|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Гарри трансгрессировал в Нору. Едва коснувшись земли, он быстрыми шагами пересек двор, мельком заметив на огороде знакомые признаки очередного нашествия садовых гномов, и вошёл в шумную кухню. Его встретила какофония звуков — перекрывающие друг друга голоса и назойливый ритм современной мелодии, которая была откровенно чужеродной в уютной Норе, где она прыгала по комнате, как незваный гость на семейном чаепитии.
— Гарри, мальчик мой! — воскликнула миссис Уизли и с распростёртыми объятиями двинулась ему навстречу. — Ну, как ты? Готов к празднику? — Она крепко обняла его и тут же, вернулась к хозяйственным делам. — Так, все в сборе! Давайте рассаживаться. Рон, милый, поднимись, позови Джинни. Чарли, сделай эту музыку тише. Проходите все в гостиную, не толпитесь, рассаживайтесь, рассаживайтесь! — командовала она, обращаясь ко всем собравшимся.
Гарри, успев по пути обняться с Джорджем, пересёк кухню и вошёл в гостиную. На диване, в свете масляных ламп, рядом с Биллом и Флёр сидели мистер и миссис Грейнджер — элегантные, но чуть отрешённые после дороги. Но едва Гарри сделал шаг в их сторону, как его охватила пара рук размером с ветвистое дерево.
— Гарри! Вот это радость-то! — прогремел над самым его ухом Хагрид, и исполинские руки сжали его в объятиях так, что у того хрустнули рёбра.
— Мы вроде… сегодня утром… уже виделись… — с хрипом выдавил он.
— Утром — оно утром и есть! — раскатисто рассмеялся великан, ослабив хватку. — А вечер — дело отдельное!
— Так, все нашли свои места? — окинув накрытый стол хозяйским взглядом, суетливо спросила миссис Уизли, глядя на то, как гости заполняли комнату. Затем она обернулась к двери и крикнула:
— Рон! Джинни! Куда вы пропали?
В дверях гостиной появился растерянный и бледный Рон. В руке он держал конверт. На нём аккуратным, слегка наклонённым хорошо узнаваемым почерком Джинни было выведено: «Для Гарри».
Все повернулись к остолбеневшему Рону.
— Джинни исчезла…
Мистер Уизли, который в этот момент подносил ко рту бокал с тыквенным соком, замер. Джордж, сидевший рядом с Гарри, перестал жевать и медленно повернул голову к Рону. Хагрид, чья огромная фигура занимала половину дивана, застыл с огромным куском пирога, так и не донеся его до рта. Флёр тихо ахнула, а Чарли, который только что о чём-то рассказывал Перси, замолчал на полуслове. Миссис Грейнджер и мистер Грейнджер, родители Гермионы, не до конца понимали происходящее. Но они увидели, как побледнело лицо их дочери, и поняли: случилось нечто ужасное.
— Что значит — исчезла? — голос миссис Уизли взлетел на октаву выше обычного. — Как это — исчезла?
— Её нет в комнате, мам, — нервно сказал Рон. — Я обыскал весь дом. От чердака до подвала. Её вещи… чемодан, мантии, учебники… всё на месте.
— Может, она вышла… — начал мистер Уизли, но сам не поверил своим словам. — …В сад…
— Пап, — Рон резко мотнул головой, — Она не стала бы писать письмо, если б вышла подышать. Оно лежало на её подушке.
Он показал конверт, где аккуратным, чуть наклонённым почерком Джинни было выведено: «Для Гарри».
— Оно тебе, — сказал Рон отрывисто, протягивая конверт.
Гарри не двинулся с места. Он смотрел на конверт, на своё имя, написанное рукой Джинни, и не мог заставить себя встать. В его голове появилась глупая, детская мысль: если он не возьмёт письмо, то ничего и не случится. Джинни сейчас войдёт в дверь, сядет рядом на диван, положит голову ему на плечо и скажет: «Это шутка, Гарри, прости. Я просто хотела посмотреть на твоё лицо». Но Джинни не входила.
— Ты должен прочитать, — сказала Гермиона, сидевшая рядом, и тронула Гарри за руку.
Гарри поднялся, взял конверт у Рона, повертел его в руках, разглядывая со всех сторон.
— Гарри, — сказала миссис Уизли, явно еле сдерживая себя. — Прочти вслух. Мы должны знать…
— Миссис Уизли, — сказал он, медленно обдумывая каждое слово, — позвольте мне прочитать его сначала самому. Потом… потом я обязательно всё расскажу вам.
— Гарри, это моя дочь…
— Молли, — мистер Уизли подошёл к жене и обнял её, — дай ему прочитать.
Миссис Уизли смотрела на Гарри несколько секунд. В её глазах боролись тревога и доверие. Доверие победило.
— Хорошо, Гарри, — сказала она. — Иди.
— Мы подождём, — понимающе сказал мистер Уизли, хотя в его взгляде читалась отцовская тревога.
Гарри кивнул, обогнул стул, на котором замер Джордж и быстрым шагом, пройдя через кухню, вышел на крыльцо.
Вечер становился прохладным. Луна ещё не поднялась, но небо на востоке уже потемнело. Где-то вдалеке ухнул филин — один раз, второй, и замолк. Прислонившись к перилам, Гарри разорвал конверт. На ладонь выпало два листа — один предназначался ему, а на втором было написано «маме и папе». Положив родительское письмо в карман, он развернул своё и начал читать.
Гарри.
Прости, что не попрощалась. Я не смогла бы.
Мне было десять лет, когда я впервые увидела тебя на платформе 9 и ¾. Я была худой, некрасивой девчонкой с вечно растрёпанными волосами. Ты прошёл мимо тогда, даже не взглянув на меня. Потом мама сказала: «Это Гарри Поттер», и мой мир перевернулся.
Все эти годы я любила тебя. Сначала — как девочка любит героя из сказки. Героя, который спас меня, который всегда боролся против Тёмного Лорда, против несправедливости, против самой тьмы, которая хотела поглотить наш мир. Того, кто всегда был рядом. Я думала, что мы будем вместе, что поженимся. Что у нас будут дети — с твоими зелёными глазами и моими рыжими волосами.
Но после победы что-то изменилось. Смерть Фреда, Тонкс, Люпина, Грозного глаза… Ты и я стали другими. А может быть… я просто выросла.
Знаешь, Гарри, я всегда была младшей. Младшей сестрой шестерых братьев, которые вечно меня защищали. Девочкой, которую нужно было спасать. И ты… ты тоже хотел меня защищать. Ты смотрел на меня как на хрупкую вещь, но я не хрупкая.
Я прошла через битву. Я видела смерть, и я выжила. Я стала сильной. Но ты этого не замечал. Ты видел только ту девочку из подземелья, ту, что плакала на похоронах брата. Ту, что нуждалась в твоей защите, а я хотела быть равной. Хотела, чтобы ты смотрел на меня как на ту, кто может стоять рядом, а не за спиной.
И вот тогда, когда вы с Роном и Гермионой начали шептаться, замолкая при моём появлении, я встретила человека, который объяснил мне, что любовь — это не только защита. Любовь — это когда двое идут рядом, плечом к плечу, и никто никого не спасает, потому что оба достаточно сильны, чтобы спасти себя сами.
Мы много разговаривали, и я поняла, что моя любовь к тебе — это любовь сестры или друга. Нежная и спокойная. А настоящая любовь — это когда сердце бьётся быстрее от одного взгляда, когда ты теряешь дар речи, когда мир сужается до одного человека, и ты готова идти за ним куда угодно. Я всегда это знала, но никогда не чувствовала.
Я не говорю, что не люблю тебя, Гарри. Я люблю. Всегда буду любить. Но это другая любовь.
Я ухожу, чтобы разобраться в себе. Чтобы понять, кто я и чего хочу. Не ищи меня, пожалуйста. Если ты меня найдёшь, я вернусь — но вернусь прежней, а я не хочу быть прежней.
Когда придёт время — я сама найду тебя. Обещаю.
Прости. Прощай. И спасибо за всё.
Джинни.
Несколько секунд он стоял неподвижно, глядя в темноту сада. На горизонте взошла бледная, холодная луна. Где-то в кустах возился гном — Гарри слышал шорох листьев. Сложив письмо и спрятав его в карман джинсов, он глубоко вздохнул.
Дверь скрипнула, и Гарри, шагнув через порог, вернулся в гостиную. В гостиной было тихо. Слишком тихо для дома, где ещё полчаса назад гремели тарелки, звенели бокалы и, перекрывая друг друга, спорили о квиддиче, о новых мётлах, о том, стоило ли Артуру Уизли покупать тот самый «заглушитель» для магловских автомобилей, о котором он рассказывал уже в двадцатый раз. Все сидели на своих местах. Еда на столах остыла — никто так и не притронулся к ней. Миссис Уизли поднялась первой. Сцепив пальцы перед собой, она с надеждой, смешанной со страхом, посмотрела на Гарри.
— Садись, Гарри, — сказала она спокойно, указывая на стул рядом с собой. — Рассказывай.
Он сел, вытащил из кармана маленький сложенный треугольником листок и протянул его миссис Уизли.
— Джинни написала вам, — сказал он. — Прочтите.
Мистер Уизли подошёл к жене и обнял её за плечи. Вместе они развернули сложенный лист, и Молли прочитала его вслух.
Дорогие мама и папа.
Не пугайтесь. Со мной всё в порядке. Просто я должна была уйти именно так — тихо, без прощаний, иначе вы бы меня не отпустили.
Я закончила школу. Война закончилась. И теперь я хочу понять, кто я есть на самом деле.
Я ухожу путешествовать. Не знаю, сколько это продлится — может быть, несколько месяцев, может быть, чуть дольше. Хочу увидеть мир, который мы спасали, и в котором я ничего не видела, кроме Хогвартса и Норы.
Не ищите меня, пожалуйста. Я буду писать. Не часто, но буду. И когда придёт время — я вернусь сама.
Вы дали мне всё: любовь, защиту, веру в себя. Теперь я должна сделать этот шаг сама.
Не плачьте, я люблю вас. Очень сильно.
Ваша Джинни.
Гарри видел, как менялись лица родителей. Как миссис Уизли сначала замерла, потом медленно выдохнула — словно отпустила что-то, что сжимало грудь. Как мистер Уизли провёл большим пальцем по тыльной стороне её ладони, успокаивая жену и успокаиваясь сам. Никто в комнате не произнёс ни слова. Даже Джордж, который обычно не умел молчать, сидел, глядя в стену, и не двигался.
— Она хочет путешествовать, — сказала миссис Уизли. Не спросила — утвердила. — Хочет стать самостоятельной.
— И просит не искать её, — добавил мистер Уизли, сев рядом с женой, он взял её за руку.
— Дура, — сказал Джордж беззлобно. — Могла бы сказать нам это открыто. Мы бы поняли.
— Поняли бы? — с сомнением переспросил Перси. — Ты бы понял, если бы Джинни сказала: «Джордж, я ухожу, не ищи меня»?
Джордж промолчал. Отодвинув стул, он встал, прошёл к окну, остановился, посмотрел в наступающие сумерки, потом вернулся и снова сел.
— Она боялась, что мы остановим её, — тихо сказала Флёр. — Что мы начнём уговаривать, спорить, защищать. Она хотела уйти сама. По-своему.
— И правильно сделала, — неожиданно сказал Чарли.
Все повернулись к нему.
— Если бы она сказала нам, мы бы действительно начали её отговаривать. Я бы первым начал. А она… она не ребёнок. Взрослая уже. Имеет право на свои ошибки.
— На свои ’гешения, — поправила Флёр. — Не ошибки, ’гешения.
— Какая разница, — сказал Чарли, махнув рукой.
Миссис Уизли всё ещё держала записку в руках. Она перечитала её второй раз, потом третий, словно надеялась найти между строк что-то, чего не увидела в первый.
— Джинни обещает писать, — сказала она. Глубоко вздохнула. — И вернуться.
— Значит, вернётся, — твёрдо сказал мистер Уизли. — Джинни всегда держит слово.
Он обнял жену и прижал её к себе. Миссис Уизли уткнулась лицом ему в плечо, дав себе минуту, чтобы принять то, что изменить было нельзя.
— Мам, — Рон подошёл и встал рядом. — Ты как?
— Я… — она подняла голову, посмотрела на сына. — Я не знаю… Горжусь? Боюсь? Злюсь? — Она покачала головой. — Наверное, всё сразу.
— Это нормально, — сказал Билл. — Мы все это чувствуем.
— Кроме меня, — буркнул Хагрид, который до сих пор сидел на диване, сжимая в своих огромных ручищах кружку с давно остывшим чаем. — Я только злюсь. Как можно было уйти одной, в ночь, без защиты?
— С ней ничего не случится, — сказал Гарри. — Джинни сильная, она справится.
— Откуда ты знаешь? — спросил Хагрид.
— Знаю, — ответил Гарри. — Она сильнее, чем мы думаем.
Хагрид хотел что-то сказать, но замолчал. По его лицу пробежало что-то — то ли обида, то ли нежелание спорить.
— А что в твоём письме? — спросил Перси.
Гарри посмотрел на него, потом на миссис Уизли, на мистера Уизли. На Рона. На Гермиону. На всех них…
— Личное, — ответил он. — То, что она хотела сказать только мне.
— И ты не расскажешь? — спросил Джордж.
— Не сейчас… — ответил Гарри. — Это не прибавит ясности, где она может быть.
— Ладно, — сказал Джордж. — Твоё право.
Он поднялся, потянулся, и прошёлся по комнате, задев плечом дверной косяк.
— Надо подышать свежим воздухом, — сказал он. — Пойду, выйду на крыльцо, может, кто-то хочет составить компанию?
— Я с тобой, — сказал Чарли.
Братья вышли, дверь за ними закрылась, и в гостиной стало тише. Билл и Флёр переглянулись.
— Мы, наверное, пойдём, — сказал Билл. — Флёр устала.
— Не выдумывай, — ответила Флёр, но встала. — Хо’гошо, пойдём, но только потому, что тебе действительно нужно отдохнуть.
Они вышли следом. Перси задержался, посмотрел на родителей, на Гарри, на Гермиону, открыл рот, словно хотел что-то сказать, но передумал, кивнул и тоже вышел.
— Я, пожалуй, тоже пойду, — сказал Хагрид, поднимаясь. Диван под ним облегчённо скрипнул. — Пойду, проверю Клыка. Он, небось, без меня скучает.
— Хагрид, — окликнул его Гарри. — Ты как?
— Нормально, — ответил великан, останавливаясь у двери. Он опустил свою огромную ладонь на плечо Гарри. — Я это… привык. Эх-эх… Только…вот… — Он помолчал, глядя в сторону, на пустой дверной проём, где только что вышли Чарли и Джордж. — Ты, Гарри, присмотри за ними… За всеми.
— Присмотрю, — пообещал Гарри, потирая плечо, когда Хагрид убрал руку.
Хагрид кивнул и вышел, пригнувшись в дверях.
— Гарри, — сказала миссис Уизли. — Ты не всё нам рассказал. Я чувствую.
Она смотрела на него тем материнским взглядом, который видит насквозь. Гарри выдержал его.
— Вы правы, — сказал он. — Не всё. Но то, что я не сказал, — это личное.
Миссис Уизли и мистер Уизли переглянулись. Она взяла мужа за руку.
— Хорошо, — сказала она. — Я доверяю тебе, Гарри. Но если Джинни понадобится помощь…
— Я сделаю всё, что смогу, — сказал Гарри. — Клянусь.
— Простите, что наш вечер так… вот… — начал мистер Уизли, поворачиваясь к родителям Гермионы, которые всё это время сидели тихо, стараясь не мешать.
— Не извиняйтесь, — перебил его мистер Грейнджер. — Мы понимаем, и переживаем за всех вас.
— Мы останемся, если нужно, — добавила миссис Грейнджер. — Не хотим оставлять вас одних.
— Спасибо, — сказала миссис Уизли, глубоко вздохнув. — Мы справимся.
— Гермиона… — начала миссис Грейнджер, вставая со стула.
— Папа, мама, я останусь здесь сегодня, — сказала она. — Если вы не против.
— Конечно, не против, доченька, — ответил мистер Грейнджер. — Мы сами доедем.
Гермиона обняла родителей. Миссис Грейнджер задержав её в объятиях, погладила по спине.
— Ты присматривай за ними, — шепнула она дочери на ухо. — И за собой.
— Присмотрю, — ответила Гермиона, поцеловав мать в щёку.
— Я вызову вам такси, — сказал мистер Уизли, доставая волшебную палочку. — Магловское. Оно довезёт вас до дома.
Мистер Уизли вышел на крыльцо с волшебной палочкой в руке. Сумерки уже опустились на Нору, луна висела над садом, серебря деревья и кусты крыжовника. Где-то вдалеке не переставая ухал филин — теперь он ухал где-то слева, ближе к лесу.
— Эксплорито локатор! — тихо произнёс мистер Уизли, описав палочкой круг в воздухе. Свет, рассыпавшись на множество мелких искр, заметался, словно ища что-то, а затем сложился в слова: «Ближайшее такси, через семь минут».
— Семь минут, — сказал мистер Уизли, пряча палочку. — Успеем попрощаться.
На крыльце тем временем собрались почти все. Хагрид стоя в стороне, переминался с ноги на ногу. Джордж, Чарли и Перси переговаривались вполголоса, и Перси всё время поправлял очки, хотя они не съезжали. Билл держал Флёр за руку, а она, прижавшись к нему, куталась в лёгкую накидку.
— Слышу! — сказал мистер Уизли, приставив ладонь к уху.
Вдалеке послышался гул мотора. Он нарастал, и вскоре из-за поворота вынырнул старенький «Остин» с шашечками на боках. Подпрыгивая на ухабах, он приближался к Норе.
Машина остановилась у калитки и водитель — пожилой мужчина с усами, в кепке и очках — высунулся из окна.
— Вызывали?
— Да, — сказал мистер Уизли, подходя к нему. — Нам нужно доставить троих в Лондон.
— Троих — так троих, — пробормотал водитель. — Садитесь.
Он открыл дверцу и, увидев Хагрида, замер. Рот его приоткрылся, усы дёрнулись.
— Этот… этот в машину не влезет, — сказал водитель, с сомнением оглядывая великана.
— Влезет, — уверенно сказал Хагрид, подходя к машине. — Я умею.
Открыв заднюю дверцу, он, кряхтя, начал в неё втискиваться.
— Осторожно! — закричал водитель. — У меня подвеска!
— Всё нормально, — прогудел Хагрид, втягивая внутрь вторую ногу. — Я легче, чем кажусь.
Он сел… и машина просела так низко, что её днище едва не коснулось земли.
Водитель смотрел на это чудо с открытым ртом. Мистер Уизли поспешно открыл переднюю дверцу и помог миссис Грейнджер сесть в машину.
— Спасибо вам за всё, — сказал он. — И ещё раз простите за этот вечер.
— Не извиняйтесь, — ответил мистер Грейнджер, забираясь на заднее сиденье рядом с Хагридом. Тот занимал так много места, что Грейнджеру пришлось сесть боком, прижавшись к двери. — Мы понимаем.
— Трогай, — сказал мистер Уизли водителю.
— А этот… — водитель указал на Хагрида. — Он точно не раздавит мою машину?
— Точно, — заверил его мистер Уизли. — Он очень аккуратный.
Хагрид для убедительности кивнул, и машина просела ещё на пару дюймов. Водитель перекрестился, тяжело вздохнул, включил передачу, и «Остин», чихая и подпрыгивая, покатил по просёлочной дороге. Из выхлопной трубы повалил густой чёрный дым — двигатель работал на пределе.
— Довезёт, — сказал мистер Уизли, когда машина скрылась за поворотом и её надсадный гул затих. — Должен довезти.
— Нам тоже пора, — сказал Билл, поворачиваясь к Флёр. — Трансгрессируем?
— Да, — согласилась она. — Устала.
Они попрощались с миссис Уизли и мистером Уизли, обняли Рона и Гермиону, Гарри. Флёр поцеловала миссис Уизли в обе щёки, и та слабо улыбнулась.
— Берегите себя, — сказал Билл Рону. — И не делайте глупостей.
— Каких? — спросил Рон.
— Которые мы делали в вашем возрасте, — улыбнулся Билл. — Всех сразу.
Он взял Флёр за руку, и они с тихим хлопком исчезли.
— Я, наверное, тоже, — сказал Чарли. — Джордж, ты со мной?
— Ага, — кивнул Джордж.
Он подошёл к матери и обнял её. Миссис Уизли часто и тяжело вздыхая прижалась к нему.
— Не переживай, мам. Всё будет хорошо.
— Откуда ты знаешь? — спросила миссис Уизли, не отпуская сына.
— Потому что хуже уже было, — ответил Джордж. — А мы выжили.
Он поцеловал её в щёку, пожал руку отцу, и они с Чарли трансгрессировали.
— Пап, — сказал Перси, когда миссис Уизли ушла в дом. — Ты уверен, что не нужно… ну, заявить куда-нибудь? В Министерство…
— Что заявить? — спросил мистер Уизли. — Что моя совершеннолетняя дочь ушла путешествовать? Это не преступление, Перси.
— Но она могла…
— Она могла много чего, — перебил его мистер Уизли. — Но она выбрала это, и мы должны уважать её выбор.
— Хорошо, — сказал он. — тогда я к себе.
— Теперь мы, — сказал Рон, поворачиваясь к Гарри и Гермионе. — Поможем маме убраться и — наверх. Нужно поговорить.
Они вернулись в дом. Миссис Уизли уже приступила к уборке. Тарелки летали по комнате, сами собой мылись и выстраивались в сушилке, чашки и ложки звенели. Щётка двигалась по столу, собирая крошки.
— Не надо мне помогать, — сказала миссис Уизли, не оборачиваясь. — Я сама, идите отдыхайте.
— Мам, — начал Рон.
— Рональд, — она повернулась и посмотрела на него не допускавшим возражений взглядом, который даже спустя годы действовал безотказно. — Я сказала — идите. Я справлюсь.
Рон спорить не стал, мама была не в себя, лучше отступить.
— Тогда мы наверх, — сказал он. — Если что — зови.
— Обязательно, — ответила миссис Уизли. Она снова повернулась к столу, и Гарри увидел, как она вытирает щёку.
Поднявшись в комнату Рона, Гарри плотно закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной. Здесь всё было по-прежнему: плакаты с «Пушками Педдл» на стенах, груда вещей на стуле и даже старые кроссовки Рона, которые валялись под кроватью в том же положении, что и год назад. Гермиона села на край кровати, обхватив себя руками. Рон достал из кармана маленькую бархатную коробочку и положил её на стол.
— Она оставила это, — сказал он, открывая крышку.
На бархатном ложе лежало золотое кольцо с рубином — кольцо Лиги. Взяв его в руку, Гарри с удивлением заметил, что оно оказалось тяжелее, чем он предполагал. Подержав его на ладони и ощутив в холодном металле спящую магию, он положил кольцо обратно.
— Она не хотела, чтобы мы её нашли, — сказала Гермиона. — Иначе бы не оставила.
— Или тот, кто увёл её, не хотел, чтобы мы её нашли, — проговорил Гарри, доставая письмо от Джинни и кладя его на стол рядом с кольцом. — Читайте.
Гермиона взяла лист, прочла, передала Рону. Рон читал долго. Потом положил письмо на стол.
— Она не просто ушла, — сказал Гарри. Он стоял у стены, всё так же прижимаясь к двери. — Её увели. Она думает, что это её выбор, но это не так. Кто-то вложил ей это в голову. Кто-то сказал ей эти слова. Кто-то убедил, что она меня не любит… Вопрос — кто?
Он тяжело вздохнул и опустился на стул, стоявший у письменного стола.
— Что будем делать? — спросил Рон, опускаясь на край кровати рядом с Гермионой, беря её за руку.
Гарри посмотрел на кольцо. Потом на письмо, а потом на Рона и Гермиону.
— Искать.
— Гарри, прости меня, — осторожно начала Гермиона, — но, если она ушла добровольно, может, ей действительно нужно время? Может, мы нарушим её волю, если начнём искать?
— Пусть она объяснит мне это глаза в глаза, — отрезал Гарри. — А не через это письмо, от которого у меня разрывается сердце.
Гермиона выразительно посмотрела на Гарри, желая что-то сказать, но передумала. Было слышно, как внизу, в гостиной, миссис Уизли гремела посудой. Встав с кровати и положив руку на плечо друга, Рон открыл было рот, но Гарри вздрогнул: кольцо на его пальце завибрировало. Три коротких удара. В комнате раздался тихий голос профессора Фелла.
