обсуждали. Враг был врагом, цель оправдывала средства. Но здесь, у ручья, всё казалось сложнее и проще одновременно.

Вечером, перед возвращением в Старфолл, Гай Верт задержал Кассиана на пороге.

— Ты сегодня был могуч, юный жрец, — сказал он, положив на его плечо тяжёлую руку. — Видно, отец обучает тебя серьёзным вещам.

Кассиан невольно расправил плечи от похвалы.

— Но запомни, — продолжил Гай Верт понизив голос. — То, что ты носишь в себе… это не простой дар, это клинок. И, как любой клинок, он требует уважения. И к себе — и к другим. Сила, лишённая мудрости и сердца, — это буря, которая крушит всё на своём пути. Не дай ей захлестнуть тебя.

Гай Верт посмотрел Кассиану прямо в глаза, и тому на миг показалось, что он читает все его потайные мысли.

— Я постараюсь, сэр Верт, — пробормотал Кассиан, потупив взгляд.

Путь обратно в Старфолл занял миг — один шаг сквозь холодную пелену трансгрессии. Но для Кассиана этот миг превратился в пытку. В ушах, как в поединке, столкнулись два голоса. Голос отца: «Будь грозным оружием, и тебя будут бояться, а значит — и уважать». И голос Гая Верта: «Сила, лишённая сердца, — это слепая буря».

Он вошёл в знакомую прохладу храмового зала, а под кожей всё ещё пульсировала остаточная магия, горячая и беспокойная. Он хотел и того, и другого. Хотел быть тем самым острым, неотразимым мечом, перед которым отступают враги, при этом чтобы рука, держащая меч, была тёплой, уверенной и знающей, как рука Элианы.

Кассиан не понимал, что эти два желания могут стать врагами куда более страшными, чем любые Тени, что однажды ему придётся выбрать: быть безупречным, но бездушным оружием в чужих руках — или попытаться самому стать и клинком, и рукоятью, рискуя перерубить самому себе жилы под тяжестью такого двойного бремени.

До сего дня в сердце его уживались и холодное восхищение силой отца, и тяга к простому теплу дома Вертов, а сегодня между этими мирами пробежала первая трещина. Ещё не осознанная, лишь смутно ощущаемая — в едкой досаде от того, что его силу назвали всего лишь «лезвием», а тихую Элиану — чем-то более глубоким. И, как ему показалось, более важным.

Глава XII. «Новые, ужасные соседи и начало Темных Веков»

Пока логрийцы в радостном заблуждении обустраивали свои спасённые долины, Плащ решил иначе. Он укрыл всех — и гостей незваных в том числе. И пробудились они не соседями, а уродами.

Представьте смятение! Под одной пеленой оказалось четыре народа, и три — порождения искажённой магии.

Саксы. Их ярость и отчаяние, сгущённые полем Плаща, породили Берсерков-Теней. Из клубков чёрного гнева рождались гигантские фантомы — бесшумные, неуязвимые для стали. Живое воплощение ярости.

Пикты. Их древняя связь с дикой природой обернулась проклятьем. Они стали Оборотнями-Зверями — не простыми волками, а чудовищами, вылепленными суровой природой: медведями с шерстью из живого мха и гранита, вепрями с клыками чёрного сланца. В их глазах светился дикий, мстительный разум.

Потомки римлян. Их тоска по утраченному порядку материализовалась буквально. Они превратились в Железных Призраков — полупрозрачные легионы в истлевших латах. Их призрачные глади не резали плоть — они гасили магию в жилах заклинателя и вымораживали волю к бою леденящим ужасом своего бесчувственного строя.

Для логрийцев Плащ был святилищем. Для их новых соседей — клеткой, которую надо разорвать, даже если мир рухнет. Остальные народы смотрели на долины Логрии как на тюрьму. Семена войны были посеяны.

И война вспыхнула. Не за землю, а за саму суть реальности.

Первые века стали временем кровавого учения. Логрийцам пришлось забыть мирные искусства. Их магия созидания научилась убивать.

Против Саксов-Теней они нашли не силу, а зоркость. Разработали чары «Истинного Взгляда», чтобы узреть серебристую нить, связывающую фантом с телом берсерка в укрытии. Логрийские лучники, затаив дыхание, посылали одну-единственную стрелу — не в тень, а в этот дрожащий корень ярости.

Против Пиктов-Зверей выковали серебряный металл, закалённый в огне священных ключей. Клинки и наконечники из него не просто резали, а жгли изнутри звериную суть, заставляя её бунтовать в теле носителя, причиняя такую агонию, что обращение становилось пыткой.

Против Железных Призраков, чья аура пожирала любое заклятье, логрийские маги обнажили свой древнейший дар — власть над Четырьмя Столпами Мироздания. Они обрушивали на них саму непокорную плоть мира.

Мастера Земли разверзали почву под ногами когорт и грешные ряды низвергались в адскую бездну.

Повелители Воды насылали гнев рек и пробуждали болота и легионы уходили на дно, где нет спасения.

Хранители Воздуха обрушивали шквалы и дубы, вырванные с корнем, летели в небо, а знамёна рвало в клочья и уносило прочь.

Заклинатели Огня воздвигали живое чистилище — море пламени, пожирающее всё сущее на своём пути, ибо нет пощады тем, кто попрал законы мироздания.

Сэр Элдридж Пим. «Королевство и Бегство от Нормандского Ига: Правдивая история Логрии для юных умов». Издание десятое, исправленное. Сильверкрофт: издательство «Кемден и сыновья», 1701 г.