— Гарри, ты меня слышишь?
— Да, профессор.
— Тебе удобно говорить сейчас?
— Да, профессор.
— Рон, Гермиона…
— Мы здесь, — ответила Гермиона, глядя в потолок.
— А Джинни?
— Джинни с нами нет, — ответил Гарри.
— …Нам необходимо встретиться.
— Прямо сейчас?
— Да, Гарри, прямо сейчас. Это возможно?
— Да, но где? — Гарри посмотрел на Гермиону и Рона. Глаза Рона округлились.
— Здесь, в Хогвартсе, в кабинете директора. Кингсли и МакГонагалл уже ждут нас.
— А что случилось, профессор? — спросил Рон.
— Все вопросы потом.
— Я должен предупредить родителей, — сказал Рон. — Они могут нас искать.
— Хорошо… Вам пяти минут хватит?
— Наверное, да, — проговорил Рон.
— Через пять минут используйте моё кольцо. Всё. Жду.
Голос смолк. Кольцо перестало вибрировать. В комнате снова стало тихо.
— Пять минут, — сказал Гарри, поднимаясь со стула. — Рон, что скажем твоим маме и папе?
— Я что-нибудь придумаю, — сказал Рон, закрывая за собой дверь. Шаги застучали по лестнице — сначала громко, потом тише, наконец затихли.
Гарри посмотрел на Гермиону, та всё ещё задумчиво смотрела на кольцо.
— Ты уверен, что её увели? — спросила она, не поднимая глаз.
— А ты уверена, что нет? — Гарри скрестил руки на груди.
Гермиона посмотрела на него:
— Думаешь Уильям и Изольда?
— Да, — ответил Гарри. — Это его влияние. Не зря он Рону с первой секунды не понравился. Рон редко ошибается в таких вещах.
— Гарри, это субъективно. Доказательств нет.
— Да, Гермиона, доказательств нет. Их и не может быть. — Он сделал паузу. — Теперь я, наверное, понимаю, на что намекала Изольда, насмехаясь надо мной, когда заявила, что я ничего не знаю о любви.
Гермиона нахмурилась.
— Когда это было?
— Когда мы висели над стадионом. Перед тем как она применила «Хлист-Винд».
— Ты этого не рассказывал, — в голосе Гермионы прозвучал мягкий укор.
— Я не придал этому значения, мало ли что болтает девчонка?
— Девчонка? — Гермиона возмущённо приподняла бровь, и в её глазах зажёгся огонь.
— Я не хотел тебя обидеть. Я не о том, что…
— И я не о том, — перебила она его. — Гарри, всё, всё, что связано с Изольдой, имеет значение, пойми!
— Ладно, — сказал он. — Ты права. Как всегда права.
— Не, как всегда, но в этот раз — да.
Дверь открылась, и с тарелкой пирожков в руках вошёл взъерошенный Рон. Похоже, он успел перекусить на ходу.
— О чём вы тут? — спросил он, проходя в комнату.
— Об Изольде и Уильяме, — ответил Гарри, не вдаваясь в подробности. — Что ты сказал маме?
— Сказал, что профессор Фелл попросил срочно встретиться. — Рон поставил тарелку на стол и плюхнулся на кровать. — Что речь, наверное, пойдёт о России? Она ничего не спросила, сказала только, чтобы я поел нормально, а не тырил пирожки из буфета. Я сказал, что это для вас.
— Мама знает о России? — спросил Гарри. — Когда ты успел рассказать?
— Не я, папа рассказал ей ещё несколько дней назад, а ему Кингсли — чтобы он подготовил маму.
— Понятно, — сказал Гарри, беря с тарелки пирожок. — Тогда вызываем Фелла. Готовы?
— Да, — ответил Рон. — Так, что насчёт Изольды и Уильяма? Вы так и не объяснили.
— Потом, Рон, — ответила Гермиона, поднимаясь с кровати, беря Рона за руку. — Сейчас важно другое.
— Судя по вашим лицам, и по твоему голосу, Гарри, что-то произошло, — вместо приветствия сказал профессор Фелл, когда они, пройдя через портал, очутились в его кабинете. Он внимательно перевел взгляд с одного на другого, потом на третьего.
— Джинни исчезла, — ответил Гарри.
Он ждал реакции профессора — удивления, вопросов, может быть, потрясения, но Фелл только тяжело вздохнул.
— Пошли, — сказал он, поворачиваясь к выходу.
Летний Хогвартс был неузнаваем. Он напоминал пустой музей, который закрыли на реконструкцию, но в котором почему-то забыли выключить свет. Коридоры, где ещё недавно звенели голоса учеников, и хлопали двери классных кабинетов, застыли в глухой, давящей тишине. Ни одной живой души, только портреты, которые провожали их удивлёнными взглядами. Каждая дверь, каждая ниша, каждый поворот коридора, где обычно толпились ученики, были безмолвны.
Фелл вёл их в директорскую башню. Шаги гулко разносились под каменными сводами, и эхо, возвращаясь к ним с задержкой, создавало ощущение, что кто-то невидимый идёт следом. Где-то далеко монотонно капала вода.
От звука шагов на стенах стали просыпаться портреты. Сначала они любопытными взглядами провожали процессию, потом кто-то узнал Гарри.
— Мерлинова борода! — воскликнула толстая дама в розовом платье, когда они проходили мимо её портрета на третьем этаже. — Это же Гарри Поттер!
— И Рон Уизли! — подхватил рыцарь в блестящих доспехах. — И Гермиона Грейнджер! Рад видеть вас, мисс!
— А меня — нет?! — пробурчал Рон, проходя мимо рыцаря.
— Добрый день, сэр рыцарь, — улыбнулась Гермиона.
— Здравствуйте, — кивнул Гарри, доедая свой пирожок.
Портреты перешёптывались, кивали, махали им вслед. Какой-то старик с длинной седой бородой приложил руку к груди и поклонился. Пожилая ведьма в остроконечной шляпе прошептала что-то своей соседке, с бородавкой под правым глазом, и обе закивали, глядя им вслед.
Они поднимались медленно. Ступеньки были скользкими, перила под рукой — холодными. Гарри почувствовал, как Рон замедлил шаг, оглядываясь по сторонам.
— Странно так, — сказал он. — Никогда не видел школу такой.
— Идём, — ответил Гарри, не оборачиваясь.
Все остановились перед каменной горгульей, охранявшей вход в директорскую башню. Горгулья, как обычно, не подавая признаков жизни, сидела, сложив каменные крылья.
Фелл подошёл ближе и произнёс:
— Письмо, которое не ждут.
Горгулья дрогнула и, открывая проход, бесшумно отъехала в сторону. За ней была уходящая вверх узкая винтовая лестница.
— Проходите, — сказал Фелл и, пропустив ребят вперёд себя, последним ступил на первую ступеньку.
Лестница тотчас пришла в движение — поворачиваясь вокруг своей оси, она начала подниматься, и казалось, что башня закручивается в спираль.
Рон схватился за перила.
— Ненавижу эту лестницу, — пробормотал он. — Сколько раз я здесь был, и каждый раз кажется, что она вот-вот перевернётся.
— Она не перевернётся, — сказала Гермиона, хотя сама держалась за перила крепче обычного.
Лестница поднимала их всё выше и выше. Внизу остались коридоры, а здесь, в башенной тишине, было слышно только, как где-то глубоко внутри стен скрипят механизмы.
Наконец подъём закончился, лестница мягко замерла, и перед ними открылась тяжёлая дубовая дверь. Открыв её, все вошли в кабинет директора.
— Давайте сначала выслушаем ребят, а потом поговорим о том, ради чего мы собрались, — едва переступив порог, сказал профессор Фелл. Он прошёл в глубь кабинета и встал, прислонившись плечом к высокой каменной полке.
Кингсли, который до этого сидел в кресле у камина, поднялся навстречу.
— Что случилось? — тревожно спросил он, пожимая каждому руку.
— Джинни исчезла, — ответил Гарри.
За сегодняшний вечер он произносил эту фразу уже несколько раз, и каждый раз она давалась ему всё тяжелее.
— Когда? — спросила МакГонагалл, сидевшая за директорским столом.
— Как только мы прибыли в Нору, — сказала Гермиона, опускаясь в кресло.
— Есть какие-нибудь мысли? «Подозрения?» —спросил Кингсли, садясь в кресло напротив.
— Гарри считает, что это результат её обработки Уильямом и Изольдой, — проговорила Гермиона.
Гарри молчал. Он смотрел на то, как Кингсли потёр пальцами переносицу и обменялся взглядом с Феллом, как МакГонагалл тихо вздохнула.
— У нас для вас тоже есть новость, — сказал Кингсли, хлопнув ладонью по подлокотнику кресла. — Меч Гриффиндора исчез.
Друзья переглянулись так быстро, что их взгляды буквально столкнулись. Рон, ещё не до конца осознав новость, быстро спросил:
— А это что? — он указал на меч, который находился на видном месте за директорским столом.
— Это подделка, — ответила МакГонагалл.
— Директор, но как это возможно? — спросил Гарри.
МакГонагалл вышла из-за стола, подошла к портрету Дамблдора.
— Альбус, — сказала она, глядя в глаза старому волшебнику. — Расскажите всё, что вы видели.
Дамблдор сложил пальцы на животе, на секунду прикрыл глаза и заговорил своим обычным, чуть задумчивым голосом.
— Видите ли, Минерва… я дремал. Отдых, знаете ли, иногда бывает полезен даже портретам, так, что я позволяю себе эту маленькую слабость. Но когда в открытое окно, с лужайки, приглушённо стала доноситься ваша речь, которая, кстати говоря, меня очень тронула, — он улыбнулся, — дверь открылась. В проёме никого не было, — пустота. Понимаете, пустота иногда бывает красноречивее самого громкого крика.
Я захотел поднять тревогу. Вы же знаете, Минерва, как портреты умеют кричать — иногда, признаюсь, даже слишком громко для этих старых рам. Я открыл рот… но не услышал себя. Кто-то наложил заклятие мне на губы, на горло. Я пытался вытолкнуть звук — и не мог. Портреты рядом со мной — я видел их краем глаза — тоже открывали рты и тоже беззвучно. Мы молчали все, как рыбы на прилавке у Розмерты. Должен признать, зрелище было почти комичным, если бы не обстоятельства…
Дамблдор замолчал, как бы смакуя воспоминания, а когда вновь заговорил, в его голосе проступила странная, почти восхищённая интонация — как у коллекционера, который нашёл редчайший экземпляр тёмного искусства.
— А потом пришла тьма. Не та тьма, когда гаснут свечи, другая. Густая, живая. Она не наступила — она вытеснила свет, словно кто-то налил в комнату чернил. Я перестал видеть соседей, свою раму, свою руку, даже кончик собственного носа. Всё исчезло.
Он помолчал несколько секунд, глядя на собравшихся поверх очков.
— И я услышал шаги. Я считал их. Один. Два. Три. Четыре. Они остановились — там, где лежал меч. Потом… шёпот. Слов я не разобрал, но интонацию — да. Это была просьба, а не приказ. Человек разговаривал с мечом.
Дамблдор снова замолчал.
— Потом тьма ушла. Так же внезапно, как и пришла. Свечи зажглись сами собой, немота отпустила меня, и я услышал, как кашляет Финеас. Бедняга всё ещё жалуется на першение в горле. В кабинете никого. Ни вора, ни тени. Только мы — старые дураки в рамах, которые ничего не видели.
МакГонагалл сжала губы.
— Альбус… — начала она.
Но Дамблдор уже смотрел куда-то в сторону окна — на лужайку.
— Знаете, я прожил длинную жизнь, видел тёмную магию, видел подвиги, видел смерть. Но чтобы кто-то вошёл в кабинет директора Хогвартса, заставил замолчать всех бывших директоров — а мы, надо признать, народ болтливый, — укутал комнату в такую тьму, которую сам Мрак не придумал бы лучше, забрал меч и исчез… — он усмехнулся. — Честно говоря, я даже немного завидую этому незнакомцу.
Дамблдор откинулся в кресле:
— Ищите среди своих, Минерва, своих. Потому что чужой так не сделал бы, чужой оставил бы след, а этот… этот поговорил с мечом, как старый друг, и ушёл.
Когда Дамблдор закончил рассказ, заговорил профессор Фелл.
— Обратите внимание на следующее, — сказал он, словно читал лекцию студентам. — Первое. Прощальный вечер начался ровно в девять. Примерно в это время в кабинет вошёл вор. Все ученики и профессора были на лужайке. Значит, наш вор — не из тех, кто учился в Хогвартсе в этом году, но тот, кто хорошо знает замок. Он вошёл не через главные ворота, а появился прямо в замке, следовательно, это мог быть только портал. Портал внутри Хогвартса может открыть только тот, кто здесь находится, кто знает магию замка. У нашего вора есть сообщник.
— Второе. Пройдя через портал, вор оказался в коридоре. Его могли увидеть портреты, привидения, но его никто не видел. Я проверил. Значит, он либо надел плащ-невидимку, либо наложил на себя Дезиллюминационное заклинание. Одно требует подготовки, другое мастерства.
— Третье. Горгулья впустила его. Значит, он назвал правильный пароль, а пароль, как мы знаем, меняют каждую неделю. Его знают только директор и трое доверенных лиц. — Фелл посмотрел на МакГонагалл. — Сообщник, Минерва, — кто-то из вашего ближнего круга.
МакГонагалл ничего не ответила, только сжала губы.
— Четвёртое. Войдя в кабинет, вор действовал быстро. Дамблдор почувствовал заклятие немоты сразу же. Все портреты лишились голоса. А потом — тьма. Не простая тьма, когда гаснут свечи, а сильнейшая магия Тьмы. Не каждый тёмный маг на такое способен.
— Пятое. Самое важное. Меч Гриффиндора нельзя украсть, его можно только получить. Артефакт гоблинской работы не признаёт насилия, он является только истинному гриффиндорцу — тому, кто проявил храбрость в час нужды.
Фелл помолчал.
— Наш вор, кем бы он ни был, заслужил меч. Он говорил с ним. Дамблдор не слышал слов, но слышал голос. Это была просьба, и меч подчинился. Не потому, что вор силён, а потому, что он — настоящий гриффиндорец.
— Шестое. Забрав меч, вор не стал задерживаться. Он вернулся туда, откуда пришёл, к порталу и исчез. Итак: нам наверняка известно, что похитителей как минимум было двое и что один из них возможно грифиндорец. Прощальный вечер начался в 9 часов, примерно в это время в кабинет вошел вор. Все ученики и профессора были в это время на лужайке. Вор может быть кто угодно.
Фелл замолчал, прошёл к свободному креслу, сел и продолжил:
— Дальше. Я согласен с Гарри, Джинни обработали и единственные, кто это могли сделать, — Уильям и Изольда. Слишком тесно они общались в последнее время.
Гарри удивлённо поднял бровь.
— Да, Гарри, — сказал Фелл. — Я замечал, как часто они пропадали в библиотеке втроём. Рон, ты же играешь в шахматы, знаешь, что такое цугцванг?
— Ну да… — замешкался Рон. — Это когда любой ход противника ухудшает его положение… А причём тут цугцванг?
— Архитектор зла — назовём его так, — продолжил Фелл. — Намеренно завёл вас в Логрию, чтобы вы услышали пророчество. «Доколе не узрят они Змея в Личине Агнца, любой их шаг — это молот, что бьёт по основам мира». Так вот, если говорить на языке шахмат — мы играем чёрными, и любой наш ход бьёт по основам мира. Любой ход ведёт к мату.
— Так что же? Сидеть и ничего не делать? — возмутился Гарри.
— Джинни исчезла! — поддержал его Рон. — Меч пропал!
— Я не говорю — ничего не делать, — продолжил Фелл, движением руки призвав их успокоиться, — Цугцванг бывает позиционным, когда вынужденный ход ухудшает положение, но… он ещё не приносит потерь. Поэтому поисками меча, вора и Джинни займутся мракоборцы. А вы… вы завтра же вечером улетаете в Россию.
— Завтра? — воскликнул Гарри.
— Улетаем? — переспросил Рон. — Это как?
Кингсли, до этого молчавший, наклонился к Рону.
— Официально. Летите магловским самолётом. Документы готовы. Пройдёте таможню, сядете в самолёт — и всё. Фрэнсис встретит вас на месте. Исчезновением меча и Джинни займутся мракоборцы Британии и США. Если это Уильям и Изольда — они их найдут.
— Я понимаю, что сейчас творится в ваших душах, — сказал Фелл. — Я не прошу вас успокоиться, а прошу вас сделать то, что нужно. Наш враг уже пошёл в атаку, и времени у нас мало, а мне нужно очень многому вас научить.
Кингсли увидел, с какой требовательностью Гермиона смотрит на него, и кивнул:
— Говори, Гермиона.
— Профессор МакГонагалл, профессор Фелл, министр. Раз это был гриффиндорец, то Распределяющая Шляпа должна была опознать его.
— Ты права, Гермиона, но Шляпа не опознала его, — ответила МакГонагалл. — Магия вошедшего была очень сильна. На неё, как и на портреты, было наложено заклинание молчания, и она, как и Дамблдор, слышала только шаги.
— Профессор, у меня ещё вопрос, — Гермиона не остановилась. — Если мы в цугцванге, значит, наша единственная стратегия — не делать ходов, так? Но мы вынуждены ходить. Джинни исчезла, меч пропал, враг атакует. Как отличить ход, который ухудшит положение, от хода, который может спасти?
Фелл и Кингсли переглянулись и одновременно улыбнулись, как будто репетировали. МакГонагалл одобрительно кивнула.
— Ты видишь суть, Гермиона, — сказал Фелл, ничуть не удивившись. —Откровенно говоря, меня это радует. Но на твой вопрос я могу ответить только одно: никак. Поэтому вы и улетаете в Россию раньше, чем кто-либо успеет сделать следующий ход. Насколько возможно нужно протянуть время.
* * *
Портал выбросил их обратно в комнату Рона. Секунд тридцать никто не нарушал тишину. Внизу, в гостиной, приглушённо звучали голоса миссис и мистера Уизли. Слов было не разобрать, только интонации — натянутые, усталые.
Рон опустился на край кровати и закрыл лицо руками. Гермиона, не говоря ни слова, села рядом.
— Ну и день, — сказал Рон в свои ладони.
Гарри не ответил. Подойдя к раскрытому окну, он выглянул в темноту. Луны не было видно, на небе появились облака, а где-то вдалеке всё ещё ухал филин, но уже реже, наверное, устал.
Рон убрал руки от лица.
— И что теперь? Джинни пропала. Меч пропал. А мы улетаем в Россию?
— Выходит, что так, — с горечью сказала Гермиона. — Фелл прав. Мы не можем кидаться куда попало. Это игра, Рон, и мы в ней фигуры.
— Я не фигура, — рубанул Рон. — Моя сестра пропала, и я имею право…
— Что? — Гарри резко обернулся. — Что ты имеешь право, Рон? Ринуться в погоню без плана? Схватить первого, кто покажется подозрительным? Мы не знаем, где она. Мы не знаем, кто её увёл. Мы не знаем, куда исчез меч. Мы ничего не знаем…
— И поэтому мы просто уедем? — Рон встал.
— Мы поедем туда, куда нас отправляют, — твёрдо сказал Гарри. — Потому что Фелл прав, потому что кто-то уже сделал ход, и, если мы дёрнемся просто так — проиграем.
— Гарри прав, — тихо сказала Гермиона. — Мы должны доверять тем, кто будет искать Джинни. Мракоборцы — не дураки.
— А если не найдут? — спросил Рон.
Гарри подошёл к нему и положил руку на плечо.
— Тогда мы вернёмся и найдём сами. Но сначала — Россия.
Рон посмотрел на него, потом на Гермиону. Та кивнула.
— Ладно, — сказал он, садясь обратно на кровать. — Ладно, но если они не найдут её…
— Найдут, — сказал Гарри. — Должны найти.
Он сам не знал, кому говорит эти слова — Рону или себе.
Гермиона взяла Рона за руку, тот не отнял.
— Завтра мы улетаем, — сказала она. — Давайте хотя бы сегодня постараемся уснуть.
— Я не усну, — буркнул Рон.
— Я тоже, — сказал Гарри.
— Я знаю, — вздохнула Гермиона. — Но попробовать можно. Рон, нужно рассказать о завтрашнем отъезде твоим маме и папе.
Она поднялась, Рон встал следом.
— Да… пойду скажу им, — сказал он, направляясь к двери.
Гарри остался у окна.
— Спокойной ночи, — сказала Гермиона.
— Спокойной ночи, — ответил Гарри.
Он слышал, как шаги Рона застучали вниз по лестнице, а Гермиона, помедлив секунду, свернула в сторону спальни Джинни. Потом стало тихо. Гарри стоял у окна и смотрел на вновь появившуюся луну, пока она не начала опускаться к горизонту.
* * *
Солнце только стало подниматься, когда Гарри открыл глаза. Лежа на боку, он смотрел на полосу утреннего света, которая пробивалась сквозь щель в шторах и ложилась на половицы жёлтым, ещё не тёплым пятном. В комнате Рона было серо и тихо. Он слышал, как внизу миссис Уизли, которая уже встала и, звеня посудой, переговаривалась сама с собой.
Рон спал, разметавшись на кровати. Одеяло сползло на пол, а рука его свесилась с края и пальцы касались половиц. Гермиона, наверное, ещё не проснулась — в комнате рядом было тихо.
Гарри сел, поёжился от утренней прохлады, натянул джинсы, джемпер и босиком вышел в коридор. Из кухни пахло беконом, тостами и свежезаваренным чаем — уютным, домашним запахом, который умела создавать только миссис Уизли. Он всегда удивлялся, как у неё получалось сделать так, чтобы этот запах проникал в каждую щель, даже в ванную на втором этаже.
Увидев Гарри, миссис Уизли улыбнулась, но улыбка вышла грустной. Она выглядела уставшей, как человек, который не спал всю ночь, потому что заснуть не получается.
— Садись, дорогой, ты первый.
Тарелка с яичницей и беконом появилась перед ним почти мгновенно — миссис Уизли даже не взмахнула палочкой, просто глянула, и еда сама перелетела с плиты. Кружка с чаем и горка тостов опустились следом.
— Рон ещё спит? — спросила миссис Уизли, не оборачиваясь.
— Да.
— И Гермиона?
— Не слышал.
Миссис Уизли медленно, задумчиво помешивала что-то на плите. Половник стукнул о край кастрюли, она вытерла руки о фартук и села напротив, глядя Гарри прямо в глаза. Этот взгляд не терпел лжи, так она смотрела, когда хотела услышать правду, даже если та была горькой.
— Гарри, — сказала она, положив ладони на колени, — Рон рассказал мне, что профессор Фелл будет учить вас в России тем знаниям, которые не даёт Хогвартс.
Гарри взял тост, но не откусил. Держа его в руке, он смотрел, как масло медленно таяло на тёплом хлебе.
— Насколько опасны эти знания? — спросила она. — Артур и Рон в один голос уверяют, что всё санкционировано министерством, но я хочу услышать от тебя.
Гарри положил тост на тарелку.
— Они не опасные, — сказал он. — Но они редкие и сильные, их не учат в Хогвартсе. Это то, что может пригодиться на следующих уровнях. Мы с Роном и Гермионой хотим стать мракоборцами, вы это знаете, а мракоборцу нужно знать больше, чем обычному волшебнику.
Миссис Уизли слушала, не перебивая.
— Фелл нас не подведёт, — добавил Гарри. — Он научит тому, что нужно, ничего лишнего... И, да, это правда, всё с разрешения министерства.
Она кивнула, но взгляд её не стал мягче.
— Хорошо. Это я поняла.
Где-то наверху скрипнула половица — проснулся кто-то из домочадцев.
— А теперь скажи мне другое, Гарри. Ты собираешься искать Джинни?
Гарри опустил глаза. Посмотрел на свою тарелку, на остывающую яичницу, на чай и поднял голову.
— Если в ближайшее время от неё не будет вестей, — сказал он аккуратно, подбирая слова, — мы её будем искать все вместе. Рон, Гермиона и я. Мы не бросим её, — добавил он твёрже, глядя ей прямо в глаза.
Миссис Уизли долго смотрела на него, затем перевела взгляд на окно — за стеклом всё ещё было серо, но где-то на востоке небо уже было розовым. Вздохнув, она медленно поднялась со стула, подошла к нему и обняла. Вздохнула ещё раз, провела ладонью по его волосам.
— Ладно, — сказала она. — Ладно…
Вернувшись к плите, взяла половник и снова принялась помешивать что-то в кастрюле. Половник снова успокаивающе застучал о стенки.
— Гермиона сегодня к родителям поедет, — сказала она. — Скажет, что отъезд переносится. Будет нелёгкий разговор, бедная девочка, бедные родители.
— Она справится, — сказал Гарри.
Миссис Уизли ничего не ответила.
Через час за столом сидели все. Рон, ещё сонный, ковырял ложкой кашу. Гермиона, уже собранная к отъезду, пила чай маленькими глотками. Мистер Уизли, развернув «Ежедневный пророк», читал заголовки.
— «Тайны подземелья Хогвартса: новые факты о забытых ходах», — пробормотал он. — «Кто стоит за исчезновением памятной таблички на Ноктюрн-аллеи?», «Маглы и небо: добровольное падение», «Джеймс Стоун и наследство древнего рода: скандал в Министерстве»…
— Гермиона, ты трансгрессируешь прямо сейчас? — спросил Рон, проглотив последнюю ложку каши.
— Да. Мама и папа думают, что мы уезжаем только через две недели. Придётся объяснить.
— Они поймут, — сказал Гарри.
— Поймут, — согласилась Гермиона. — Но сначала расстроятся. Мама уже запланировала небольшое совместное путешествие в Мадрид.
Она допила чай, встала, обошла стол и чмокнула миссис Уизли в щёку.
— Буду к обеду.
— Мы тебя накормим, — заверила та.
Гермиона вышла в коридор, и через секунду в доме раздался тихий хлопок трансгрессии.
— Ну вот… — многозначительно сказал Рон.
Он взял кусок тоста и принялся намазывать его маслом.
— Рональд, не говори с набитым ртом, — машинально заметила миссис Уизли.
— Я еще даже куска не откусил, — возмутился Рон.
— Всё равно не говори, — высказала ему серьёзно миссис Уизли.
Рон закатил глаза и глубоко вздохнул.
Мистер Уизли вдруг хмыкнул, поправил очки и громко объявил:
— Успокойтесь, слушайте, вот тут пишут… «Маглы и небо: добровольное падение».
Он откашлялся и начал с выражением читать:
— «Очевидцы, находившиеся на борту рейса Лондон — Париж, стали свидетелями леденящего душу зрелища. Как из пролетающего мимо самолёта, командир корабля выкинул пассажиров, у которых, видимо, не было билетов, дающих право на полёт. Те, не имея никаких видимых средств спасения, камнем полетели вниз. Пассажиры у иллюминаторов вскрикивали, женщины закрывали лица ладонями, дети плакали. Вот так один из очевидцев, мистер Говард Бриггс из Манчестера, поделился своими впечатлениями: «Я думал, мы все сейчас погибнем. Я видел, как эти люди падают, и молился, чтобы их падение прекратилось. Это было худшее, что я когда-либо видел в своей жизни»».
Мистер Уизли быстро перевернул страницу.
— Однако, — продолжил он, — в самый последний момент над падающими фигурами раскрылись огромные купола из белой и синей ткани — парашюты, как их называют маглы. Пассажиры, ещё не отошедшие от шока, смотрели, как смельчаки плавно опускаются на землю, и, по словам очевидцев, «не могли поверить своим глазам». Одна пожилая леди упала в обморок, другой пассажир попытался открыть аварийный выход, крича, что «это конец света».
Мистер Уизли поднял глаза.
— Автор статьи называет это «самым опасным развлечением магов», хотя, как мне кажется, он перепутал…
— Артур! — резко прервала его миссис Уизли. — Зачем ты это читаешь? Сегодня детям предстоит лететь на этом самом са-мо-лё-те!
— Но, Молли, это же интересно, — начал было мистер Уизли, но под её взглядом быстро сложил газету и положил её на стол.
Рон поднялся из-за стола.
— Пап, — сказал он. — Ты нашёл то, что мне нужно было узнать именно сегодня, когда мы летим на этом магловском аппарате.
Он вытер рот салфеткой, поцеловал мать в щёку.
— Спасибо, мам, — сказал он, и направился к лестнице. — Было вкусно.
— Спасибо, миссис Уизли, — поблагодарил её Гарри, поднимаясь следом.
Миссис Уизли улыбнулась в ответ, а красноречивый взгляд её, был обращён на мистера Уизли. Артур виновато улыбался и делал вид, что изучает узор на скатерти.
Гарри и Рон поднялись наверх собираться. Миссис Уизли не теряла времени даром: ещё вчера вечером она постирала, погладила и сложила их вещи аккуратными стопками на стульях. Оставалось только упаковать в чемоданы.
— Слушай, — сказал Рон, складывая джинсы в чемодан. — А этот самый самолёт… он большой?
— Нормальный, — ответил Гарри, пожимая плечами. — Я видел, но не летал.
— А высоко он летит?
— Очень.
Рон помолчал.
— А если он упадёт?
— Не упадёт.
— А если всё-таки?
Гарри обернулся и посмотрел на друга. Рон выглядел серьёзным — в его глазах читался не шуточный страх.
— Рон, у тебя есть палочка, — сказал Гарри. — В крайнем случае ты всегда можешь применить «Левиосар», и мягко приземлишься.
Рон на секунду задумался.
— А «Хлист-Винд»? — спросил он.
— Что — «Хлист-Винд»?
— Прикинь, если я применю «Хлист-Винд», то смогу лететь за самолётом и смотреть в иллюминатор на ваши испуганные лица.
Гарри усмехнулся.
— Ты идиот.
— А что? — Рон уже улыбался. — Эффективно и никакого страха высоты.
К обеду вернулась Гермиона, она выглядела уставшей, но спокойной.
— Всё в порядке? — спросил Гарри.
— Всё. Мама всплакнула, а папа сказал, что учёба есть учёба. Я собрала вещи и вот я здесь.
— Молодец, — сказал Рон, обняв её за плечи.
К трём часам у крыльца уже стояло министерское такси — просторный тёмно-синий автомобиль, больше похожий на небольшой автобус, с кожаными сиденьями, откидными столиками и затемнёнными стёклами. За рулём сидел пожилой волшебник в форменной фуражке 60-х годов.
— Ну, давайте, — сказал водитель, открывая багажник. — Загружайтесь.
Джордж и Перси взялись за тяжёлые чемоданы. Гарри хотел помочь, но Джордж отмахнулся:
— Мы сами, вы прощайтесь.
Миссис Уизли первой подошла к Гарри и обняла так крепко, что у него перехватило дыхание.
— Пишите, — сказала она, отстраняясь. — И берегите друг друга.
— Обязательно, — ответил Гарри.
Рон обнял мать, потом отца, потом всех по очереди. Гермиона обняла миссис Уизли, и та задержала её в объятиях словно прощалась с дочерью.
Чемоданы были загружены. Гарри, Рон и Гермиона забрались в машину. Рон опустил стекло и высунулся наружу.
— Мы вам напишем! — крикнул он.
— Не забудьте! — донеслось с крыльца.
— И не дразните драконов в России! — сказал Чарли.
— Там нет драконов! — отозвался Рон.
— А вдруг! — рассмеялся Билл.
Машина тронулась и Гарри, не удержавшись, оглянулся назад. Семья Уизли всё ещё стояла на крыльце. Миссис Уизли махала платком, а Мистер Уизли обнимал её за плечи. Билл и Флёр, Джордж, Чарли и Перси — все смотрели вслед. Всю дорогу в аэропорт ехали молча. Рон смотрел в окно, Гарри знал — он думал о Джинни. Они все думали о Джинни.
Солнце в тот день было великодушным. Щедро залив золотом крыши и шпили величественного Старфолла, оно осветило призрачный купол Храма Луны и, совершив долгий путь по небу, устремилось к Потерянным долинам. Здесь, на самой окраине королевства, где запах прелой листвы и нагретой за день травы смешался с хвоей и диким мхом, его угасающие лучи упали на тёмные балки старинных домов и каменные стены поместья сэра Гая Верта. Сюда, по делам Круга Архонтов, со своим сыном прибыл Верховный Жрец королевства Мерлинас.
Замок сэра Верта был невелик и приземист. Узкие бойницы, стрельчатые окна, стены с зубцами и единственная дозорная башня делали его похожим на сурового и надёжного часового, который вот уже несколько веков охранял спрятанную в тихой ложбине небольшую деревушку. Её домики с крохотными окошками и остроконечными крышами теснились друг к другу в причудливом, уютном беспорядке. Дым из труб, запах печёного хлеба и спелых яблок сливались в простую и настоящую жизнь — совсем не похожую на ту, из которой прибыл восьмилетний Кассиан, сын Верховного Жреца.
Его мир был миром запахов величественных храмов, воска ритуальных свечей и пыли древних свитков. Здесь же пахло чем-то незнакомым и волнующим. Пахло свободой.
Кассиан сразу начал искать глазами лазейку, чтобы улизнуть от опеки отца, — и сегодня ему повезло.
Устроившись на старой, тёплой от солнца скамье у конюшни, он с любопытством стал наблюдать за девочкой, пытавшейся с невероятной серьёзностью угостить яблоком взъерошенного пони. Элиану, дочь сэра Верта, он знал, но никогда с ней не говорил. Она жила в другом мире — в мире, где звенели уздечки, лаяли собаки, а люди слишком часто и громко смеялись. В мире, которого он не понимал.
— Он не голоден, — неожиданно для себя сказал Кассиан.
Девочка вздрогнула и обернулась. Она посмотрела на него большими, удивлёнными глазами и улыбнулась.
— Он обиделся, — пояснила она с уверенностью существа, которое живёт в полном согласии с миром вокруг. — Конюх Леофрик говорил, что пони очень гордые создания. Сегодня утром он споткнулся о камень, когда мы играли на лужайке, а я смеялась. Но я смеялась над бабочками, которые меня смешили, а он подумал, что над ним.
Для Кассиана, обученного читать символы в языках пламени и толковать вещие сны, эта «лошадиная обида» стала полной неожиданностью. Его ум, привыкший блуждать в скрытых лабиринтах знамений, символов и предзнаменований, впервые столкнулся с логикой настолько простой и очевидной. Он даже присвистнул от изумления.
— И как же ты его уговоришь?
— Надо извиниться, — сказала Элиана.
Она повернулась к животному и совершила перед ним исполненный самого искреннего почтения реверанс.
— Прости меня, сэр Старбак, что твоя беда стала моим зрелищем. Прими этот дар как знак глубочайшего уважения.
И случилось маленькое чудо: пони фыркнул, протянул шею и бережно взял угощение с её ладони.
Кассиан рассмеялся — искренне, по-детски, забыв на миг о той необходимой сдержанности, которую ему внушали с пелёнок как будущему преемнику Верховного Жреца. Элиана в ответ одарила его широкой, сияющей улыбкой, от которой её носик задорно сморщился. И в этот беззаботный миг позади них раздался суровый голос.
— Элиана, хватит уже строить глазки сэру Старбаку. Марш в дом, принцесса. И тебе, юный Кассиан, пора, ваш визит, кажется, подошёл к концу.
На пороге конюшни, заслонив собой солнечный свет, стоял сэр Гай Верт. Высокий, стройный и прямой, как натянутая тетива лука. Вся его фигура была воплощением врождённой силы. Он двигался неторопливо, с уверенностью человека, который твёрдо знает своё место в мире, и Кассиан, ощутив эту силу, зиждившуюся не на титулах, а на глубочайшем внутреннем спокойствии, инстинктивно выпрямил спину.
— Да, сэр, — проговорил он, опустив взгляд.
— Побежали! — крикнула Элиана и, не мешкая, схватив Кассиана за рукав его дорогого, неуместного здесь камзола, потащила за собой к массивным дубовым воротам. Ворота со скрипом начали медленно отворяться, оставляя позади довольного пони, доедавшего свой неожиданный трофей.
Возвращение в Старфолл ощущалось Кассианом как неизбежное погружение в душную и тесную клетку. Едва они с отцом очутились в лабиринте бесконечных дворцовых коридоров, как Мерлинас, не допуская возражений, приказал сыну отправиться в библиотеку. Покорно кивнув, Кассиан свернул в первый же знакомый проход.
Он шагал по древним коридорам, и свежий, вольный ветер уступал место скуке — той, что поджидала в его пыльных томах и бесконечных полках библиотеки. Однако, войдя в полумрак главного читального зала, он обнаружил, что в самом его сердце, за массивным дубовым столом, озарённым мягким светом ламп, с неестественно-безупречной осанкой сидел мальчик. В этой осанке была та самая дисциплина, какую отец тщетно пытался привить Кассиану, — не навязанная извне, а врождённая самой натурой. Это был наследный принц Рион.
Принц уткнулся в разложенную карту. Он сидел с таким взрослым и сосредоточенным видом, что Кассиан даже затаил дыхание. Так, наверное, сидят полководцы над планами накануне битвы. Пальцы его уверенно водили по прочерченным линиям, а взгляд был таким острым, словно он видел не значки на карте, а самих воинов и то, как они двигаются.
— Кассиан! — воскликнул Рион, заметив его и, позабыв о должной сдержанности, заговорил скороговоркой. — Иди сюда, смотри. Все официальные хроники утверждают, что левый фланг не был укреплён, но мой дед в своих мемуарах писал, что главный удар саксов пришёлся именно туда.
— Значит, это была ловушка, — мгновенно включился Кассиан, чей ум всегда жаждал подобных исторических загадок. — Они сделали вид, что слабы, чтобы заманить противника в мешок и окружить.
— Именно! — Рион стукнул кулаком по столу. — Но как они передавали сигналы к началу атаки? Ни в одном источнике нет упоминаний о световых или голосовых сигналах, а кристаллы связи тогда ещё были не известны.
— А может, они передавали их через землю? Через корни деревьев? — раздался тонкий, но уверенный голосок прямо за их спинами.
Мальчики разом обернулись. В дверях, прижимая к груди небольшую потрёпанную книгу в кожаном переплёте, стояла Элиана Верт.
— Папа привёз налоговые отчёты, — пояснила она без тени смущения. — А я, проходя мимо, услышала ваш разговор. Насчёт корней я читала кое-что похожее в старой книге. Там говорилось, что древние друиды умели слышать шёпот леса и понимать его язык.
Она подошла к столу и положила свою книгу рядом с величественным королевским свитком. Это был рукописный дневник «Хроники Лесных Странников», на полях которого теснились чёткие, сделанные твёрдым почерком пометки — несомненно, рукой сэра Гая Верта.
Принц Рион опомнился первым. Он встал, выпрямился и, как подобает принцу, наклонил голову.
— Леди Элиана, — произнёс он с безупречной учтивостью. — Благодарю вас. Это… весьма неординарное предположение.
Кассиан смотрел не на Элиану, а на раскрытые страницы её книги. На простые, наивные рисунки холмов, ручьёв и дубовых рощ. Это была история, рождённая в тавернах, казармах и деревнях — то, что в высоких стенах Храма Луны считали пустыми сказками, недостойными внимания будущего жреца.
— Ты это читаешь? — не удержался он.
— Конечно, — ответила Элиана. — Папа всегда говорит, что правитель, не знающий свою землю, всё равно, что рыцарь без меча.
В библиотеку вошли трое: король Рион III; Гай Верт, воин-воитель; и Верховный Жрец Мерлинас, чей пронзительный, холодный взгляд мгновенно выхватил в сумраке стола не те свитки, что следовало бы изучать его сыну.
— Вот где вы все, — раздался мягкий, добродушный голос короля.
Он провёл взглядом по разложенным картам, на миг задержался на книге лесных хроник и посмотрел на сэра Гая Верта. Между двумя мужчинами без единого слова пробежала мгновенная, полная понимания искра.
— Сын мой, — голос Мерлинаса, тихий и спокойный, заставил Кассиана внутренне съёжиться. — Твоё место среди свитков пророчеств, а не среди этих деревенских сказок…
— С позволения Вашей Святости, — сдержанно вмешался Гай Верт. — Порой в этих сказках хранится память о том, что летописцы, ослеплённые блеском доспехов, сочли недостойным пера. Решающая битва той войны, если верить всем источникам, была выиграна не на открытом поле, а в глухой чащобе. Кто понимает лес, тот держит в руках ключ ко многим победам.
Повисла напряжённая пауза. Король Рион III улыбнулся и разрядил обстановку.
— Сэр Гай, как всегда, говорит о сути вещей, — сказал он. — И, полагаю, он абсолютно прав. Рион, — обратился он к сыну, — тебе пора бы научиться видеть не только кроны деревьев и шпили башен, но и их корни. А будущему стражу веры, Кассиан, — взгляд короля стал внимательнее и строже, — не повредит знание о том, на какой именно почве стоят возведённые им алтари. С завтрашнего дня вы будете заниматься вместе. И, — добавил он, посмотрев в сторону Элианы, — леди Элиана присоединиться к вашим урокам.
Решение было вынесено. Отец Кассиана в ледяном согласии склонил голову, просчитывая политические ходы и возможность будущего влияния на принца. А для троих детей — принца, жреца и дочери воина — в тот момент в королевской библиотеке началась их общая история.
* * *
«МАГИЯ И ЗАКЛЯТЬЯ, СКРЫВШИЕ ЛОГРИЮ ОТ ВИЛЬГЕЛЬМА»
ПРЕДИСЛОВИЕ, СИРЕЧЬ НАСТАВЛЕНИЕ ВНИМАЮЩЕМУ
Возложи руку на холодный камень стены сей. Почувствуй шероховатость, возраст, тихое биение в глубине. Это не просто камень. Это нерв королевства. Это шов, где сшиты два мира.
Открой слух, отрок. Я поведаю тебе не историю, а диагноз. Ибо Логрия наша — не место на карте. Она — состояние. Живое, дышащее заклятье.
Запомни и да утвердится в тебе: Логрию не нашли. Её укрыли от взора мира. И плата за это спасение — вечное бдение… Ибо заклятье, что нас хранит, породило и тех, кто жаждет его разорвать. Мы живём внутри чуда, которое есть также и рана на теле мироздания.
Ты — наследник не трона, а тайны. Не королевства, а обета. Храни же сие знание, как самое сердце своё хранишь, ибо в твоей памяти отныне бьётся пульс всего нашего сокрытого мира. Читай. И да пребудет с тобой тяжесть этого знания.
О ДНЕ, КОГДА ВЫБРАЛИ ТЕНЬ ВМЕСТО МЕЧА
В год Господень 1066-й, когда корабли Вильгельма Нормандского, того, чьё имя станет синонимом железа и пепла, пристали к берегам Альбиона, перед хранителями старой крови встал выбор. Между славной гибелью в памяти мира и спасением в его забвении.
Провидцы, взиравшие в чаши с водой и дым костров, узрели двойную угрозу: меч норманна снаружи и яд предательства внутри. Часть своей же братии, алчущая милостей нового короля, уже шепталась в темноте, готовясь открыть врагу тайные тропы к Сердцу земли, где покоились последнее дыхание Чаши Грааля и сон меча, нарекаемого Экскалибуром. Их после назовут Бездушными, и имя сие станет проклятием.
И тогда друиды седые, чьи бороды помнили еще римлян, и маги-монахи, хранившие свитки в каменных кельях, сошли в Каменный Круг у Тихого Озера. И обратились не к силе, что ломает и жжет, но к Духу самого Острова, древнему и сонному, что зовется Грин-Ман или Старая Кость. Молитва их была проста: «Укрой нас. Спрячь не от смерти, но от забвения. Дай нам исчезнуть, чтобы сохраниться».
Три дня и три ночи длилось молчание. А на четвертый рассвет, когда туман стлался по воде гуще молока, земля вздохнула, как если бы в подземных чертогах забилось сердце великана. Туман начал ткаться сам собой, сплетаясь в незримую пелену, мягкую, как пух, и крепкую, как память предков. Так был соткан «Плащ Локуса». Не стена, не сдвиг, не барьер, но забвение.
Для норманнов, шагавших по долинам, эти места вдруг стали скучными, лишенными интереса — «пустой вереск, да болота, ничего достойного внимания». Они проходили сквозь города и поля, не видя их, словно стали слепы и глухи. «Бездушные» же остались по ту сторону Плаща, за Туманом, обречённые вечно блуждать у границ мира, который они предали. А под Плащом, в тишине и укрытии, взошло семя нового королевства.
О ТЕХ, КОГО ПЛАЩ ЗАХВАТИЛ, И О ТРЕХ ПРОКЛЯТЫХ ДАРАХ
Но великие заклятья — как дикие звери: их не приручить до конца. Волна Плаща накрыла не только звавших ее. В тот роковой час в священных долинах были и другие: саксы-разбойники, пикты-охотники и потомки римских легионеров.
Эти люди не молились о спасении. Пробудившись под той же пеленой, они почувствовали себя не спасёнными, а пойманными в ловушку. Их страх, ярость и сама природа, пронизанные искажённой тканью Плаща, стали семенем для новой, уродливой поросли.
Плащ, живой и своенравный вытянул наружу самую суть их душ и отлил её в чудовищную форму. Так из чрева спасительного заклятья родились три Искажения, три чумы для нового мира: Берсерки-Тени саксов, Оборотни-Звери пиктов и Железные Призраки потомков Рима.
Магистр Алрик Уэберби, Маг Первого Круга, Наставник Истории Древних Артефактов и Оснований при Академии Сокрытого Знания в Уэверморе,
В лето от Рождества Христова 1423-е, в стенах Уэверморских.
* * *
Время текло незаметно, недели превращались в месяцы, а месяцы — в годы. И союз, скреплённый волей короля — союз наследного принца Логрии, сына Верховного Жреца и дочери воина, стал неотъемлемой частью повседневности Ажурного дворца. Расписание, составленное по высочайшей воле, напоминало сложный узор, где каждая нить была дисциплиной, а каждый узел — встречей с одним из светил Академии: магистром или доктором.
Гуманитарные и стратегические науки проходили в северном крыле дворца — в Зале Предков. Высокие стены, покрытые от пола до потолка портретами древних правителей, создавали атмосферу величественной торжественности. Безупречная геометрия дубового паркета настраивала ум на строгий, стратегический лад, а тяжёлые, резные кресла из чёрного дерева в тёмно-бордовом бархате молчаливо приглашали к неторопливой и вдумчивой беседе.
Здесь магистр истории Эленор Лейн учила их не столько датам, сколько логике власти, её скрытым пружинам. Рион, унаследовавший безупречную выправку отца, делал пометки в книге с королевским гербом на обложке. Кассиан, подперев щёку рукой, внимал подтексту каждого решения, ища в нем скрытые символы и предзнаменования. А Элиана часто переводила взгляд с лица магистра на портреты предков, сопоставляя сухие факты из лекции с живыми характерами людей, творивших историю.
Старик Малкольм, доктор государствоведения, с лупой в руке разбирал с учениками древние договоры и дипломатическую переписку. Он учил их читать между строк, различать за витиеватыми формулировками истинные намерения, холодный расчёт и вечные игры престолов.
Физическая подготовка и воинское искусство были вверены сэру Гаю Верту. Уроки проходили на просторном учебном плацу — там, где некогда гремели доспехи и звенели мечи рыцарских турниров. Сэр Верт настаивал, что стальной клинок учит тому, чего не заменит никакая магия: физическому воплощению воли, чувству дистанции до живого противника и непоколебимой стойкости на случай, если заклинания иссякнут.
— Меч — это продолжение твоей руки, а рука — продолжение мысли, — говорил он, и его клинок выписывал в воздухе плавные, смертоносные дуги. — Чувствуйте баланс. Предугадывайте удар. И никогда не оставляйте спину товарища открытой. Честь воина определяется не числом поверженных врагов, а готовностью защитить того, кто сражается с тобой плечом к плечу.
Разбор тактики и стратегии возвращал их в библиотеку. За столами, заваленными картами и схемами, сэр Верт учил их видеть поле боя не как хаос, а как шахматную доску, где каждый манёвр имел цену и последствия.
Магию изучали в стройном здании Небесной Обсерватории. Там магистр Элдред, обладавший пронзительным взглядом старца, знакомил их с главным законом:
— Магия в Логрии — это часть вас. Как кровь, как дыхание. Это — сила созидания, а не разрушения. Ей не нужны посредники. Палочки и жезлы создают для воинов — чтобы направить рассеянную волю на поле брани. Истинная магия рождается в тишине ума. Ваш инструмент — мысль.
В оранжерее «Сердце Леса» травница Алиния учила их распознавать голос каждого растения, различать целебный шёпот мха и ядовитый зов красной поганки.
В подвальных лабораториях дворцовой Цитадели над массивными котлами валил густой пар, в рядах перегонных кубов и колб что-то постоянно меняло цвет и бурлило. Алхимик Корбен показывал, как намерение, вложенное в кипящий тигель, может кристаллизоваться в жидкое серебро правды, усыпляющий нектар или зелье ярости, от которого в жилах стынет кровь.
Вечером же, после уроков, они втроём оказывались в каком-нибудь укромном уголке: то в старой оранжерее, заросшей диким виноградом, то в уютной нише библиотеки с видом на звёзды, а чаще всего — в маленькой гостевой комнате Элианы, в крыле Вертов. Там строгие правила двора уступали место смеху и тихим разговорам.
Рион говорил о долге, о бремени короны и благе королевства. Его слова были лишены притворства, прямы и полны искренней заботы. Рассказы Кассиана вращались вокруг толкования древних рун или магии. Мальчики иногда спорили до хрипоты. Нужна ли королю абсолютная власть или она неизбежно развращает? Должна ли воля Верховного Жреца быть законом для короны, или король вправе подчинить религию интересам государства? И можно ли вообще оправдать жестокий приказ благими намерениями?
Элиана же, внимательно слушая их обоих, вдруг задавала такой простой, вопрос, что самые жаркие споры мгновенно смолкали, а мысли начинали искать ответ в совершенно новом, неожиданном направлении.
Для Кассиана, чья обитель напоминала величественную, безмолвную крепость одиночества, эта дружба стала теплом, которого не было в его доме. В Рионе он видел не принца или соперника, а брата, точку опоры в мире двора. В Элиане — что-то неуловимо родное, что именно Кассиан ещё не мог разобрать.
Он, сын Верховного Жреца, вечного хранителя тайн и второго лица при троне, был наследником силы секретов, интриг и знаний. Элиана же, хоть и носила в жилах древнейшую кровь основателей Логрии, была дочерью воина, чья сила — в преданности короне и чести. Оба они стояли рядом с источником власти, но не на самом его пороге. В этом странном треугольнике — принц, воин и жрец — Кассиан впервые уловил мысль: «А что, если моё место не предопределено, а может быть выбрано?» И мысль эта, тихая и опасная, начала медленно вызревать в нём: «и тогда он сможет не только стоять рядом с троном, а войти в самую сердцевину этой власти и повернуть её течение по своей воле!»
Однажды, когда Риона вызвал к себе король, а они с Элианой остались под древним Дубом Советов, собирая опавшие, причудливо резные листья, Кассиан не выдержал и спросил:
— Тебе не бывает страшно, когда твой отец уезжает туда, на границу?
Элиана задумалась, аккуратно укладывая золотой лист между страницами книги.
— Бывает. Но папа говорит, что страх — это как холод. Он лишь напоминает телу: будь готов. Главное не дать страху добраться до самого сердца и не позволить сковать его льдом. А ещё… — она подняла на него свои ясные глаза, — он говорит, что сражается не ради песен менестрелей, а ради того, чтобы у меня, у нас у всех, оставался вот этот самый сад, чтобы у этих листьев всегда было с чего падать. Чтобы в нашей конюшне всегда стоял довольный Старбак, чтобы я вот так вот могла сидеть с другом и собирать листья. Чтобы граница оставалась там, где она есть — далеко от нашего порога.
Элиана замолчала и начала разглаживать бархатистую поверхность листа пальцем.
— А тебе бывает страшно? — спросила она. — В твоём храме, где всё такое вечное…
Кассиан никогда не думал об этом. Страх в храме был не внезапным, как удар, а тихим, вездесущим и безымянным. Это был страх не за жизнь, а за душу, страх нарушить невидимый, жёсткий порядок вещей, не угодить отцу.
— Бывает, — честно признался он.
Кассиан посмотрел на Элиану, на её лицо, тронутое закатным светом, и почувствовал, как в его сердце, долгое время похожем на замёрзшее озеро, пробивается первый, хрупкий и тёплый росток — чего-то неизмеримо более живого, чем все предсказания отца. И от этого открытия ему стало одновременно радостно и мучительно страшно. Страшно от того, что однажды это у него отнимут.
Высоко в своих покоях, в башне, откуда «было видно всё королевство», Верховный Жрец Мерлинас склонился над магическим кристаллом. В его мутной глубине колыхались силуэты двух подростков под гигантским дубом. Тонкие губы жреца дрогнули и сложились в нечто, отдалённо напоминающее улыбку.
«Привяжи к себе эту девочку, — пронеслось в его холодном, расчётливом уме. — Стань ей необходим. Пусть их сила станет нашей опорой, а там… со временем мы увидим, кому в этом королевстве по праву принадлежит роль истинного хранителя мудрости и высшей силы».
Он видел будущие союзы и усиление своего влияния, но был совершенно слеп к тому, что происходило в душе его сына. Он был слеп к зарождающемуся чувству, и в этой роковой слепоте, незаметной для него самого, уже зрело крохотное, ядовитое семя грядущей беды.
* * *
Раннее октябрьское утро в поместье Гая Верта было наполнено бодрящей, прохладной, свежестью. Утоптанная земля у конюшен звенела под сапогами, словно была выкована из железа. В центре круга стоял Сэр Гай Верт. Неподвижный и непроницаемый, он смотрел на фигуры троих подростков, отбивающихся от Теней.
Это были сложные магические проекции, созданные для «закалки духа будущих защитников Логрии». Они не имели постоянной формы. Волк... Змея... Паук... А то и просто сгусток Тьмы, давящий на сознание леденящим страхом. Уничтожить их было нельзя — только рассеять мечом, чистотой намерения и силой воли.
Создавал и направлял их стоявший под навесом у конюшен молчаливый слуга Гая Верта — Элрик.
— Ещё раз! Сомкнулись спиной к спине! — скомандовал Гай Верт. — Рион прикрывает центр и левый фланг. Кассиан — центр и правый. Элиана — обеспечиваешь тыл. Начинаем.
Трое встали плечом к плечу. Рион, крепко сжимая тренировочный меч, работал чётко и методично. Его лицо было спокойным, а дыхание — размеренным. Каждый точный удар, рассеивающий тени, заставлял клинок вспыхивать бледным светом.
Кассиан не пользовался мечом: руки двигались сами собой, выписывая в воздухе резкие узоры, и там, куда он направлял ладонь, тени начинали дробиться и таять, словно упирались в невидимую преграду. Элиана стояла с коротким кинжалом. Она почти не смотрела на угрозы — всё её внимание было обращено внутрь, к тому незримому полю, что связывало их троих. Она чувствовала, как спина Риона под её плечом напрягается от усилий, как дыхание Кассиана сбивается, становится резким, прерывистым.
Внезапно одна из Теней издала тонкий и леденящий звук, не слышимый ухом, но впивающийся в разум. Рион, пойманный в эту ловушку, замер. Его уверенные движения споткнулись, взгляд потерял фокус. В тот же миг другая Тень, приняв облик пантеры из сгустившейся тьмы, рванулась в прорыв.
Кассиан, занятый отражением атаки, повернулся слишком поздно. Он успел лишь увидеть, как теневое создание набрасывается на принца, и инстинктивно выбросил вперёд руку, пытаясь создать грубый щит из сжатого воздуха. Но Элиана была быстрее, она не закричала и не сделала ни одного лишнего движения, а лишь опустила ресницы и прошептала:
— Рион, вернись.
Ледяная хватка в сознании Риона ослабла, словно под тёплым дуновением. Глаза его прояснились, и в них вспыхнула отточенная решимость. Он даже не взглянул на чудовище — лишь почуяв угрозу, выполнил чистый, отработанный разворот с ударом. Светящийся клинок пронзил тень-пантеру, и та рассыпалась на чёрные брызги, мгновенно испарившиеся в воздухе.
Тренировка была окончена. Гай Верт дал знак, и оставшиеся Тени растворились без следа.
— Неплохо, — произнёс он, подходя к ним и останавливаясь перед Рионом. — Они нашли твое слабое место. Оружие, которое ты не ожидал, против которого не сумел поставить ментальный щит. Ты справился лишь потому, что рядом был тот, кто поставил его за тебя. Запомни это ощущение — это пробоина в твоей защите. В следующий раз помощи может не быть.
Затем он повернулся к Кассиану.
— Сила впечатляет. Но ты сражался в одиночку, забыв, что за твоей спиной товарищи. Твоя мощь ничего не стоит, если она не защищает других.
Наконец, он взглянул на дочь.
— А ты, Элиана… что это было?
Элиана потупила взгляд.
— Я… я только… Его накрыло Тьмой, а я попробовала его вывести из-под неё, как ты выводишь испуганных жеребят из темноты в манеже.
Гай Верт понимающе кивнул.
— Это не боевая магия, — сказал он. — Это магия сердца… и духа. Твоя сила, Рион, — это щит королевства. Кассиан — это меч, оружие. А то, что сделала ты, Элиана… — Он задумался, подбирая слова. — Это рукоять меча. Она не режет и не колет, но именно она направляет лезвие, даёт ему твёрдость в руке воина и не даёт мечу выпасть из рук.
Кассиан, слушая это, почувствовал, как в груди что-то ёкнуло — странная смесь гордости и досады. Он посмотрел на свои руки, с которых ещё стекало марево потраченной магии. «Меч. Он — меч, оружие». Это звучало достойно и мощно, но почему-то сравнение с «рукоятью» для Элианы вызвало в нём смутное раздражение. Разве рукоять не второстепенна? Разве не лезвие решает исход битвы?
— Я хочу этому научиться, — неожиданно для себя сказал Кассиан. — Чувствовать угрозу, как ты. Это ведь тоже оружие.
Элиана пожала плечами, её смущение сменилось лёгким недоумением.
— Но я чувствую не угрозу… я чувствую вас.
— Я тоже хочу научиться чувствовать, как ты, — вступил Рион. Он посмотрел на Элиану. — Если я буду чувствовать, что творится в сердце у других людей… я смогу понимать их. А понимать — значит предвидеть, значит, быть на шаг впереди.
После тренировки и скупой похвалы Гая Верта они отправились к лесному ручью смыть пот и пыль. Рион сидел на замшелом камне и разбирал в уме каждый свой удар. Кассиан с наслаждением умылся прохладной водой, вдохнул полной грудью и откинул мокрые пряди волос:
— Твой отец… он странный, — сказал он. Пальцы ещё покалывали от растраченной магии. — Все в храме говорят о силе, о мощи. А он — о рукоятях и жеребятах.
— Он говорит о том, что знает, — спокойно ответила Элиана. Она сидела у самой кромки воды и пускала по течению щепки. — Он говорит, что самый острый клинок в мире бесполезен в дрожащей руке паникёра или в цепкой лапе тирана. Он либо сломается при первом же ударе, либо поранит того, кто им размахивает.
— Сила должна быть не самоцелью, — произнёс Рион, выходя из своих дум, не отрывая взгляда от бегущей воды, — а направленным инструментом, как у него. Его сила — это щит для королевства.
Кассиан молчал. В голове его звучали недавние слова отца, сказанные ему наедине в сумраке храма: «Сила — это единственный аргумент, который признают и короли, и враги. Всё остальное — пустой звук». Кто прав? Его суровый отец, Верховный Жрец, видевший в магии абсолютное оружие? Или этот грубоватый воин, рассуждавший о рукоятях и чужих душах?
Он посмотрел на Элиану. Солнце, пробиваясь сквозь ветви ив, играло в её волосах золотистыми искорками. В этот миг она была частью этого тихого вечера — простой и спокойной. Её магия была лёгкой и тихой, но сегодня именно она переломила ход боя. Не силой, а чем-то иным.
— Элиана, — голос получился каким-то хриплым. — А ты можешь… не только успокаивать? Можешь, например, заставить кого-то что-то почувствовать?.. Или… заставить забыть?
Он сам не понял, зачем спросил. Может, из любопытства, а может, чтобы проверить границы этой «рукояти».
Элиана пожала плечами.
— Не знаю. Я никогда не думала об этом. Папа говорит, что лезть в чужую душу без зова — всё равно что ворваться в чужой дом с оружием. Это… насилие. Неважно, чей это дом.
— Но на войне все средства хороши, — возразил Кассиан, цитируя Мерлинаса.
— На войне — возможно, — согласился Рион. Он повернулся к Кассиану. — Но мы не на войне. А если пользоваться такими средствами всегда, то где грань между нами и врагом?
Кассиан не нашёл, что ответить. В храме такого не обсуждали. Враг был врагом, цель оправдывала средства. Но здесь, у ручья, всё казалось сложнее и проще одновременно.
Вечером, перед возвращением в Старфолл, Гай Верт задержал Кассиана на пороге.
— Ты сегодня был могуч, юный жрец, — сказал он, положив на его плечо тяжёлую руку. — Видно, отец обучает тебя серьёзным вещам.
Кассиан невольно расправил плечи от похвалы.
— Но запомни, — продолжил Гай Верт понизив голос. — То, что ты носишь в себе… это не простой дар, это клинок. И, как любой клинок, он требует уважения. И к себе — и к другим. Сила, лишённая мудрости и сердца, — это буря, которая крушит всё на своём пути. Не дай ей захлестнуть тебя.
Гай Верт посмотрел Кассиану прямо в глаза, и тому на миг показалось, что он читает все его потайные мысли.
— Я постараюсь, сэр Верт, — пробормотал Кассиан, потупив взгляд.
Путь обратно в Старфолл занял миг — один шаг сквозь холодную пелену трансгрессии. Но для Кассиана этот миг превратился в пытку. В ушах, как в поединке, столкнулись два голоса. Голос отца: «Будь грозным оружием, и тебя будут бояться, а значит — и уважать». И голос Гая Верта: «Сила, лишённая сердца, — это слепая буря».
Он вошёл в знакомую прохладу храмового зала, а под кожей всё ещё пульсировала остаточная магия, горячая и беспокойная. Он хотел и того, и другого. Хотел быть тем самым острым, неотразимым мечом, перед которым отступают враги, при этом чтобы рука, держащая меч, была тёплой, уверенной и знающей, как рука Элианы.
Кассиан не понимал, что эти два желания могут стать врагами куда более страшными, чем любые Тени, что однажды ему придётся выбрать: быть безупречным, но бездушным оружием в чужих руках — или попытаться самому стать и клинком, и рукоятью, рискуя перерубить самому себе жилы под тяжестью такого двойного бремени.
До сего дня в сердце его уживались и холодное восхищение силой отца, и тяга к простому теплу дома Вертов, а сегодня между этими мирами пробежала первая трещина. Ещё не осознанная, лишь смутно ощущаемая — в едкой досаде от того, что его силу назвали всего лишь «лезвием», а тихую Элиану — чем-то более глубоким. И, как ему показалось, более важным.
Глава XII. «Новые, ужасные соседи и начало Темных Веков»
Пока логрийцы в радостном заблуждении обустраивали свои спасённые долины, Плащ решил иначе. Он укрыл всех — и гостей незваных в том числе. И пробудились они не соседями, а уродами.
Представьте смятение! Под одной пеленой оказалось четыре народа, и три — порождения искажённой магии.
Саксы. Их ярость и отчаяние, сгущённые полем Плаща, породили Берсерков-Теней. Из клубков чёрного гнева рождались гигантские фантомы — бесшумные, неуязвимые для стали. Живое воплощение ярости.
Пикты. Их древняя связь с дикой природой обернулась проклятьем. Они стали Оборотнями-Зверями — не простыми волками, а чудовищами, вылепленными суровой природой: медведями с шерстью из живого мха и гранита, вепрями с клыками чёрного сланца. В их глазах светился дикий, мстительный разум.
Потомки римлян. Их тоска по утраченному порядку материализовалась буквально. Они превратились в Железных Призраков — полупрозрачные легионы в истлевших латах. Их призрачные глади не резали плоть — они гасили магию в жилах заклинателя и вымораживали волю к бою леденящим ужасом своего бесчувственного строя.
Для логрийцев Плащ был святилищем. Для их новых соседей — клеткой, которую надо разорвать, даже если мир рухнет. Остальные народы смотрели на долины Логрии как на тюрьму. Семена войны были посеяны.
И война вспыхнула. Не за землю, а за саму суть реальности.
Первые века стали временем кровавого учения. Логрийцам пришлось забыть мирные искусства. Их магия созидания научилась убивать.
Против Саксов-Теней они нашли не силу, а зоркость. Разработали чары «Истинного Взгляда», чтобы узреть серебристую нить, связывающую фантом с телом берсерка в укрытии. Логрийские лучники, затаив дыхание, посылали одну-единственную стрелу — не в тень, а в этот дрожащий корень ярости.
Против Пиктов-Зверей выковали серебряный металл, закалённый в огне священных ключей. Клинки и наконечники из него не просто резали, а жгли изнутри звериную суть, заставляя её бунтовать в теле носителя, причиняя такую агонию, что обращение становилось пыткой.
Против Железных Призраков, чья аура пожирала любое заклятье, логрийские маги обнажили свой древнейший дар — власть над Четырьмя Столпами Мироздания. Они обрушивали на них саму непокорную плоть мира.
Мастера Земли разверзали почву под ногами когорт и грешные ряды низвергались в адскую бездну.
Повелители Воды насылали гнев рек и пробуждали болота и легионы уходили на дно, где нет спасения.
Хранители Воздуха обрушивали шквалы и дубы, вырванные с корнем, летели в небо, а знамёна рвало в клочья и уносило прочь.
Заклинатели Огня воздвигали живое чистилище — море пламени, пожирающее всё сущее на своём пути, ибо нет пощады тем, кто попрал законы мироздания.
Сэр Элдридж Пим. «Королевство и Бегство от Нормандского Ига: Правдивая история Логрии для юных умов». Издание десятое, исправленное. Сильверкрофт: издательство «Кемден и сыновья», 1701 г.
Осеннее солнце уже перевалило за полдень, когда громоздкая карета Верховного Ярла Скайдгарда тяжело вкатилась под арку главных ворот Ажурного дворца. Прямые лучи солнца, заплясав в гривах шестёрки гнедых, чьи бока покрылись испариной от долгой дороги, скользнули по дверцам экипажа, заставив вспыхнуть золотой герб, и рассыпали блики по толпе ротозеев, собравшихся поглазеть на кортеж.
Внимание зевак привлек безупречный строй всадников, окруживших карету. Десять логрийцев в легких кирасах, начищенных так, что в них можно было увидеть отражение проплывающих над головой облаков, двигались с безукоризненной синхронностью. Они держались алмазной формацией — двое впереди, трое по бортам, двое сзади, и еще трое замыкали шествие. Это была движущаяся крепость из стали и темно-синих плащей цвета королевского дома Логрии.
Карета с плавным покачиванием остановилась, и к дверце тотчас метнулся молодой лакей в ливрее, но офицер караула, ехавший всё это время справа от ярла, остановил его взглядом. Спешившись, он одним отточенным движением откинул ступеньку и распахнул дверцу. Сделав полшага назад и в сторону, офицер вскинул тонкий меч на караул, застыв в безупречном салюте. Один из гнедых мотнув головой, фыркнул, едва не задев удилами соседа.
Из полумрака кареты в строгом до аскетизма тёмно-зелёном мундире появился Боргар Вульфстан. Сначала в свет осеннего солнца шагнул он сам. Ярл глубоко вдохнул, вбирая в себя запахи нагретой за день брусчатки, конского пота и дорожной пыли, и устремил взгляд к резному фасаду и застывшим фигурам на вершине лестницы. Затем не оборачиваясь, он протянул назад руку, и в ту же секунду в его ладонь легла узкая кисть в тончайшей лайковой перчатке — леди Ровена ступила на ковровую дорожку.
Её платье из густого тёмно-серого бархата не имело ни единого украшения. Строгость его покроя была столь же продуманной, как и церемониал этой встречи. Лицо леди оставалось непроницаемым, как фарфоровая маска. Следом за ней, легко спрыгнув на мостовую, появился их сын, Освальд, — ещё нетронутая временем точная копия отца.
На вершине лестницы, где алая дорожка упиралась в массивные двери, в тёмном сюртуке стоял король Рион III. Он не улыбался, он ждал.
Когда семья Вульфстан преодолела последние ступени, король сделал единственный шаг навстречу и протянул руку Боргару.
— Добро пожаловать в Логрию, — без тени превосходства сказал король, обменявшись с Верховным Ярлом Скайдгарда сильным, как скрепляющим договор, рукопожатием.
— Благодарю за приём, ваше величество, — в тон ему ответил Боргар.
Король безупречно склонил голову перед леди Ровеной, та в свою очередь ответила ему точным выверенным реверансом. Короткий кивок достался и Освальду — юноша ответил поклоном. Церемония знакомства была завершена.
Рион III встал слева от гостей и, чуть повернув голову, указал рукой в глубь прохладного вестибюля.
— Позвольте проводить вас.
Он сделал несколько шагов, ведя гостей по алой уличной дорожке, сменившейся на пороге дворца на тёмно-синюю, дворцовую. У широкой арки, ведущей в анфиладу залов, их уже поджидал дворецкий.
— Сэр Джеймс проводит вас дальше, — Рион остановился. — В Голубой гостиной вас ожидает королева.
Его роль хозяина, встретившего гостей на пороге, была исчерпана. Семья Вульфстан синхронно кивнула и проследовала за дворецким в полумрак дворца. Король же, не глядя им вслед, вернулся на залитое солнцем парадное крыльцо и стал смотреть на дальние ворота, где в облаке пыли уже показывался следующий кортеж.
Второй экипаж цвета слоновой кости, с гербами Империума Спектрума на дверцах подкатил к крыльцу с неестественной плавностью. Процедура встречи повторилась, но уже в иной тональности. Префект Кассий Инвиктус бесшумно ступил на алую дорожку. Чёрный фрак сидел на нём с той безукоризненностью, какая бывает лишь у тех, кто давно привык, что каждый их шаг — часть церемонии. Его сопровождали супруга, матрона Ливия, и сын Децим. Когда префект протянул руку для рукопожатия, король заметил, что левая манжета чуть сбилась. Деталь, которая яснее любых слов говорила, что даже Кассий Инвиктус, сам безупречный Кассий Инвиктус, сегодня волнуется. Король произнёс слова приветствия, и Кассий ответил строго по этикету. Рион III жестом пригласил их следовать за собой и префект, и матрона Ливия, и молодой Децим проследовали за королём с отстранённой вежливостью римских статуй. Рион проводил их на те же несколько шагов. Однако если ярлу досталось лишь формальное сопровождение до арки, то с префектом король позволил себе обменяться тихими, отмеренными фразами о дороге и лишь затем вернулся на своё место. Это был тонкий знак: второй гость был иным, его визит требовал чуть большего внимания к деталям.
Последним прибыл князь Таранис Макар, но не по парадной дороге, а через парк. Его появление предваряло быстрое приближение небольшой конной группы. Встреча была самой краткой. Крепкое рукопожатие с королём, сухой кивок супруги князя Морвенны и изысканный реверанс дочери княжны Эйлид.
Рион III также пригласил князя и его супругу с дочерью проследовать во дворец, на этот раз Его Величество, за разговором с князем о дороге, не остановился у арки, а повёл гостей сам. Лишь доведя их до самого порога Голубой гостиной, где уже слышался сдержанный гул голосов, король передал семью князя заботам гофмейстера.
Оставшись один, Рион III позволил себе глубоко, неслышно вздохнуть и на мгновение прикрыть глаза. Три гостя, три характера, три истории вражды — теперь под одной крышей. Протокол встречи был соблюдён безупречно.
Двумя часами позже, когда последние церемониальные поклоны были сделаны и гости разошлись по своим покоям, Рион III вернулся в личные апартаменты. В небольшой, уютно обжитой гостиной, за маленьким столиком у окна, его ждала королева Эленора.
Здесь не было посторонних глаз. Две чашки, кофейник… И несколько минут тишины.
Эленора поднялась ему навстречу и, прежде чем он успел что-то сказать, коснулась ладонью его щеки.
— Ты устал, — сказала она.
Он накрыл её руку своей и чуть заметно улыбнулся той улыбкой, что принадлежала только ей.
— Было непросто…
— Садись, кофе остывает.
Несколько минут в комнате стояла тишина, которую умеют ценить люди, прожившие вместе долгие годы.
— И вот… — сказала Эленора, протягивая мужу чашку кофе, — они все здесь… Под одной крышей.
Прежде чем ответить, Рион сделал небольшой глоток. Кофе был таким, как он любил — крепкий, чуть горьковатый, с едва уловимой ноткой кардамона.
— Да, и, кажется, даже не пытаются убить друг друга взглядами… Пока во всяком случае...
Королева тихо рассмеялась. В глазах её, точь-в-точь такого же сапфирового цвета, как у их сына, заплясали тёплые искорки.
— Ты проделал огромную работу. Эти два года… столько переговоров. Наконец, всё подписали.
— Подписи — самое лёгкое. Сложно будет потом, когда у какого-нибудь ручья прольётся первая кровь и встанет вопрос: слово или меч?
Эленора наклонила голову, признавая его правоту.
— Поэтому мы и пригласили их всех с семьями, пусть узнают друг друга, как люди, а не как враги. Может быть, они даже подружатся.
— Ты о детях, — понимающе кивнул Рион.
— В том числе. Децим, Освальд, Эйлид, наш Рини… Им править после нас, им хранить этот мир.
Король, отставив чашку, посмотрел на стопку свежих газет, лежавших на соседнем столике. Верхняя, «Старфоллский вестник», была развёрнута — видимо, Эленора просматривала её до его прихода. Заголовок бросался в глаза даже оттуда, где он сидел. «Четыре правителя. Четыре подписи. Одно рукопожатие».
— Уже написали, — усмехнулся Рион. — Быстро они…
— А ты ожидал иного? — она взяла в руки газету. — Слушай… Какой слог! Сразу видна рука Маркуса Уэллса, любителя всё приукрасить.
Сегодня в три часа пополудни в Зеркальном зале Ажурного дворца свершилось то, о чём говорили последние полгода во всех трактирах и харчевнях. Правители Четырёх Государств поставили свои подписи под Вечным Пактом.
Что за атмосфера царила в зале! Никто не сверлил друг друга взглядами, никто не сжимал под столом кулаки. Правители обменивались короткими приветствиями, но все — с улыбками. И это правильно.
Первым Вечный Пакт подписывал король Рион III — твёрдо, без лишних росчерков. Вторым — Верховный Ярл Боргар Вульфстан, и мне показалось, что, когда перо его коснулось бумаги, чернила на листе подёрнулись тонкой коркой льда. Древняя магия севера… наверное.
Третьим подошёл префект Кассий Инвиктус. Безупречно. Спокойно. Словно всю жизнь только и делал, что подписывал мирные договоры. Когда он склонился над документом, на миг в зале повеяло холодом древних легионов — или это был сквозняк из открытой фрамуги?
И последним — князь Таранис Макар. Он чуть задержался над листом, а когда отложил перо, я явственно услышал далёкий крик ворона.
И вот Рион III, Боргар Вульфстан, Кассий Инвиктус и Таранис Макар пожали руки друг другу.
Девятьсот лет вражды. Девятьсот лет стычек, обид, кровной мести и недоверия.
Последняя настоящая война давно канула в Лету, хотя ещё есть те, кто её помнит, но пограничные и торговые стычки... У Серебряного ручья три года назад. Та, из-за которой перекрывали северный тракт. Или та, у Золотого озера, о которой до сих пор вспоминают в Райских долинах. Мелочи, конечно, по меркам истории, но именно из таких мелочей складывается непонимание между государствами.
Всё закончилось рукопожатием.
Его Величество Рион III улыбается. Впервые за весь день.
— Ну что ж, — говорит он, обращаясь ко всем собравшимся в Зеркальном зале, — добро пожаловать в мир, господа.
В зале зааплодировали.
И мне больше добавить нечего.
Преданный своим читателям, Маркус Уэллс
— Ты смеёшься? — спросила Эленора, откладывая газету.
— Эх, Маркус, Маркус… Но суть он передал верно. Ты видела их лица?
— Видела. И твоё лицо тоже видели все. Ты улыбался. Впервые за всю эту неделю.
— Потому что это действительно случилось. Я до последнего не верил, что мы дойдём до рукопожатия.
— Кстати, о «Старфоллском вестнике», — она тронула его руку. Голос Эленоры стал чуть иным, в нём появились нотки, которые Рион III за тридцать лет брака, научился улавливать сразу. — Он будет освещать королевский бал по случаю совершеннолетия Рини.
— Эленора, не начинай. Ему только исполнится семнадцать.
— Через две недели, и ты прекрасно знаешь, что со всей Логрии прибудут самые знатные и влиятельные семьи. Бал в честь совершеннолетия — лучшая возможность выбора невесты.
Король посмотрел на жену долгим взглядом. Она была права. Политика редко ждёт, когда дети подрастут.
— Хорошо. Но давить на него не будем. Пригласим на разговор и только.
— Согласна.
Эленора поднялась и потянула за шёлковый шнур звонка. Где-то в коридорах дворца мягко звякнул колокольчик.
— Позвать его сейчас? — уточнила она на всякий случай, хотя ответ уже знала.
Рион III кивнул и взял в руки газету.
Двери королевского кабинета сами бесшумно распахнулись перед наследным принцем Рионом. Здесь это было нормой.
— Садись, — проговорил король, указав на кресло рядом с Её Величеством. — Кофе будешь?
Рион опустился в кресло, и жестом от кофе отказался. Он с детства не любил, когда отец предлагал ему что-то, прежде чем сказать главное.
Королева Эленора слегка наклонилась к сыну, её улыбка стала мягче, теплее.
— Ты уже видел газету, — сказала она скорее утвердительно, чем вопросительно. — Это теперь главная новость во всех четырёх королевствах.
— Видел, — кивнул Рион.
— А знаешь, какая новость будет главной через две недели? — спросил король, и чтобы подчеркнуть важность, подался вперёд.
Рион задумался, но королева не стала ждать.
— Твой день рождения, — сказала она. — Семнадцать лет. Совершеннолетие.
— Я помню, — улыбнулся принц. — Мне об этом напоминают каждое утро с той самой недели, как мне исполнилось шестнадцать.
Король усмехнулся. Эленора покачала головой, её глаза улыбались.
— Хорошо, — сказала она. — Наверное ты помнишь и о том, что на балу будут все самые знатные семьи, и их дети…
В возникшей паузе Рион перевёл взгляд с матери на отца. Король смотрел на него спокойно, без нажима, но взгляд был красноречивее любых слов.
— Пора делать выбор, сын мой — негромко произнёс Рион III. — На балу будут самые красивые девушки Логрии.
— Вы хотите, чтобы я женился.
— Я хочу, чтобы ты посмотрел на них, — поправил король. — Поговорил… Понял, кто есть кто, а потом уже решал. Решал сам.
— Мы не торопим, — добавила королева, взяв сына за руку. — Но мы просим тебя отнестись к этому… серьёзно. Ты не просто наш сын. Ты наследник и твой выбор определит не только твою судьбу.
— Я подумаю, — сказал принц после паузы.
Король и королева переглянулись. В этом взгляде было всё: и облегчение, и гордость, и чуть заметная грусть, с которой родители смотрят на детей, перестающих быть детьми.
— Хорошо, — сказал Рион III. — Тогда поговорим об этом после бала.
Он взял чашку и сделал глоток, но, прежде чем отпустить сына, король по-отечески, а не по-королевски, ещё раз посмотрел на него.
— Сын, я не говорю, что ты должен сразу принять решение, — молвил он. — Я говорю, что ты должен приглядеться. По-настоящему.
— Я понял, — ответил Рион. — Я правда подумаю, обещаю.
Принц поднялся, поклонился родителям и вышел так же бесшумно, как и вошёл. Когда дверь за ним закрылась, Эленора протянула руку и коснулась пальцев мужа.
* * *
Карета, мягко покачиваясь на рессорах, продвигалась в медленной веренице экипажей, вытянувшихся вдоль Дворцовой площади. Воздух налился вечерней свежестью, и от тёплых боков лошадей поднимался лёгкий пар, а в сгущающихся за окном сумерках, поблескивая сталью кирас, в свете редких фонарей, то и дело мелькали фигуры конных стражников.
Наконец экипаж подкатил к ярко освещённому подъезду, и лакей в богатой ливрее ловко откинул подножку. Сэр Гай Верт вышел из кареты, повернулся и протянул руку дочери. Элиана, коснувшись кончиками пальцев отцовской руки, придерживая второй рукой подол платья, легко сошла на подножку. Но прежде чем коснуться земли, её взгляд упал на ковровую дорожку, по обеим сторонам которой, от самой кареты до дверей дворца, застыл живой коридор из слуг. В парадных камзолах, неподвижные, словно восковые фигуры, они держали в руках тяжёлые канделябры, и огоньки свечей, трепеща на лёгком ветру, бросали пляшущие тени на их лица.
Свет люстр и канделябров вестибюля из распахнутых дверей лился таким густым потоком, что алый ковер на ступенях теряя свой цвет, уходил в черноту.
Элиана опустила ресницы и глубоко вздохнула: запах вечерней прохлады, смешавшись с тонким ароматом дорогих духов, доносившимся из распахнутых дверей, коснулся её лица.
Переступив порог, она замерла. Элиана знала дворец с детства. Знала, где в каких комнатах скрипят половицы, где прячутся тени по углам, как пахнут старые камни в стене после дождя, но сегодня всё было иным. Сегодня дворец смотрел на неё так, словно она была гостьей.
Чёрный пол, гладкий, как стекло, зеркально поблёскивал под ногами, и каждый шаг отдавался звонким, чуть пугающим эхом. Высокие стены уходили вверх, в сумрак, где в бронзовых бра мерцали сотни свечей. В нишах, с пустыми каменными глазами, застыли древние статуи, а с потолка спускалась огромная хрустальная люстра, и тысячи подвесок тихо позванивали от невидимого сквозняка.
Напротив парадного входа начиналась широкая мраморная лестница, обрамлённая тонким кружевом кованой решётки. Вестибюль дышал торжественной тишиной.
— Идём, — ласково сказал отец. — Нас ждут наверху.
Они поднялись по лестнице и вошли в анфиладу. Элиана, плыла сквозь комнаты, едва касаясь пола. Первая гостиная ослепила её — кобальт и золото горели на стенах, точно перья жар-птицы. Вторая, обитая вишнёвым штофом, напротив, притушив свет, успокаивала, обещала покой. А за третьей, самой маленькой, где пахло духами и пудрой, их уже ждал зеркальный зал.
Повсюду в кадках, наполнив воздух тонким, горьковатым ароматом зелени, стояли померанцевые деревья и лавры. В высоких зеркалах в золочёных рамах дробились отражения: мелькали пышные юбки, вспыхивали бриллианты, проплывали расшитые золотом мундиры. У одной из стен на золочёном стульчике сидела дама в лиловом. Она то лениво обмахивалась веером, то ритмично похлопывала им по открытой ладони: «Я жду. Я здесь. Где же ты». Рядом другие две дамы, прикрываясь веерами, шептались. Глаза их скользили по входящим с той особой цепкостью, которая знакома лишь завсегдатаям балов. Гул голосов, словно шум морского прибоя, нарастал.
Дверь в конце зала вдруг распахнулась, и это море, смешиваясь с аккордами оркестра, обрушилось на Элиану всей своей мощью.
Большой зал ослеплял с порога. Пять огромных хрустальных люстр, каждая величиной с небольшой экипаж, заливали его ровным, почти дневным светом. В этом сиянии золото горело огнём, атлас переливался, а бриллианты дам вспыхивали острыми искрами при каждом повороте головы.
Но самое удивительное ждало там, наверху. Своды исчезли и уступили место бархатной черноте, усеянной мерцающими, медленно плывущими звёздами. Звёзды над головой мерно плыли, как в высоком августовском небе, и Элиане на миг показалось, что зал движется вместе с ней. Живые светила, прирученные магами Храма Луны, перемигивались с хрустальными подвесками и отражались в натёртом до блеска паркете. Аромат ночных фиалок кружил голову, предвещая волшебный праздник жизни.
Вдоль стен, на золочёных стульях, словно разноцветные птицы на жёрдочках, чинно восседали дамы. Они постоянно порхали: то одна, то другая приподнималась, поправляла складки платья и, склонялась к соседке, с таинственным шёпотом что-то щебетала, а затем, обмахиваясь веером, откидывалась назад. Веера в их руках то вздрагивали, то ускорялись, то замирали, словно в танце, и это был язык, понятный только им. В центре зала, натёртый до янтарного блеска и посыпанный пудрой для лёгкости скольжения, паркет томился в ожидании первых пар.
Элиана остановилась у входа, чувствуя, как этот блеск, этот свет, этот гул берут её в кольцо. Она была во дворце была своя, но сейчас чувствовала себя чужой. Её лёгкое платье цвета первой зелени, казалось слишком простым среди тяжёлой парчи и бархата, а небрежная причёска, из которой выбивались золотистые пряди, выглядела слишком домашней. И только кулон в виде дубового листа на шее, фамильная реликвия Вертов, грел кожу, напоминая ей, кто она и откуда.
Гай Верт коснулся её руки.
— Всё хорошо, —проговорил он тихо. — Ты здесь не для того, чтобы сиять ярче звёзд. Ты здесь, чтобы быть собой.
Она благодарно улыбнулась отцу, но в глазах всё ещё плескалось волнение.
Музыка смолкла. Глашатай возвестил:
— Его Высочество, наследный принц Рион!
Внезапно разом заговорили десятки голосов, зашелестели платья и мантии, гости подались вперёд, и между двумя расступившимися рядами, под торжественные звуки фанфар, в зал вошёл принц Рион.
Вступив в двери, он обвёл зал взглядом более пристальным, нежели того требовал этикет, а затем с безупречной улыбкой, той, что доставалась всем и никому в отдельности, двинулся вперёд. Он шёл уверенно и спокойно, кланяясь направо и налево, и толпа сама расступалась перед ним, пока он не достиг середины зала, где вокруг него образовался широкий пустой круг.
— Леди Элиана Верт, сопровождаемая сэром Гаем Вертом! — объявил глашатай.
Заслышав её имя, принц резко повернул голову, и их взгляды, пролетев через весь огромный зал, встретились. Рион смотрел на неё так, словно за те несколько часов, что они не виделись, она стала совсем другой... Или это он сам стал другим... В его глазах мелькнуло что-то такое, от чего у Элианы перехватило дыхание.
Опираясь на руку отца, Элиана, ощутив на себе взгляды сотен глаз, ступила вперёд. Лорнеты поднимались, брови ползли вверх, оценивающие взгляды скользили по платью, по плечам, по осанке. Женщины склонялись друг к другу, и, прикрываясь веерами, роняли едкие замечания. Были и те, кто провожал её глазами, с холодным любопытством знатока, для которого всякий человек лишь экспонат в галерее.
Но был взгляд, не похожий на другие. Кассиан, в тёмно-синих одеждах жреца, расшитых золотыми созвездиями, смотрел на неё не так, как все. Сегодня он видел не девочку-друга, а девушку, что шла через зал, вся светясь изнутри. Этот новый образ Элианы ударил его с такой неожиданной силой, что он не сразу распознал ревность.
Рион сделал несколько шагов навстречу, склонился с тем достоинством, которое даётся не этикетом, а рождением, и протянул руку:
— Леди Элиана, не откажите мне в чести открыть сегодняшний бал.
В его глазах мелькнуло что-то такое, от чего у Элианы перехватило дыхание. Щёки её залила краска, и она, шагнув вперёд, вложила руку в его ладонь. Оркестр грянул величественный полонез, и Рион мягко и уверенно повёл её в танце. Элиана плыла за ним, и её зелёное платье колыхалось, точно молодая листва на ветру.
— Ваше Высочество, что случилось? — спросила она, чуть склонив голову.
— С чего вдруг такой вопрос, леди Элиана? — Рион приподнял бровь.
— Вы сами всё знаете… — и увлекаемая им в повороте, она сделала короткую паузу. — Принц не открывает бал с первой встречной девушкой…
— Родители посоветовали мне сегодня присмотреться к гостям, — едва заметно усмехнулся он. — Повнимательнее…
— К девушкам хочешь сказать? — она изящно повела плечом в такт музыке. — Их здесь предостаточно. Дочери герцогов, племянницы графов… зал просто кишит претендентками.
Рион сделал вид, что оглядывает зал. Его взгляд скользнул по рядам танцующих пар, по пёстрым платьям, по жемчужным ожерельям и бриллиантовым диадемам — словом, по всему тому, что полагается оглядывать принцу, когда он делает вид, будто выбирает.
— Вы правы, — кивнул он с совершенно серьёзным лицом. — Я заметил.
Элиана прищурилась.
— И каковы впечатления, Ваше Высочество?
— Я присмотрелся.
Она рассмеялась, но так, чтобы не привлекать внимания соседних пар.
— Ты даже ни на кого толком не взглянул!
— А зачем? — пожал плечами принц, ведя её. — Я уже выбрал самую красивую девушку на свете.
Румянец вспыхнул на щеках Элианы и тут же отхлынул, оставив по себе лёгкий, едва заметный след. На мгновение она опустила ресницы, потом подняла на Риона глаза и тихо сказала:
— Льстец.
— Правда…
— Танцуй давай, — она улыбнулась.
— Танцую, — кивнул Рион.
И полонез понёс их дальше. Больше они не разговаривали, лишь изредка обменивались улыбками.
Кассиану, следившему за танцующей парой, стало нечем дышать. Эта идеальная, гармоничная картина была ему невыносима. В ней не было места для него. Он был зрителем. Всегда только зрителем.
Танец окончился. Рион проводил Элиану к отцу, поклонился и удалился исполнять обязанности хозяина бала. Тогда Кассиан, гонимый той отчаянной смесью чувств, которая знакома лишь безответно влюблённым, шагнул в толпу. Уже почти подойдя к Элиане, он замедлил шаг. «Не надо», — крикнуло что-то внутри, но ноги несли его вперёд, и он понял: остановиться страшнее, чем упасть.
— Леди Элиана, — проговорил он севшим от волнения голосом. — Позвольте пригласить вас.
Кассиан поклонился, но поклон получился каким-то торопливым и лихорадочным. Гай Верт и Элиана улыбнулись:
— Конечно, Кассиан.
Второй танец был иным — иным во всём. Музыка закружилась быстрее, и Кассиан вёл не так, как Рион: без той спокойной плавности, что даётся уверенностью, а со страстью, почти с вызовом, словно каждым па доказывал что-то не ей, а себе. Он держал её ближе, чем требовал этикет. Слишком близко, слишком горячо. Его пальцы сжимали её руку чуть сильнее, чем следовало, и Элиана вдруг поняла: он не танцует, он сражается. За её внимание, за этот единственный миг.
— Ты сегодня… светишься, — выговорил он, словно повторяя заученное. — Как будто звёзды запутались в твоих волосах.
Элиана смущённо улыбнулась.
— Кассиан, что ты говоришь…
— Нет, — заговорил он ещё горячее. — Ты всегда такая. Ты… как вода в пустыне для меня.
Её улыбка медленно погасла.
— Не говори так, — тихо, но твёрдо сказала она. — Мы все — одна вода. Не разделяй нас.
Кассиан безрадостно усмехнулся.
— Ладно, — выронил он.
Элиана сразу почувствовала перемену — то, как он вдруг отдалился.
— Кассиан, — тихо позвала она.
Он не ответил. Вёл дальше, не глядя на неё.
— Ты мне дорог, — сказала она. — Правда…
Не отрывая от неё глаз, он молчал несколько секунд.
— Я знаю, — проговорил он глухо. — И это самое обидное.
Музыка смолкла, танец закончился. Проводив Элиану к отцу, Кассиан выпустив её руку, почувствовал, как сердце наполняется пустотой.
В тени штор, у самой стены, стоял Мерлинас. Он не аплодировал, не улыбался. Он смотрел на сына и Элиану с холодным, аналитическим интересом.
Час спустя Кассиан, стоя у колонны, скрестив руки на груди, не отрываясь следил, как Рион и Элиана легко и непринуждённо кружатся в вальсе, словно весь мир сегодня существовал только для них двоих. Рядом с ним бесшумно возник Мерлинас.
— Пройдём, сын мой.
Они вышли в пустынный коридор, где лунный свет, падая на аскетичное лицо Мерлинаса, сделал его похожим на восковую маску.
— Твои чувства к дочери сэра Верта мне понятны, — начал он без предисловий. — Она — ценный союзник. Но не забывай, кто она: дочь воина, второй круг знати. И не забывай, кто ты. Тебе нужна не постель дочери этого воина, а место — у трона. Ты должен стать не советником будущего короля, не хранителем тайн, ты должен стать главой всего. Да, не будучи на троне… Трон лишь видимость власти. Твои амбиции должны быть выше всякого трона.
Он положил на плечо сына свою холодную, тяжёлую руку.
— Играй свою роль, будь другом принцу, но будь сдержан с дочерью этого Верта. Она — пешка на большой доске. Полезная, но всего лишь пешка.
Сказав это, он растворился в темноте коридора.
Кассиан остался у окна. Слова отца — «пешка», «второй круг знати» смешивались с тёплым образом Элианы, с её словами: «Мы все — одна вода» и с совершенным образом Риона.
В груди бушевала буря. Любовь и ревность, унижение и гнев, амбиции — всё это сплелось в один болезненный, пульсирующий клубок.
Вернувшись в зал, он посмотрел на возвышение у трона. Там, рядом с Рионом III и королевой Эленорой, были они: принц и дочь воина, будущее королевства — красивое, правильное, недосягаемое.
«А он, сын жреца, был в тени. Второй, вечно второй».
В груди у Кассиана всё перевернулось. Он не мог разобрать что это — месть, амбиции, отчаяние? — но тень, дремавшая в душе, открыла глаза.
В Логрии совершеннолетие измеряли не годами, отсчитывая дни рождения и зажигая свечи на пирогах, а шагами, сделанными во Тьме. Рион, Кассиан и Элиана уже чувствовали, как детство, подобно тесной одежде, из которой они стремительно выросли, начинает давить им в плечи. Для троих друзей настал час испытания, которое не выбирают: им предстояло пройти через Пещеру Шёпотов.
Место это лежало на севере, на самой границе королевства Логрии с беспокойным Княжеством Кальдония. Хрустальные горы, чьи острые пики вечно терзали хмурое небо, хранили Пещеру Шёпотов, как драгоценность в каменной шкатулке. Говорили, что эхо здесь обладает удивительным свойством: оно не повторяет услышанное, а обнажает душу, выворачивая самое потаённое — все страхи, что спят под сердцем, и желания, в которых боишься признаться даже себе самому. Обряд был древним, суровым и не терпящим возражений: после него детство оставалось за порогом, как изношенная обувь. Человек входит сюда, ещё не зная себя, и выйти он должен не героем и не святым, а честным перед самим собой — способным без иллюзий взглянуть в лицо своим самым страшным поступкам и желаниям.
Утро выдалось тихим. Горная тишина обступила путников так вязко, что стук собственного сердца казался в ней оглушительным и даже непристойным. Прямо перед ними в склоне горы зиял чёрный провал, а вокруг него были разбросаны зеленобородые валуны. Они походили на спины исполинов, что тысячелетиями стерегли тишину и наконец прилегли передохнуть, забывшись тяжёлым сном. Здесь не пели птицы, не сновало зверьё, лишь ветер иногда налетал короткими порывами, посвистывал в ущельях и уносился дальше, вниз по склону.
Гай Верт и Мерлинас, не дойдя до входа десятка шагов, словно наткнулись на невидимую преграду и замерли. От входа потянуло холодом и сыростью. Дышать стало нечем, но земля под ногами дышала: из недр её шла забытая магия, которую Логрия давно растеряла на своих равнинах.
Гай Верт заговорил первым.
Гай Верт заговорил первым.
— Это испытание дарует не силу, а мудрость уязвимости и способность выбирать любовь или долг с открытыми глазами, а не из страха. «Законы Пещеры просты», —он говорил коротко и рублено. — Вы входите вместе. Проходите каждый своё. Пещера покажет вам то, что вам нужно знать. Не верьте всему, что увидите и услышите. Знайте, помощи не будет. Выходите только вместе.
Мерлинас стоял чуть поодаль, сложив руки на груди, и не сводил глаз с сына. Кассиан перехватил тяжёлый, оценивающий взгляд отца, и не сдержавшись, дёрнул плечом. Элиана, стоявшая рядом, заметила это движение, но промолчала. Кровь хоть и отхлынула от щёк, но подбородок оставался упрямо вздёрнутым. Переведя дыхание, она крепко сжала в руке подаренный отцом накануне фамильный кулон в форме дубового листа и смотрела на своих друзей.
Рион, расправив плечи, не выказывал и тени сомнения. Он знал с детства, что однажды ему предстоит войти во Тьму, и готовился к этому шагу задолго до того, как перед ним распахнётся чёрный провал пещеры.
Кассиан же чувствовал внутри странный, почти болезненный коктейль из возбуждения и глухой тревоги. Сердце колотилось, но не страха неизвестности, а от тех возможностей, что открывались перед ним. Возможность доказать себе, отцу. Ей. Всем, кто смотрит на него как на вечно второго, поэтому сейчас он отчаянно хотел быть первым.
Они вошли. Тьма сомкнулась за их спинами мгновенно, словно огромная невидимая рука задвинула вход тяжёлым каменным валуном. Первые несколько шагов пришлось делать на ощупь, вслепую, спотыкаясь о неровный каменный пол и вздрагивая от каждого шороха, который рождали их собственные ноги в кромешной темноте. Но это продлилось недолго.
Сквозь каменные стены пещеры начал просачиваться неяркий, призрачный свет. Такой свет источают гнилушки в самой тёмной чаще леса или глаза ночных зверей, застигнутые врасплох. Фосфоресцирующее сияние просачивалось из трещин в скале, лизало замшелые выступы и медленно выхватывало из мрака узкий неровный проход, уходящий в вглубь, в самое сердце горы.
И тогда зашептали стены. Сначала это было неясное, неразборчивое бормотание, наложение десятков, а может, и сотен голосов, звучащих одновременно. Пещера хранила в себе эхо всех, кто проходил здесь раньше: их страхи, их надежды, их последние мысли перед тем, как Тьма показывала им правду. Гул нарастал, множился, дробился о каменные своды, и, отражаясь от стен, возвращался искажённым, неузнаваемым.
А потом шёпоты начали обретать форму. Тонкими холодными щупальцами они вползали в душу каждого, нащупывали потаённые струны и заставляли их звенеть.
Рион сделал шаг, другой — внезапно стены вокруг него начали расступаться. Каменный мешок, узкий и давящий, исчез, уступая место чему-то знакомому и одновременно совершенно чужому. Он стоял в тронном зале Старфолла. Всё было на своих местах: колонны, которые он знал с детства, высокие стрельчатые окна, мерцание факелов. Ему даже почудился знакомый запах маминых духов, смешанный с ароматом крепкого кофе. Но в следующее мгновение что-то чудовищное, непоправимое вторглось в этот привычный мир.
Зал был пуст. Не безлюден, а пуст, как старый брошенный замок, где много лет назад погасли последние свечи. Пыль серым саваном лежала на каменных плитах пола, а в воздухе повис могильный холод. На троне же, на том самом месте, где Рион привык видеть отца — сильного, уверенного, несгибаемого, — сидела тень. Серая, бесформенная, она отдалённо напоминала человеческую фигуру, но в ней не чувствовалось ни жизни, ни воли. Жалкая, сломленная Тень короля.
Рион сделал шаг вперёд, но замер, потому что увидел, как по стенам, извиваясь, словно живые змеи, поползли трещины. Сначала были тонкие, похожие на паутину, но прямо на глазах они становились глубже и шире, раздирая каменную кладку, как гнилую ткань. С высокого потолка посыпалась мелкая, колючая каменная пыль. Она оседала на плечах и волосах, заставляя кожу покрываться мурашками. Сквозь растущий треск рвущихся стен, шуршание осыпающейся пыли и глухие удары падающих обломков зазвучал голос. Знакомый до дрожи голос. Его собственный голос — те же интонации, тот же тембр, та же манера растягивать гласные. Но слова, которые он произносил, Рион никогда бы не позволил себе не то, что вымолвить — даже подумать. Они, холодные и неумолимые, ввинчивались в сознание, минуя уши, звуча где-то прямо в голове.
— Ты не готов, ты слишком мягок, — раздалось из глубины. — Твоя нерешительность погубит всё. Взирай. Сквозь что надлежит пройти тебе, дабы обрести силу.
Картина вокруг него меняясь, перетекала в другое время. Рион уже находился не в пустом тронном зале, а в своих личных покоях. Он был таким же, как сейчас, но взгляд был другим — ищущим. Перед ним стоял Кассиан. В руках у него был маленький свёрток, закутанный в тонкое полотно, и тяжёлый обоюдоострый меч, рукоять которого украшали рубины.
Рион смотрел на свёрток и понимал: там жизнь. Маленькая, беззащитная, его собственная кровь. Сын, которого Элиана родила ему. Мальчик с изумрудными глазами, в которых уже сейчас угадывался отцовский разрез.
— Ты знаешь закон, — без тени сожаления произнёс Кассиан. — Сквиб — это угроза королевству. Если он останется, магия Логрии начнёт угасать. Стены Старфолла рухнут, люди потеряют свою силу, а потом придут другие — те, кто ждёт этого момента тысячелетиями. Выбор прост, Рион: меч или свёрток. Жизнь одного или жизнь всех.
Рион рванулся вперёд и, не узнавая собственного голоса, яростно и хрипло закричал. Отшвырнул меч в сторону — тот с лязгом покатился по каменному полу. Пальцы сами сомкнулись на горле Кассиана и сдавили так, что внутри что-то хрустнуло: то ли шейные позвонки, то ли собственная совесть, разрываемая надвое. Он душил его. Душил за то, что тот посмел принести меч, посмел стоять здесь с каменным лицом и предлагать убийство собственного ребёнка. И в тот самый миг, когда жизнь Кассиана готова была оборваться под его пальцами, голос внутри, его собственный голос, зазвучал снова, заполняя голову настойчивым шёпотом.
— Смотри.
Рион замер. Перед глазами поплыли видения. Он видел опустевший, разрушенный до основания Старфолл. Колонны лежали в пыли, трон был разбит на тысячу осколков. Видел Логрию — мёртвую, выжженную пустошь, по которой бродили тени людей, лишённых магии, а значит, лишённых и самой жизни. И в центре этой пустоты стоял мальчик с изумрудными глазами — живой, невредимый, счастливый. И улыбался.
— Ты можешь спасти его, — не унимался голос. — И потерять всё. Или потерять его — и спасти остальных. Выбор за тобой. Но помни: если ты не убьёшь его, королевства не станет. Его всё равно убьют — волны, голод, чужие руки. Только вместе с ним погибнут и все остальные.
Рион упал на колени. Он смотрел на меч, который медленно подползал к нему. На свёрток. Пеленка упала, и обнажилось беззащитное маленькое нежное тельце. Руки Риона дрожали так, что он не сразу смог взять меч. Металл обжёг холодом, ладони покрылись волдырями, которые поползли вверх по рукам. Он поднял меч… и ударил.
Мир раскололся на тысячу зеркальных осколков, и в каждом Рион увидел себя, убивающего собственного сына. Осколки взлетели вверх, собрались в огромный меч и пронзили его в самое сердце.
Когда Рион открыл глаза, крови не было. Тела не было. Младенца не было. Вместо этого над свёртком поднялось сияние — ослепительное, изумрудное. Оно заполнило всю комнату, проникло сквозь стены, сквозь камень, сквозь время. Рион зажмурился, а когда снова открыл глаза, перед ним стоял взрослый мужчина. Высокий, широкоплечий, с такими знакомыми чертами лица, что у Риона перехватило дыхание. Изумрудные глаза смотрели на него спокойно и печально. В них было понимание.
— Ты сделал то, что должен был, — произнёс он голосом, в котором слышалось эхо самого Риона. — Но я не умер. Я ушёл. Туда, где меня не убьют за то, кем я родился.
Рион протянул руку, хотел коснуться его, остановить, объяснить — но пальцы прошли сквозь воздух. Видение рассыпалось на миллионы изумрудных искр.
А потом сцена вновь изменилась.
Рион стоял на берегу моря. Небо было чёрным, затянутым тяжёлыми тучами, из которых хлестал ледяной ливень. Море ревело, вздымаясь чудовищными валами, каждый из которых был выше городских стен, выше башен, выше гор. Волны несли смерть — он чувствовал это каждой клеткой своего существа. Они сотрут Логрию с лица земли, и никто не вспомнит, что здесь когда-то было королевство. Сотрут всех. Миллиарды жизней превратятся в солёную пену.
Но на берегу стояли трое.
Они были чужими. Не из этого мира. От них пахло другим небом, другой магией, другими звёздами. Двое юношей и девушка. Растрёпанные, измученные, но живые. В их руках была сила — странная, пугающая, непохожая ни на что, что Рион знал до этого. И он понял вдруг, ясно и отчётливо, как понимал всегда самые важные вещи: эти трое — единственные, кто может остановить волны. Единственные, кто спасёт мир.
Он шагнул вперёд. Протянул руку.
— Я не знаю, кто вы и откуда, — голос его сорвался, но он продолжил. — Но если вы можете помочь — помогите. Я дам вам всё. Защиту, кров, свою жизнь. Только спасите всех.
Один из юношей сделал шаг навстречу. Тот, что был в очках, с взлохмаченными чёрными волосами и странным шрамом на лбу, похожим на след от удара молнии. Рион встретился с ним взглядом, и мир остановился, потому что его зелёные глаза вдруг превратились в изумрудные. Те самые, что он видел всего мгновение назад. Те самые, что смотрели на него из колыбели, а потом из-за грани миров. Глаза его сына. А затем Пещера сдёрнула покров, и вместо юноши с зелеными глазами, пред ним предстал другой — с изумрудными. Он пошатнулся и начал падать.
— Папа, — прошептал он.
Мгновенье длилось вечность…
Рион рванулся вперёд, подхватил его, прижал к себе, чувствуя, как тело сына обмякло, как уходит из него жизнь, как гаснет изумрудный свет. Слёзы, смешиваясь с дождём, застилали глаза. Он кричал — беззвучно, потому что голос пропал, сорвался, умер вместе с последним ударом сердца того, кого он когда-то убил собственными руками, спасая мир.
А волны всё ревели. Огромные, чёрные, они накатывали на берег и смывали леса, деревни, города, государства не оставляя ничего, кроме пустоты. Миллиарды жизней. Миллиарды. А мир всё ждал спасения. А трое других — друзья его сына — смотрели на Риона с ужасом и непониманием.
Рион опустился на колени прямо в ледяную воду, прижимая к себе мёртвое тело, и силы оставили его. Он упал лицом вниз, обхватив сына руками, и Тьма, настоящая, милосердная Тьма, поглотила его…
А вокруг Кассиана Тьма начала рассеиваться, уступая место свету. Он больше не стоял на холодном камне, зажатый сырыми стенами пещеры. Он находился в зале, который затмевал собой всё, что Кассиан когда-либо видел. Он затмил Старфолл.
В чёрной глубине стен отражались тысячи свечей, отчего казалось, что зал наполнен движущимися тенями. Высокие колонны, увитые золотой лозой, уходили куда-то ввысь и терялись в багряном тумане. Пол, выложенный лунным камнем, мерцал голубоватым светом, а в центре зала, на возвышении, стоял трон. Трон из цельного куска золота, огромный, величественный, выточенный самой природой для истинного властелина. И на этом троне сидел он, Кассиан.
Он чувствовал тяжесть короны на висках — от неё по всему телу шло тепло. Руки покоились на подлокотниках, вырезанных в виде драконьих голов. Впервые в жизни он дышал не оглядываясь, не чувствуя в себе ничего, кроме собственной силы.
Перед троном, склонившись в глубоких, почтительных поклонах, стояли двое. Рион и Элиана.
Кассиан смотрел на них, слушал своё сердце, а оно молчало. В лице Риона не было и тени той привычной уверенности, с которой наследник престола всегда смотрел на друга детства. Не было и дружеской теплоты, того проклятого равенства, к которому Кассиан так привык и которое так ненавидел. Вместо этого — глубокая, искренняя преданность. Рион смотрел на него снизу вверх, и в его глазах было настоящее, безоговорочное уважение — то, которого Кассиан ждал всю жизнь.
А Элиана смотрела иначе. Её глаза сияли. Сияли только для него. В них не было той тревоги, с которой она иногда глядела на него, не было смущения или неловкости. Была чистая, обожающая любовь. Любовь, которую он жаждал получить. Любовь, которую она всегда отдавала Риону, оставляя Кассиану лишь крохи дружеской привязанности.
— Ты заслужил это, — зазвучал в ушах голос. Не сладкий и вкрадчивый, а спокойный, сильный. Это были его голос, его мысли, наконец-то сказанные вслух. — Ты сильнее, ты умнее. Забери то, что твоё по праву, забери всё.
Кассиан поднял подбородок выше. Сердце его бешено колотилось. Это был восторг. Чистый, опьяняющий, хмельнее любого вина восторг. Да. Да. Да, так и должно быть. Это справедливо, наконец-то справедливо.
Он смотрел на склонённые фигуры Риона и Элианы, и в груди росло, раздувалось, заполняло всё нутро чувство, похожее на сытость. Огромное, умиротворяющее облегчение. Он улыбнулся и прикрыл глаза. Но видение дрогнуло и Рион с Элианой начали таять, растворяться в сияющем воздухе. Их фигуры становились бледными, прозрачными, пока не исчезли совсем, оставив после себя лишь облачко дыма, которое вскоре рассеялось.
Кассиан дёрнулся было следом, но в этот момент огромные двери зала распахнулись, и вошли женщины.
Они входили одна за другой, и каждой новой фигуре Кассиан находил имя в своей памяти. Вот та, что танцует в центре зала, кружась в плавном вальсе, — леди Мирабель, с которой у него был короткий, бурный роман прошлой весной. А те, что поют у колонн, переплетая голоса в сладкой гармонии, — сёстры-близнецы из свиты королевы, обе без памяти влюблённые в него минувшим летом.
Они подходили к трону. Одна за другой опускались на колени, касаясь губами его руки, его одежд, края его мантии. Их глаза горели от любви, их руки, нежные, красивые, тянулись к нему, гладили, ласкали, цеплялись за него… Кассиан чувствовал тепло их тел, слышал их шёпот, полный обещаний и мольбы. Он был центром их мира. Солнцем, вокруг которого они вращались. В их голосах звучало такое обожание, что у Кассиана перехватывало дыхание.
И среди этого моря женских лиц, сияющих глаз, среди шёлка, кружев, обнажённых тел, протянутых рук возникла Она.
Юная, белокурая, с глазами такими чистыми и голубыми, как горные озёра. Она стояла у самого входа, не приближаясь, не кланяясь, не протягивая рук. Стояла и смотрела на него. Без обожания, без преданности. Без той лихорадочной страсти, которой горели сердца остальных. Спокойно, равнодушно, почти скучающе.
Оценив его, Она развернулась и направилась к выходу. Кассиан вскочил с трона. Он не думал, не размышлял, не взвешивал. Ноги сами понесли его вперёд. Сбрасывая с пути настойчивые женские руки, он прорывался сквозь строй обожательниц, которые тянулись к нему, цеплялись за его одежды, молили остаться. Зал наполнился стенаниями — женскими голосами, полными боли и отчаяния, — но Кассиан не слушал их. Он видел только удаляющийся светлый облик.
Она шла медленно, грациозно. Иногда Она оборачивалась через плечо, и тогда в её глазах мелькала озорная, дразнящая искорка. Она манила его, звала, не произнося ни слова. Кассиан рвался вперёд, но ноги будто вязли в воздухе, расстояние не сокращалось, сколько бы усилий он ни прилагал.
Девушка вошла в образовавшийся в стене в проём. Ещё секунду назад его не было — и вот он есть, тёмный, манящий, зовущий. Кассиан вошёл следом.
Она стояла посередине большого, пустого зала, покрытого Тьмой. Откуда-то сверху на неё падал луч. Девушка улыбнулась и поманила его пальцем. Простой, детский жест, но от него по спине Кассиана пробежали мурашки. Он подошёл. Ближе. Ещё ближе… и ещё ближе. Почти вплотную. Она подняла руки, обвила его шею и притянула к себе. Её глаза — голубые озёра — смотрели прямо в его душу. Он чувствовал тепло её тела, запах её волос, лёгкое дыхание на своей щеке. Ему было так хорошо, так спокойно, так правильно. Но что-то мешало до конца раствориться в её объятиях, и Кассиан опустил глаза.
Пола не было видно, потому что весь пол, от стены до стены, покрывали змеи. Они выползали отовсюду — из щелей в камне, из стен, из тёмных углов. Они копошились, шипели, обвивали друг друга, сплетаясь в один огромный, живой, шевелящийся клубок. Кассиан стоял по щиколотку в этом месиве из холодной, скользкой чешуи.
Он хотел отшатнуться, но руки девушки сомкнулись на его шее крепче. Он поднял глаза. Лицо её было так близко, так прекрасно. Она улыбалась… Но улыбка её уже была другой. Дерзкой. Холодной. Чужой.
Руки, обвивающие его шею, потемнели, покрылись мелкой, блестящей чешуёй. Пальцы удлинились, срослись. Глаза — голубые озёра — становились вертикальными, холодными, жёлтыми, немигающими. Она смотрела на него. Уже не женщина. Змея. Огромная, прекрасная, смертоносная змея, чьё гибкое тело хранило текучую грацию женщины, а каждое движение дышало опасной, нечеловеческой красотой... Пока хищная стать не взяла верх над плавностью.
Кассиан часто-часто задышал. Хватал, хватал ртом воздух, который стал пустым, душным. Судорожными движениями пытался сорвать со своего горла её руки, или саму её, но сил не хватало. Сердце, заглушая шипение змей под ногами, бешено колотилось. Он не мог пошевелиться. Не мог оторвать взгляда от этих её глаз.
Змея выдержала долгую, бесконечную, ледяную паузу и медленно, очень медленно раскрыла пасть… Кассиан увидел тонкие, изогнутые, блестящие влагой зубы. Увидел тьму внутри, уходящую в бесконечность.
«Это смерть…». Мысли кончились. Остались только глаза — вертикальные щели в вечности — и тьма, текущая прямо в горло…
Для Элианы пещера не стала ни тронным залом, ни полем сражения. Мир вокруг неё не расширился до величественных размеров, напротив, сжался, спрессовался, превратился в крошечную, душную камеру. Стены давили на плечи, на грудь, сдавливали душу. Воздух исчез, осталась только затхлая сырость и тяжёлый, тошнотворный запах крови.
Элиана опустила глаза и замерла. Перед ней на полу лежали двое: Рион и Кассиан. Их тела были придавлены грудами камней — острых, тяжёлых, безжалостных. Из-под глыб сочилась густая и тёмная кровь. Она растекалась по каменному полу пульсирующими ручьями и собиралась в тёмные лужи. Глаза их, искажённые болью, смотрели на неё. Смотрели с надеждой, с мольбой, с любовью.
Они звали её. Оба. Одновременно.
И заговорил голос. Это был голос отца — те же интонации, та же глубина, — но искажённый, вывернутый наизнанку, наполненный отчаянием, которого отец никогда бы не допустил в своём голосе.
— Выбирай! — прошептал голос, ввинчиваясь в уши. — Оба любят тебя! Твой выбор определит всё. Один из них должен умереть, и это будет на твоей совести. Выбирай!
Элиана в ужасе отшатнулась. Руки сами взлетели к голове, сжимая виски, словно это могло остановить голос, заставить его замолчать. Голос не умолкал. Он нарастал, множился, бился о стены, отражался от них и возвращался с новой силой.
— Выбирай! Выбирай! ВЫБИРАЙ!
Элиана моргнула, и комната исчезла. Вокруг, над ней, под ней, со всех сторон — только звёзды. Миллионы, миллиарды холодных, равнодушных огней, горящих в бесконечной черноте. А внизу, далеко-далеко, словно на дне колодца, лежали двое, придавленные камнями. Крошечные, беззащитные, умирающие. Звёзды начали движение. Сначала медленно, плавно, словно в гигантском хороводе. Потом быстрее, ещё быстрее. Они кружились вокруг Элианы, набирая скорость, превращались в сплошной светящийся вихрь, в чудовищную центрифугу, которая высасывала воздух, высасывала мысли, высасывала саму волю к жизни. Гул стоял такой, что, казалось, голова вот-вот лопнет.
Элиана раскинув руки, задрала голову кверху, туда, где в бешеном кружении слились звёзды, и закричала. Это была ярость. Твёрдая, несгибаемая, рождённая глубоким внутренним знанием того, что правильно, а что — нет.
— Нет! Это неправильно! Это не выбор, это пытка! Так не должно быть!
Она не стала выбирать, она опустила голову и заставила себя отвести взгляд от истекающих кровью друзей. Перестала смотреть на камни, на лужи крови, на искажённые болью лица. Она медленно опустилась на колени. Холодный камень пещеры сквозь тонкую ткань платья обжёг кожу. Положив ладони на пол, словно пытаясь нащупать пульс пещеры, она заговорила.
Это было не заклинанье. Она не знала тех слов, которые могли бы подчинить себе древнюю магию. Это была просьба, мольба. Тихий, искренний разговор с тем, что создало эти иллюзии, с самой пещерой, с той силой, что дремала в её каменных недрах тысячелетиями.
— Тише, тише, — шептала она, и голос её, мягкий и певучий, приобрёл неожиданную твёрдость. — Ты показываешь нам не правду, а то, чего ты сама боишься. Ты не помогаешь, ты мучаешь. Успокойся, пожалуйста. Мы не враги друг другу. Мы — одно целое. Позволь нам пройти.
Она не боролась с иллюзией, не пыталась разрушить её силой или хитростью, она пыталась её успокоить. Так, как когда-то, много лет назад, успокоила юного Риона, испугавшегося на тренировке. Так, как утешала Кассиана, когда тот приходил к ней с обидами на отца. Она говорила — тихо, спокойно, уверенно — с тем, что было заперто в камне, озлоблено одиночеством.
Стены вокруг неё — те самые давящие, душащие стены — задрожали. Мелкая дрожь пробежала по камню, и они начали отступать. Неохотно, медленно, но отступали, словно не веря, что им не желают зла. Воздух стал легче, свободнее. Звёздный вихрь замедлил своё бешеное вращение и рассыпался на мирные, спокойные огоньки.
Элиана поднялась с колен и огляделась. Иллюзия таяла, обнажая настоящую пещеру. Но прежде, чем она исчезла совсем, Элиана успела увидеть то, что происходило с другими.
Она услышала сдавленный, полный боли вздох Риона. Увидела, как он, в своей собственной иллюзии, закрыл лицо руками. Сильный, уверенный, несгибаемый Рион — закрыл лицо руками, словно пытаясь спрятаться от мира, который показывала ему пещера. Сердце Элианы сжалось, но она не бросилась к нему, пока не бросилась.
Она повернула голову и увидела Кассиана. Вихрь — тот самый, что недавно кружил её саму, — захватил его. Он кружил Кассиана с бешеной скоростью, и голова юноши моталась из стороны в сторону, не в силах совладать с движением. Элиана с ужасом смотрела, как прямо на её глазах меняется его облик. Молодое, свежее лицо покрывалось морщинами, волосы седели, плечи ссутулились. Из юноши он превращался в дряхлого, согбенного старца.
Тьма наступила… Тьма скрыла всё. А потом был Свет. Иллюзия рухнула.
Элиана уже была рядом с Рионом. Положив ему руку на голову, она шептала ему что-то, успокаивала. Так же, как только что успокаивала саму пещеру. Так же мягко и так же любяще.
Кассиан смотрел на эту картину, и что-то дрогнуло в нём. Что-то важное, глубокое, до сих пор скрытое под слоями обиды и честолюбия. Он вдруг увидел их настоящими. Не фигуры из своих кошмаров или желаний, а живых людей. Риона — борющегося со своим страхом, сжимающего голову руками в попытке удержать рассудок. Элиану — которая, освободившись от своей пытки, не бросилась прочь, не побежала спасаться, а повернулась к Риону и опустилась рядом с ним на колени. Он снова был один. Совершенно один, и в груди его, разъедая душу, поднималась горечь. Стыд. Тяжёлый, невыносимый стыд за то, что он увидел в себе, за те желания, что пещера вытащила наружу, за ту тёмную, жадную часть души, которая хотела совсем не того, что показывала ему Элиана.
Пещера отпустила их.
Туннель впереди, ещё недавно чёрный и бесконечный, осветился обычным, тусклым светом. Испытание было пройдено. Все трое, не сговариваясь, двинулись вперёд, навстречу этому свету.
Они вышли на другой стороне горы. Первым вышел Рион: бледный, но внутренне собранный, он сделал глубокий вдох свежего воздуха. Следом за ним, машинально вытирая ладонью щёки, с которых всё ещё катились слёзы, показалась Элиана. Кассиан вышел последним. Солнце, ударив в глаза, на миг ослепило его, заставив зажмуриться.
Гай Верт и Мерлинас ждали их внизу, у подножия горы. Первый — с тревогой и надеждой. Второй — всё с тем же холодным и оценивающим взглядом.
* * *
Элиана сидела на скамье у пруда, вглядываясь в тёмную воду. Там, в глубине отражений, было видно, как на небе зажигаются первые звёзды. Сначала робко, по одной, а затем целыми пригоршнями, словно невидимые феи рассыпали над миром светящийся песок. Вечерний воздух пахнул цветами. Где-то далеко, за пределами Сада Голосов, одиноко крикнула ночная птица. Но тишина сада была слишком глубокой, чтобы какой-то птичий голос мог её потревожить.
Элиана услышала шаги задолго до того, как он появился. Она узнала бы эту нервную, сбивчивую походку где угодно. Так ходил только Кассиан — походкой человека, который вечно боится не успеть, опоздать, — боится, что мир без него рухнет.
А когда его фигура показалась из-за поворота гравийной дорожки, Элиана обернулась и глубоко, обречённо вздохнула.
— Кассиан… — начала она.
Он не дал ей договорить. Все слова, что копились в нём годами, все тайны, которые Пещера безжалостно вывернула наружу, обнажив перед ним самим то, что он так долго прятал даже от себя, — всё это вырвалось теперь горячим, сбивчивым потоком. Он говорил быстро, захлёбываясь, боясь, что стоит ему только замолчать, как она растворится в этих сумерках, уйдёт, канет в них без следа. Он не мог остановиться ещё и потому, что молчание теперь казалось ему страшнее любого признания.
— Ты видела? — голос его срывался. — Ты видела там, в пещере? Ты видела, кем я могу стать? Кем я должен быть?
Он схватил её за руки прежде, чем она успела понять, что происходит. От неожиданности Элиана замерла. Она не вырвала руки не оттого, что не могла, а потому, что впервые видела Кассиана таким беззащитным, таким уязвимым.
— Элиана, я… — он запнулся, сглотнул и затем продолжил. — Я люблю тебя. Не как друга, не как ту, с кем вырос. Я люблю тебя так, как не должен любить никто и никогда. Ты — единственное, что согревает меня в этом холодном мире. Ты — мой свет, моя причина, моё «зачем». Я стану Величайшим Жрецом, я стану сильнее всех! Я сделаю всё, что ты захочешь! Я буду достоин тебя, я…
— Кассиан, остановись!
Она мягко высвободила руки. По её щеке, оставляя влажный след, скатилась слеза. Кассиан взглядом следил за скатывающейся слезой, как будто это было сейчас самое важное в жизни.
— Ты не понимаешь…
— Понимаю! — в голосе его зазвенела горечь, готовая пролиться через край. — Понимаю, что ты должна выбрать долг… Его, Риона. Королевство. Всё это. — Он обвёл рукой сад, дворец, небо. — Но почему? Почему долг всегда важнее сердца? Разве то, что я чувствую, — не настоящее? Разве я… разве я не заслуживаю шанса?
Элиана смотрела на него с той щемящей нежностью, с которой смотрят на того, кого не могут спасти. И это сочувствие жгло его сильнее любой ненависти. Потому что понимание без ответной любви — самая страшная милость, какую можно получить.
— Кассиан, — выговорила она почти беззвучно. — Ты мне дорог, очень дорог.
Сердце его забилось с такой силой, что, казалось, он сейчас задохнётся. Ослепительная, обжигающая, невозможная надежда вспыхнула в нём, готовая сжечь всё на своём пути.
Она закрыла глаза, словно не могла смотреть на то, что сейчас сделает.
— Ты — мой друг, — продолжила она. — Самый близкий. Тот, с кем я выросла, с кем делила секреты, с кем смеялась до слёз. Я не хочу тебя терять. Но я не могу… я никогда не смогу любить тебя так, как ты хочешь. Рион… — она провела ладонью по щеке, стирая слёзы, которые уже не могла остановить. — Рион — это не долг. Он — воздух, которым я дышу. Тихий, невидимый, но без него нет жизни. И я… я люблю его. Не так, как тебя…
Надежда рухнула сразу. Элиана смотрела на него ясными, мокрыми глазами, и в них не было того, что он так хотел увидеть. Любви.
— Прости.
Кассиан отшатнулся так резко, словно она ударила его. Это короткое слово — «прости» — вошло в него отравленной занозой, так глубоко, что теперь не вытащить.
Все слова, что он готовил, все мольбы, все обещания, что копились годами, — всё это вдруг исчезло. Он опустил руки.
Кассиан смотрел на неё и видел: она говорит правду. Каждое её слово — правда, и это было хуже всего. Потому что с правдой не поспоришь, правду не переубедишь. Правду не завоюешь, даже став Величайшим Жрецом.
Она не отвергала его за род, не сравнивала с Рионом, не говорила, что он слабее или недостойнее. Она отвергала не его положение, не его имя, не его будущее. Она отвергала не то, кем он мог бы стать. Она отвергала то, кем он был. Она отвергала его суть. Самое ядро того, кем он являлся.
Он не сказал больше ни слова. Не мог. Язык присох к нёбу, а горло сдавило — стало трудно дышать. Кассиан развернулся и пошёл. Быстро. Прочь… Прочь из сада, прочь от неё, прочь от этого разговора, который только что разорвал его на части и заставил истекать кровью прямо здесь, у этого проклятого пруда.
Гравий хрустел под сапогами — зло, резко, в такт тому, как рвалось сердце. Ветки хлестали по рукам, по лицу, но он не чувствовал боли, не чувствовал ничего, кроме того, как внутри него неумолимо затягивается петля вокруг того, что ещё недавно называлось надеждой.
В ушах стоял её голос. Последнее, невыносимое, невозможное «прости». Оно звучало снова и снова, эхом, от которого не спрятаться, не убежать, не закрыться руками — не забыть.
А Элиана осталась одна у пруда. Она сидела неподвижно, словно статуя, сотканная из тишины и сумерек. Глаза её смотрели не на воду, не на звёзды, не на дорожку, по которой только что убежал Кассиан. Они смотрели внутрь — туда, где только что произошло непоправимое.
Звёзды в тёмной воде давно расплылись. Потому что слёзы падали в пруд одна за другой, не переставая, разбивая отражения на тысячи мелких осколков, которым уже не суждено собраться вновь.
В своей комнате, куда он заперся, захлопнув тяжёлую дубовую дверь перед самым носом удивлённого слуги, Кассиан не плакал. Слёз не было — они высохли в нём все до единой, испарились под напором того жара, что бушевал в груди. Он сидел на кровати, не зажигая свечей, и тьма комнаты казалась ему сейчас единственным верным союзником. Кулаки были сжаты так сильно, что ногти давно прорвали кожу на ладонях, и тёплая, липкая кровь медленно пропитывала ткань штанов, но он не замечал боли. Вся боль была внутри, и она была в тысячу раз сильнее любой раны.
В ушах стоял шёпот. Два голоса, переплетаясь, звучали снова и снова, бесконечной петлёй зацикленные в его сознании. Голос пещеры — сладкий, вкрадчивый, властный: «Это твоё по праву… по праву силы и ума… они твои…». И голос Элианы, дрожащий, полный слёз, но такой твёрдый в своей окончательности: «я не могу… я никогда не смогу любить тебя так, как ты хочешь.… прости».
«Прости».
Он ненавидел это слово. Ненавидел его больше, чем её выбор, больше, чем Риона, больше, чем свою собственную беспомощность. Потому что в этом «прости» не было ни капли фальши, ни капли злости или презрения. Оно было искренним, а значит, ей действительно было жаль. Ей было жаль, что она не может любить его так, как он хотел, что она выбрала другого, что она причиняет ему боль. И от этой жалости хотелось выть, биться головой о стену, разорвать на себе одежду — сделать хоть что-то, чтобы заглушить эту ледяную, пробирающую до костей пустоту внутри.
Вот тогда, в этой тишине, разрываемой лишь бешеным стуком собственного сердца, в его сознании ясно и холодно прозвучал третий голос. Голос отца.
Мерлинас сказал эти слова, в один из тех редких вечеров, когда удостаивал его долгой беседы. Кассиан был тогда ещё совсем мальчишкой, наивным, верящим в дружбу и справедливость. Отец смотрел на него своим обычным холодным взглядом и говорил. Говорил о том, как устроен мир на самом деле. Кассиан тогда не поверил, отмахнулся, спрятал обидные слова глубоко в память, но память не забыла. И сейчас, спустя годы, эти слова всплыли на поверхность, словно только и ждали своего часа, ждали, когда боль и отчаяние сделают его достаточно уязвимым, чтобы принять их как единственную истину.
«Ты всегда будешь вторым, — звучал в голове ледяной и спокойный, как зимнее небо голос отца. — Тень при троне. Её выбор — доказательство. Кровь и титул важнее таланта и чувства. Но есть иной путь… путь, где истинная сила решает всё».
Отец был прав. Всегда был прав. Как бы Кассиан ни хотел отрицать это раньше, как бы ни цеплялся за иллюзию дружбы, любви, честности, — правда оказалась именно той, что говорил Мерлинас. Чувства, честь, дружба — всё это химеры, красивые сказки, которыми сильные мира сего убаюкивают тех, кто стоит ниже. Рион имел титул, и Элиана выбрала титул. Что оставалось ему? Только сила. Та самая сила, которую отец предлагал, как «иной путь». Сила, не зависящая от крови и происхождения. Сила, которую можно взять самому, выковать из боли, обид и закалить в ненависти.
Ледяная решимость пришла не вдруг. Она не сменила бурю отчаяния — она вытекла из неё, застыла на поверхности, превратив кипящую лаву в твёрдую, непроницаемую корку. Боль никуда не делась, она осталась внутри, но теперь она заморозилась, сжалась до размеров маленького, твёрдого, холодного кристалла в самом центре его существа. Кристалла, в котором сплелись воедино обида, ненависть и жажда признания.
Он больше не будет пламенем. Пламя можно отринуть. Пламя можно бояться. Пламя можно погасить. Он станет льдом. Льдом, который не просит, не молит, не надеется. Льдом, который сокрушает всё на своём пути, не спрашивая разрешения, не оглядываясь на чувства и титулы.
И начнёт он с тех, кто посмел сделать его вторым, с тех, кто смотрел на него сверху вниз. С тех, кто выбрал не его.
Выбор был сделан не Элианой, как он думал ещё час назад, а им самим. Он выбирал этот путь сам, осознанно, с холодной ясностью ума, которую отец всегда ставил выше всех остальных добродетелей. Путь, с которого нет возврата. Путь льда. Путь силы. Путь мести.
Летний Старфолл жил своей размеренной, неторопливой жизнью. Верхний город — та его часть, что, возвышаясь над городскими стенами, раскинулась на вершине холма, — дышал горьковатым запахом раскидистых лип, а от внутренних двориков и палисадников тянуло жасмином и розами. Здесь по утрам из распахнутых дверей пекарен выносили на деревянных лопатах золотистые хрустящие багеты, корзины с пышными булочками, посыпанными маком, и круглые караваи. А чтобы запах хлеба разносился ещё до того, как переступишь порог пекарни, на корках делали замысловатые надрезы. Мокрая брусчатка, которую каждое летнее утро поливали, пахла прибитой пылью и утренней прохладой. Богатые экипажи неторопливо катили по Шёлковому ряду, главной артерии города, сворачивали в переулки и, теряясь среди каменных фасадов, увитых плющом, бесследно исчезали в утренней тишине.
Настоящая же жизнь — громкая, пёстрая и говорливая — кипела в Нижнем городе.
Это был мир узких улочек, которые извивались сами по себе, не подчиняясь никакому плану. Мир, где балконы нависали так низко, что соседу напротив можно было подать кружку эля. Мир жареной рыбы, лука, свежемолотого кофе, кожи, мокрой шерсти и тысяч других запахов, что смешивались в единый, ни с чем не сравнимый аромат жизни. Это был настоящий Старфолл — шумный и живой.
Утро выдалось тихим. Солнце только-только начало золотить верхушки городских крыш, когда на пустынной ещё площади у фонтана появился старик. Его звали Мартин — не герцог, нет, просто Мартин, и было ему уже за восемьдесят, а может, и все сто пятьдесят — он и сам давно сбился со счёта. Каждое утро он приходил к фонтану, садился на нижнюю ступеньку, вынимал из кармана горбушку хлеба, крошил её и кормил голубей. Сидел, глядя, как город просыпается, как над крышами встаёт солнце, и слушал, как всё вокруг наливается звуками.
Первым застучал молоток жестянщика на Малой Каменной. Где-то скрипнула калитка, залаяла собака, зашумели метлы — подметальщики вышли на работу. Обычное утро, обычный день. Старик Мартин достал горбушку и начал крошить голубям.
Неподалёку, на Рыбном рынке — крытой галерее с каменными полами, где вода текла по специальным желобам, сохраняя улов свежим, — собирались сплетни со всей Логрии.
— Слышали новость? — кричала толстая торговка, едва взглянув на разделочный стол. Тяжёлый нож, подчиняясь её мысленному приказу, сам поднялся в воздух и, сверкнув лезвием, с глухим, мокрым стуком опустился на тушу лосося, разрубая её ровно пополам. — Говорят, во дворце белые ленты развешивают, а белые — это к свадьбе…
— Да кто ж не слышал, — отозвался мастер-часовщик с улицы Стеклодувов. Он вертел в руках небольшую рыбину и, прищурившись, разглядывал, какого цвета жабры. — Мой племянник служит на королевской кухне. Так вот, он говорит, что уже три дня как начали подготовку к торжеству. Тысячу пирогов с засахаренными розами заказали. Тысячу, матушка, я уточнял.
— Тысячу! — ахнула женщина, торгующая зеленью с лотка, с улицы Подснежников. — Это ж сколько сахару-то уйдёт! И сколько гостей, выходит, звано-то?
— Свадьба-то не простая, — мастер поднял палец кверху. — Наследник женится. Сказывают, невеста — дочь сэра Гая Верта. Того самого, что Вечный пакт с Его Величеством разрабатывал. Говорят, приглашения уже разослали по всем герцогствам. Гонцов отправили, сказывают, не только по Логрии — но и в Скайдгард, и в Кальдонию, и в Спектрум.
— Да ну! — толстая торговка вытаращила глаза. — Так они ж… как же… а… ну, да… ну да… вечный-то пакт… сколько ж гостей-то приедет!
— Мир теперь вечный, — веско изрёк часовщик, поправляя очки. — Торговля, матушка! Золото-то, оно лучше любой крови скрепляет. А уж когда к золоту ещё и свадебный пир прилагается… Вот король наш, Рион III, и решил показать всем: отныне мы вместе пируем, а не воюем.
— А принцесса-то какова? — поинтересовался старый Брендон, чистивший рыбу в углу. Он работал руками. Кривые от старости и солёной воды пальцы, привычно сдирали чешую, которая веером разлеталась по доске. Рядом с ним, приткнутый к стене, стоял второй нож, старый и затупленный. Старик, видно, берёг силы для чего-то более важного, чем рыба.
— Элиана-то? — уточнил посыльный мальчишка, расплываясь в улыбке, отчего его веснушчатое лицо сделалось совсем мальчишеским, почти глупым, но глаза горели незамутнённым восторгом. — Говорят, краса-авица.
— Хорошая партия, — заключил старик, отбрасывая выпотрошенную рыбину в ведро с водой. — Дай бог, чтобы и у них всё сложилось, а то вон на свадьбе лорда Эштона тоже все кричали «мир, мир», а через год уже за мечи взялись. — Он устало вздохнул и вытер руки о передник.
Герольд появился, когда солнце уже поднялось над фонтаном и вытянутые тени домов начали укорачиваться. Мартин увидел его первым — молодой парень в синей ливрее с королевским гербом взбежал на каменное возвышение и развернул пергамент. Голуби, доедавшие крошки, взлетели, но старик не рассердился. Что-то в лице парня было такое, отчего Мартин вдруг напрягся.
— Жители Логрии! — крикнул герольд. Его голос, молодой и звонкий, усиленный магией, полетел над площадью, ударился в стены домов и разбудил спящие окна. — Слушайте королевский указ!
Люди выходили из домов — сначала по одному, потом по двое, затем шумная и любопытная толпа начала сбиваться у фонтана. Кто-то выбежал в ночной рубахе, накинув на плечи платок; кто-то тащил за собой сонного ребёнка; мальчишка лет десяти протиснулся между взрослыми, встал на цыпочки, вытянул шею. Женщина с корзиной, торопившаяся на рынок, замерла на месте, забыв опустить ношу на землю.
Герольд откашлялся, поправил пергамент и начал читать.
К ЖИТЕЛЯМ ЛОГРИИ И ВСЕМ ВЕРНОПОДДАННЫМ
Да будет известно всем и каждому, что Его Величество Король Рион III, Светлый Правитель Логрии, объявляет о великой радости, дарованной нам судьбой.
Наследник престола, принц Рион, герцог Старфоллский, вступает в законный брак с Элианой, дочерью сэра Гая Верта, послом Вечного Пакта.
Свадьба состоится в день Летнего Солнцестояния в Тронном Зале Старфолла.
Посему повелевается:
— Украсить города и веси королевства цветами и лентами;
— Открыть королевские погреба для угощения всех нуждающихся;
— Объявить трёхдневное гулянье в столице и во всех провинциях;
— Принять с почётом гостей, прибывающих из Княжества Кальдония, Конфедерации Скайдгарда, Империума Спектрума, с которыми Логрия ныне пребывает в мире и согласии.
Да возрадуется земля наша, ибо мир и любовь суть основания крепкого королевства.
Подписано собственноручно:
Король Рион III
Светлый Правитель Логрии
Мартин слушал, слова что падали, как камни в воду, где каждый новый круг расходился шире, чем предыдущий. «Наследник престола… брак… Элиана, дочь сэра Гая Верта… Летнее Солнцестояние… гулянья… мир…»
Парень дочитал, свернул пергамент — и тут площадь взорвалась.
Мартина подняло со ступенек и понесло. Кто-то кричал рядом, кто-то смеялся, женщина в ночной рубахе плакала, прижимая к груди свёрток, и слёзы текли по её щекам, размывая остатки вчерашней пудры. В суматохе какая-то другая женщина налетела на торговца колбасами, и связка копчёностей взлетела в воздух. Торговец стрельнул взглядом вверх — и колбасы послушно сложились обратно в корзину, а женщина, поправив шляпу — которая, как выяснилось, всё это время сидела задом наперёд, — помчалась дальше. Тот самый мальчишка, лет десяти, угодил ногой в ведро с водой и теперь скакал на одной ноге, не переставая орать:
— Свадьба! Принц женится!
Мартин стоял в самой гуще, крестился и благодарил богов.
— Эй, дед! — крикнул кто-то, и кружка с элем ткнулась ему в руку. — Ты чего стоишь? Пей давай! Праздник!
Мартин посмотрел на эль, потом на парня, который подал ему кружку. Молодой, лопоухий, со счастливой улыбкой. Выпил, вытер губы рукавом и вдруг, сам не зная, откуда взялись силы, крикнул звонко, как в молодости:
— А я ещё станцую на этой свадьбе!
Парень рассмеялся, толпа подхватила, и кто-то, схватив Мартина под руки, пустился с ним в пляс под крики и хлопки, под летящее в небо голубиное перо и звон колоколов, которые вдруг забили на всех шести соборах сразу.
На следующий день Логрия начала готовиться к празднику.
Главная площадь, названная Золотой по цвету камня, которым она была вымощена, превратилась в огромную мастерскую. Плотники сколачивали помосты для музыкантов. Маляры красили столбы в белый и голубой. Цветочницы плели гирлянды из живых роз, сирени и дубовых ветвей. Мартин, сидя на своей ступеньке, кормил голубей и, сам того не замечая, засмотрелся на то, как с лёгкостью и точностью двигались топоры, как бывает только у мастеров, чувствующих дерево. Как краски в больших медных чанах, переливаясь, смешивались и застывали на дереве идеально ровными полосами. И как розы, распускаясь прямо на глазах, выпускали лепесток за лепестком. Воздух на площади становился таким сладким, что кружилась голова.
Торговый люд сбрасывал цены. Взмахом ресниц или лёгким движением бровей меняли цифры на деревянных табличках, стирая старые и выжигая новые. А в Шёлковом Ряду, где работали лучшие портные королевства Логрии, не было прохода от клиентов. Узкая улица, обычно тихая и чопорная, напоминала муравейник. Дамы толпились у дверей, перебивая друг друга, споря о фасонах и отделке. Даже те, кто не был приглашён во дворец, заказывали новые наряды — потому что гулянья будут на всех площадях.
— Два дня осталось! — причитала толстая купчиха, примеряя корсаж с золотым шитьём. — Успеешь ли?
— Успею, матушка, — кланялся портной, не поднимая головы от выкройки. Ножницы в его руке двигались с филигранной точностью — руки знают своё дело лучше любой магии. — Для такого дня — успею.
За его спиной на вешалках уже висели готовые платья. Каждое жило своей жизнью: шёлк переливался, кружево трепетало, а жемчужная вышивка вспыхивала огоньками, когда взгляд случайно падал на неё.
На улицах появились гости. Сначала редкие — гонцы из провинций, торговцы из Кальдонии, Скайдгарда и Спектрума. Потом — караваны с флагами соседних государств, экипажи с гербами, всадники в незнакомых ливреях.
Спектрум прислал отряд серебряных всадников для конного эскорта молодожёнов. Они проехали по улицам Старфолла чеканным строем, их плащи развевались на ветру, как паруса, а от их доспехов исходил холодный свет, заставлявший прохожих прижиматься к стенам.
Скайдгард отправил экипажи с дарами — говорили, что в одном из них везли янтарный трон для Малого двора.
А из Княжества Кальдония прибыл посол с подарками и пожеланиями мира и вечной дружбы. Его одежды были расшиты золотыми драконами, и те шевелились при каждом его шаге.
Во дворце готовились к свадьбе с такой тщательностью, с какой готовятся к осаде. Только вместо мечей и доспехов слуги готовили драпировки, ковры, хрусталь, цветы и ленты, а главным оружием было волшебство.
Тронный зал — сердце королевства — менялся на глазах. Золотые драпировки, что висели здесь после последнего приёма, исчезли по одному лишь взгляду распорядителя — свернулись в аккуратные рулоны, уступили место небесно-голубому шёлку, в точности того оттенка, что выбрала для своего платья невеста. Тяжёлые хрустальные люстры, освобождённые от чехлов, засияли как сотни маленьких солнц.
За день до свадьбы главный церемониймейстер, старый герцог Олдрик, метался по залу, проверяя каждую мелочь. Он почти не пользовался магией — предпочитал руки, потому что магия, как он говаривал, не замечает кривизны, а глаза и руки — замечают.
— Ленты ровнее! — кричал он слугам, укреплявшим гирлянды. — Невеста должна видеть, что дворец рад её приходу! И цветы! Где цветы из южных оранжерей?
— Уже везут, ваша светлость, — отозвался управляющий, появившийся в дверях. — Розы из Фрейи прибыли сегодня утром. Лиловые, как просила леди Элиана.
— Лиловые. — Герцог удовлетворённо кивнул. — К голубому платью — лиловые. Ну что ж, вкус у невесты есть… А вот у тех, кто вешает драпировки, вкуса нет! — Он метнул взор в сторону колонны, и слуги, беззвучно выругавшись, бросились поправлять перекошенную складку.
Кассиан стоял у камина, прислонившись плечом к резной деревянной панели. Он смотрел на всю эту суматоху, оживлённо беседуя с двумя молодыми лордами, с той самой непринуждённой уверенностью, которая вырабатывается придворными годами. Его поза была безупречна. Легко, почти небрежно держал он бокал с вином, и каждое его движение, казавшееся случайным, было выверенным до последнего жеста.
— Завтра Рион станет самим собой, — говорил Кассиан, кивая одному из собеседников, — а то всё, как привидение бродит по дворцу. Вчера, когда мы обсуждали порядок рассадки, он трижды переспросил, где место герцога Олдрика. Трижды! Человек, который помнит расположение всех войск королевства, не может запомнить, куда посадили старика, который приходит во дворец каждый день.
Лорды засмеялись. Смех был искренним, но осторожным — всё-таки речь шла о наследнике престола, и даже в шутках нужно было знать меру. Молодой барон из восточных земель с рыжеватыми усами, тот, что стоял слева, сделал глоток вина и, прищурившись, внимательно посмотрел на Кассиана.
— А вы сами? — спросил он. В голосе его прозвучало неподдельное любопытство. — Вы-то как, Кассиан? Вы, друг детства, который всегда был рядом. Что вы чувствуете?
На мгновение Кассиану показалось, что в гостиной стало тише. Он сделал глоток вина. Вкус был терпким, с горчинкой, и эта горчинка сейчас была очень уместной. Помедлил чуть-чуть с ответом, словно обдумывал вопрос, потом улыбнулся — открыто и тепло.
— Я счастлив за них! — он покачал головой, и жест этот вышел таким естественным, что ему самому захотелось в это верить. — Если бы вы знали, сколько лет они смотрели друг на друга… — он замолчал, как бы вспоминая что-то далёкое и светлое. — Я бы сказал, что они ждали этого дня дольше, чем всё королевство. А я? — он слегка пожал плечами. — Я просто рад, что всё наконец-то случится.
Глаза его при этом светились, голос был спокойным и тёплым, а в интонациях не слышалось ни фальши, ни надрыва. Он научился улыбаться, когда хочется отвернуться, говорить, когда хочется молчать, быть рядом, когда хочется уйти.
Барон, удовлетворённый ответом, кивнул и разговор перекинулся на другие темы — кто из лордов приедет, сколько гостей ожидать из Скайдгарда, Спектрума и Кальдонии, какой фейерверк обещают на главной площади. Кассиан поддерживал беседу легко, без какого-либо внутреннего напряжения, словно всё, что он говорил, было правдой от первого до последнего слова.
— Кстати, — он повернулся к окну, откуда открывался вид на площадь, где уже собирались первые гости. За стёклами виднелись флаги, экипажи, суета слуг — живая, пёстрая, праздничная. — Через час прибывает князь Таранис Макар с супругой Морвенной и дочерью Эйлид.
— Вы хорошо осведомлены, — заметил барон, и в его голосе звучало искреннее уважение.
Кассиан не спеша сделал глоток вина.
— Я друг, — ответил он. — Друг должен быть в курсе всех событий. Чтобы помочь, если что.
Он снова улыбнулся. Бокал в его руке сверкнул в свете камина, отразив холодный, острый блик.
На следующий день, ближе к полудню, гости начали собираться у Храма Луны. С холма, где стоял храм, открывался весь Старфолл: крыши, шпили, изгиб реки, дальние леса. Внизу, у подножия, уже собиралась толпа — те, кому не досталось места внутри, но кто не хотел пропустить этот день. Их голоса, приглушённые гулом, с порывами ветра долетали сюда.
Внутри храма было тихо и прохладно. Лучи солнца, пробиваясь сквозь узкие окна, ложились на каменный пол яркими прямоугольниками. Свечи в канделябрах уже зажгли, и их пламя замерло в торжественном безмолвии. Всё было готово к венчанию.
Гости рассаживались не спеша. Дамы в шляпах — одни широкополых, с вуалетками, другие скромных, почти девичьих, с живыми цветами — двигались между рядами, кивали знакомым, обменивались взглядами. Мужчины в парадной форме и строгих костюмах держались прямее обычного, но то и дело исподтишка поглядывали на часы.
В третьем ряду леди Мирабель, придерживая шляпу, наклонилась к соседке.
— Видела, что на леди Эстер? — очень тихо прошептала она.
— Ещё бы, — ответила леди Сесилия, чуть повернув голову. — Розовый шёлк. С ума сошла.
— Говорят, она заказала его ещё до объявления траура по мужу, а возвращать не стала.
— А шляпа с перьями?.. В храм!
— Она всегда была… слишком смелой.
Обе замолчали, потому что через проход шёл герцог Олдрик — главный церемониймейстер. Какой-то мужчина в пятом ряду громко зевнул, прикрывая рот ладонью, и тут же получил от жены локтем в бок.
— Тише ты, — прошипела та, не глядя на мужа. — Ведёшь себя как в своей конюшне.
— Жарко же, — огрызнулся он тихо и завертел головой. — Когда это всё начнётся?
— Когда начнётся, тогда и начнётся, сиди.
В задних рядах, где места были попроще, разговор шёл оживлённее. В десятом ряду две дамы разглядывали наряды, но не со злым прищуром, а с искренним интересом.
— Какая прелестная отделка, — сказала одна и, чтобы лучше видеть, чуть приподнялась на скамье. — Это фрейское кружево!
— Похоже, — кивнула вторая. — У леди Арабеллы всегда был вкус. Говорят, она заказывала это платье ещё весной, специально к свадьбе.
— Откуда она могла знать про свадьбу?
Первая дама пожала плечами.
— Так говорят… Посмотри на вышивку по воротнику — это же вручную, представляешь?
— Вручную! Ты хочешь сказать, что шили руками?
— Моя портниха рассказывала, что три месяца работали. Половина дворянских домов хотят теперь иметь ручную вышивку. У бедных швей все пальцы исколоты, и глаза на лоб повылезали.
— Зато теперь есть что обсудить, — улыбнулась первая дама.
— Вам всегда есть что обсудить, — проворчал муж второй дамы — мужчина средних лет, одетый в тёмно-синий костюм. Он явно был здесь только потому, что жена настояла. — Погоду лучше обсудите, а то всё платья да шляпки!
— А что погода? — первая дама взглянула в окно, где за узким проёмом виднелось ясное голубое небо. — Сегодня — благодать. А вот вчера, говорят, в западных графствах ливень был.
— Слышала. У моей кузины под Уинтерфеллом залило всё сено. Теперь мучаются, сушат как могут.
— Ох, сено — это беда, — первая дама покачала головой. — У нас в прошлом году тоже чуть не пропало. Хорошо, вовремя убрались.
— А в этом?
— В этом — тьфу-тьфу. Солнце, ветер. Сосед, лорд Эштон, сказал, что такого сена у него не было лет десять.
— Вот и славно, — вздохнула вторая дама. — Значит, и зима будет спокойнее.
И обе замолчали. В храме становилось всё тише. Гости заняли свои места, шёпот стихал, уступая место ожиданию.
За десять минут до начала в храм вошли Их Величества. Король Рион III выглядел торжественно и величественно, а вот взгляд королевы Эленоры был полон материнской нежности и волнения. Они прошли на свои места — два кресла с высокими спинками, чуть в стороне от главной оси, чтобы не заслонять собравшимся алтарь, — и опустились в них под притихшими взглядами зала.
У алтаря, с левой стороны, стоял принц Рион. Он был в парадной военной форме капитана полка Королевских Гвардейцев. Рядом с ним, чуть позади, стоял Кассиан с бархатной подушечкой в руках. Он смотрел на Риона, на то, как тот сжимает и разжимает пальцы.
— Ну как? — спросил Кассиан тихо.
— Нормально, — ответил Рион, не оборачиваясь. — Всё нормально.
— Ты перчатки мусолишь.
Рион посмотрел на свои руки. Разжал пальцы, одёрнул мундир, провёл ладонями по бедрам.
— Лучше?
— Лучше.
Помолчали. Рион перевёл дух, провёл рукой по волосам, потом по затылку, потом снова одёрнул мундир — и, заметив, что повторяется, замер, опустив руки по швам. Кассиан не сводил с него глаз.
— Слышал, что в этом году пшеница хороша? — вдруг спросил Кассиан. Он переложил подушечку в левую руку, правой поправил воротник мантии.
Рион обернулся всем корпусом и удивлённо посмотрел на него.
— Что?
— Говорят, дожди вовремя пришли.
— Ты сейчас о чём?
— О пшенице, — невозмутимо ответил Кассиан. — Чтоб ты отвлёкся.
Рион покачал головой, и уголки губ его дрогнули. Он усмехнулся. Голова его чуть склонилась набок, плечи расслабились — отпустило.
— Ты ненормальный.
— Знаю, — сказал Кассиан. — Поэтому я здесь.
Они замолчали. Рион смотрел на дверь, Кассиан смотрел на Риона. Подушечка в его руках была такой лёгкой, что он почти не чувствовал её веса, но чувствовал, как пальцы сами сжимаются сильнее, чем нужно.
А в это время в будуаре невесты Элиана стояла перед высоким зеркалом в раме из тёмного дерева и смотрела на себя. Вокруг суетились служанки и портнихи — поправляли подол, прилаживали фату, проверяли, ровно ли лежат складки на рукавах. Платье из небесно-голубого шёлка, тонкого, как лепесток, шуршало при каждом её движении. Шлейф, пять локтей шёлка и кружев, уже уложили и закрепили так, чтобы он не путался под ногами, — портниха шептала что-то про три ступеньки у алтаря и про королеву Анну, которая споткнулась в позапрошлом веке.
Элиана кивала, поворачивалась, поднимала руки, когда просили, опускала, когда говорили «готово». Но мысли её были далеко.
В зеркале отражалась не она. Вернее, она, но не та, которую она знала. Та Элиана бегала по конюшням, извинялась перед пони, сидела у ручья с мальчишками, собирала листья под Дубом Советов. Эта же — стояла в голубом шёлке, и на фате её, вышитой тончайшей иглой, переплетались дубовые листья и звёзды. Дубовые листья — дом Вертов. Звёзды — королевская династия. Она становилась кем-то другим. Или — той, кем была всегда, но только теперь это становилось явью.
Она коснулась пальцами кулона на шее — маленького дубового листа, отцовского подарка.
— Всё готово, леди, — сказала портниха, отступая на шаг. — Можно звать сэра Гая Верта.
Элиана кивнула. Сердце её стучало не слишком быстро, не слишком медленно. Она не боялась. Она ждала этого дня, может быть, дольше, чем сама себе признавалась.
Дверь открылась, и вошёл отец.
Он был в парадном мундире, при орденах, которых никогда не надевал в обычные дни, и выглядел в них чужим — слишком торжественным.
— Ну, — сказал он, останавливаясь на пороге и глядя на неё. — Принцесса.
— Папа, — она улыбнулась. В её улыбке было всё: и благодарность, и прощание, и обещание.
Он подошёл, взял её за руку.
— Пойдём, — сказал он.
Ровно в полдень воздух содрогнулся от первого удара колоколов. Шесть соборов, шесть голосов, один торжественный аккорд, накрывший город, как волна. Внутри храма дрогнули свечи. Двери распахнулись. И она вошла.
Элиана шла под руку с отцом, и шлейф её платья, поддерживаемый юными пажами, зашелестел по каменному полу. Она шла медленно. Каждый шаг отдавался в груди глухим, уверенным стуком.
У алтаря Гай Верт остановился. Он посмотрел на дочь долгим, любящим взглядом, в котором была и гордость, и боль отпускания, и тихая радость. Она улыбнулась ему в ответ — той улыбкой, с которой когда-то, маленькой, тянула к нему ладошки из колыбели.
Рион шагнул навстречу, и Гай Верт передал ему руку дочери. Самому надёжному человеку. Тому, кому он доверял.
Голос Верховного Жреца Мерлинаса торжественно поплыл под сводами собора, и вскоре основная часть обряда: древние молитвы, благословение стихий — осталась позади. Свечи догорали, воздух застыл, наступил самый важный, самый тихий миг.
Мерлинас поднял глаза к сводам, затем перевёл взгляд на невесту.
— Согласна ли ты, Элиана, дочь Гая Верта, стать женой принца Риона, хранить верность ему и королевству, разделить с ним и радость, и горе, и трон, и жизнь?
Она подняла голову.
— Согласна.
Её голос был тихим, но в тишине храма его услышали все.
Мерлинас перевёл взгляд на Риона. В глазах Верховного Жреца не было торжественности — только спокойная, древняя серьёзность человека, который держал в руках не одну сотню таких судеб.
— Согласен ли ты, Рион, сын Логрии, наследник престола, взять леди Элиану Верт в жёны, защищать её и королевство, разделить с ней и радость, и горе, и трон, и жизнь?
Рион взглянул на Элиану и замер. Он видел её тысячу раз — в саду, в библиотеке, на балах, в минуты ссор и примирения, но такой он её не видел никогда. Она вся светилась. Мягко, изнутри. Счастье волной разлилось по её лицу, и Рион понял, что смотрит на неё и не может отвести взгляд.
— Согласен.
Ему хотелось сказать ещё, но он не был уверен — закончилась ли уже церемония, не скажет ли Мерлинас ещё что-то.
Верховный Жрец поднял руки, и голос его, на этот раз громкий и торжественный, прокатился под сводами храма:
— Объявляю вас мужем и женой. То, что соединилось сегодня, да не разлучится вовек.
— Принц, поцелуйте свою жену! — раздался голос откуда-то справа, и Рион узнал в нём старого герцога Олдрика. — А вы, принцесса, — мужа!
В храме засмеялись.
Мерлинас, не говоря ни слова, забрал у жениха и невесты свечи и сделал шаг назад. Он смотрел, как Рион, повернувшись к Элиане, целует её в дрожащие от улыбки губы. Кто-то захлопал в ладоши. Потом Рион подал руку. Элиана вложила свою ладонь в его, и они вместе шагнули к выходу.
Солнце ударило в лица. Толпа на площади взорвалась криками. Рион и Элиана, щурясь от света, широко и счастливо улыбались.
К вечеру площадь у фонтана снова была полна. Утром здесь толпились, чтобы увидеть карету принца и принцессы, а теперь пришли те, кто хотел не просто смотреть, а праздновать. Музыканты настраивали инструменты, торговцы выкатывали бочки с элем, дети носились между взрослыми, и даже старики, которые с утра отсиживались дома, выбрались на крыльцо — греться в общем тепле.
Мартин, тот самый старик, что обещал станцевать, сдержал слово. Он плясал под музыку, и ноги его, старые, узловатые, отбивали такт лучше любого молодого. Толпа хлопала, подхватывала, кружила его в хороводе, и никто не мог переплясать старика, потому что сегодня был не день для соревнований. Сегодня был день для того, чтобы радоваться.
Над Старфоллом взлетели первые огни фейерверка — маги-пиротехники потрудились на славу. В небе расцветали огненные цветы, взмывали драконы, складывались в замысловатые узоры и рассыпались звёздным дождём, который, не долетая до земли, рассеивался лёгким дуновением ветра.
Кто-то пустил по волнам фонтана бумажные кораблики со свечами — маленькие огоньки заплясали на воде, отражаясь в тёмном зеркале.
Мартин остановился, чтобы перевести дыхание, вытер пот со лба и поднял глаза. Там, на балконе Ажурного дворца, стояли двое. Он не мог разглядеть лиц — только силуэты на фоне огней, но знал, что это они. Принц и принцесса. Теперь уже — муж и жена.
— Ну, — сказал он сам себе, переводя дух и поправляя рубаху, которая выбилась из-под пояса. — За эту ночь! За то, что пляшут старые ноги! За свадьбу, за принца и принцессу!
Мартин поднял кружку к небу, туда, где на балконе стояли двое, и выпил до дна.
Снова заиграла музыка, и Мартин, усмехнувшись в усы, шагнул в круг. Ноги гудели, сердце колотилось, но он не чувствовал усталости. Он чувствовал только чистую, настоящую, как вода из этого фонтана, радость.
* * *
Кассиан сидел в глубоком кресле своего кабинета, держа в руках «Старфоллский вестник». За окнами гремел праздник — гул толпы, крики, музыка просачивались сквозь массивные окна.
«Когда Верховный Жрец провозгласил их мужем и женой, все взгляды обратились к королю. Рион Третий медленно поднялся, и тишина взорвалась аплодисментами. Королева Эленора, забыв об этикете, не скрывала слёз. Это были слёзы матери, чей сын обрёл своё счастье. После церемонии, в Золотой галерее, молодожёны принимали поздравления. А когда они выехали из дворца, тысячи людей выстроились вдоль главных улиц Старфолла, чтобы увидеть открытую карету, запряжённую шестёркой белых лошадей, сопровождаемую серебряными всадниками, присланными Префектом Спектрума. Отовсюду — из окон, с балконов, с крыш — карету принца и принцессы осыпали цветами и лентами…»
Не дочитав статью до конца, Кассиан отшвырнул газету. Листы, перелетев через стол, спланировали в камин и вспыхнули ярким огнём. Кассиан же резко посмотрел на шторы, и те, словно от порыва ветра, с шумом сдвинулись. Город исчез. Вздохнув, он откинулся в кресло и прошептал:
— Ненавижу…
Вернувшись в свои покои в Храме Луны, Кассиан застал отца за изучением древнего, потрёпанного свитка. Мерлинас сидел у окна. Лунный свет, проходя сквозь узкие стёкла, падал на его лицо под таким углом, что оно казалось вырезанным из старого, твёрдого дерева. Свадьба, только что отгремевшая внизу, не вызвала у него ни радости, ни печали. Для Мерлинаса это был политический ход — ожидаемый, просчитанный, не более того.
Кассиан остановился у порога.
— Ну что, сын мой, теперь ты видишь своё будущее? — не поднимая головы, спросил Мерлинас так, словно они прервали разговор минуту назад. — Будущее, где ты навсегда будешь в тени, где решения о судьбе Логрии принимают они, а ты лишь будешь давать советы, которые могут проигнорировать.
Кассиан молчал.
Отец лениво положил свиток на стол и, подойдя к сыну, опустил ему на плечо руку.
— Она сделала выбор, который сделала бы любая умная девушка её положения, — продолжил Мерлинас. Голос его стал тише, ласковее. — Титул, корона, безопасность. Она не виновата, она лишь выбрала то, что ей предложили.
Он прошёлся по кабинету, сел в кресло и жестом пригласил Кассиана занять место напротив.
— Единственный способ заставить таких, как она, увидеть тебя, — продолжил Мерлинас, глядя на сына в упор, — стать сильнее короны. Сильнее их предрассудков о крови и долге, сильнее всего, что они считают незыблемым.
В глазах Мерлинаса блеснули искорки. Слова его звучали так обольстительно, что Кассиан, сам того не замечая, оторвался от спинки кресла и всем телом подался вперёд.
— Наш род, сын мой, хранит секреты Логрии веками. Мы поддерживаем заклятье «Плаща Локуса», другие лишь пользуются его плодами. Мы знаем истинную природу магии.
Он встал и прошёл к окну. Первые звёзды, далёкие и холодные, уже зажигались на небе. Кассиан вдруг почувствовал, как много лет его отец ждал этого разговора, как долго он копил слова, как тщательно отбирал их, чтобы бросить в нужный момент. И сейчас этот момент настал.
— Почему мы должны вечно служить? — спросил Мерлинас, не оборачиваясь. — Почему бы нам не править? Не прямо, нет. Пока только направлять, держать истинные рычаги власти, чтобы такие решения, как сегодняшнее, принимались с нашего одобрения. А лучше — по нашей воле.
Чем дольше слушал Кассиан голос отца, тем яснее понимал, что эти слова не встречают в нём сопротивления. Не потому, что он слаб, а потому, что они попадают в ту самую точку, о которой он сам думал долгие месяцы. Последняя фраза отозвалась в груди одобрительным эхом. Да. Честь, дружба и любовь — всё это химера, которой его кормили с детства. Есть только сила. Он жаждал её, хотел, чтобы все, кто сделал его вторым, однажды пожалели о своём выборе. Чтобы Элиана, взглянув на него, увидела не друга детства, не свидетеля на её свадьбе, а того, кого она отвергла, и чтобы это знание жгло её каждый день. Каждый час. Каждую секунду.
— Что нужно делать отец? — спросил он глухо.
Мерлинас обернулся. На лице его появилась тёплая улыбка. Так отец смотрел на древние свитки, в которых находил ответы на вопросы, не дававшие покоя веками.
Вернувшись к столу, Мерлинас провёл пальцем по краю пергамента, как бы проверяя, не рассыплется ли древняя бумага от одного его прикосновения.
— Учиться, сын мой. Учиться, готовиться и ждать. Ждать своего часа… А пока… нам нужно ослабить то, что мешает нам: королевская династия должна стать уязвимой, чтобы Круг Архонтов — наш Круг — смог взять бразды правления. На время кризиса, разумеется…
— Для блага Логрии, — закончил Кассиан, улыбаясь.
Мерлинас посмотрел на него долго и внимательно, в его глазах мелькнуло удовлетворение.
— Для блага Логрии, — повторил он, улыбаясь.
Дни потянулись однообразной чередой, но для Кассиана каждый был заполнен до краёв. Он погрузился в изучение запретных фолиантов, хранившихся в самых глубинных архивах Храма — там, куда посторонним вход был заказан, а большинство жрецов даже не догадывались о существовании этих полок.
Свитки были древними, хрупкими, исписанными мелкими, выцветшими знаками. Некоторые пахли плесенью и тлением, другие — странными, незнакомыми травами, которых уже никто не выращивал. Кассиан проводил за ними ночи напролёт, переворачивая страницы с осторожностью, которая граничила с благоговением. Он не преклонялся перед мудростью древних — он готовился применять эти знания, как оружие.
Его острый ум, годами тренированный отцом, схватывал на лету то, на что у других жрецов уходили годы. Врождённый талант, о котором шептались в Круге Архонтов, получил настоящую пищу. Кассиан изучал магию подчинения — ту, что заставляет чужую волю склоняться перед его желаниями; магию болезней, тонкую и неприметную, ту, что просачивается в тело незаметно и остаётся там, пока не придёт время; магию искажения восприятия — искусство заставить человека видеть то, чего нет, и не замечать того, что есть. Изучал и магию четырёх стихий, древнюю и грубую, ту, что ломает, крушит и сметает всё на своём пути. Вот если бы этими знаниями он владел тогда, когда она сказала «прости»…
И с каждым новым знанием, с каждой новой освоенной техникой в нём крепла одна мысль, простая и страшная: теперь у него есть цель, и его не остановить.
* * *
Через год после свадьбы Ажурный дворец огласил радостный детский крик: у принца Риона и его жены Элианы родился сын. Наследник. Принц Фрэнсис.
Весть разлетелась быстрее ветра. Колокола звонили не переставая, на площадях наспех накрывали столы, незнакомые люди, как старые друзья, обнимались на улицах. Логрия ликовала. В королевской династии появилось новое имя, и это имя сулило продолжение мира, стабильности, надежды.
Мерлинас получил это известие сразу же. Выслушал гонца, он кивнул, закрыл дверь и спустился в лабораторию.
Кассиан сидел за столом, полностью уйдя в чтение свитков. В подвалах Храма Луны стояла такая тишина, что мир наверху переставал существовать. Единственным звуком был тихий треск свечей, чей свет вытягивал на стене его длинную, неподвижную тень.
— Час настал, — сказал вошедший Мерлинас. Он не радовался, не торжествовал.
Отложив свиток, Кассиан внимательно посмотрел на отца.
— Кто?
— Наследник, — произнёс Мерлинас, проходя к полке со старыми книгами. Стоило ему поднять взгляд наверх, как тяжёлый том в кожаном переплёте скользнул в руку. Мерлинас положил книгу на стол и раскрыл на нужной странице. — Ты проведёшь «Обряд Проверки Крови». Ритуал выявления магического потенциала наследника. Я проводил его для Риона III, а мой отец — для Риона II. Ритуал сложен, а его результаты… интерпретируемы.
Мерлинас оторвал взгляд от страницы и посмотрел на сына.
— И если ты обладаешь достаточной силой и желанием, чтобы направить эти результаты в нужную нам сторону…
Кассиан вдруг всё понял, и сердце забилось чаще. Это было не злорадство и не жажда мести — мстить было бы мелко. Это было предвкушение настоящей победы. Перед ним открывался шанс изменить будущее, где бы всё забирал сын Риона и Элианы, а его собственным детям доставались лишь крохи. Это был шанс переписать правила игры, в которой его всегда делали вторым.
— Ты — Жрец Малого Двора, — Мерлинас отметил страницу закладкой. — Это твоя обязанность.
Он подошёл к Кассиану и по-отечески положил руку ему на плечо.
— Сделай это, Кассиан. Для Логрии, для нашего будущего. Покажи им, что истинная сила важнее крови. Объяви младенца сквибом, слабым звеном. Угрозой чистоте магии Логрии.
В полумраке лаборатории глаза Мерлинаса горели жёлтым, диким огнём, как у зверя, выследившего добычу.
— И тогда, — промолвил он с тонкой улыбкой, — власть естественным образом перетечёт к тем, кто сможет ею распорядиться как полагается… то есть к нам.
Кассиан смотрел на книгу, на древние знаки, на страницу, где описывался обряд, который должен был определить судьбу маленького принца.
— Когда?
— Через три дня, — Мерлинас убрал руку с плеча сына. — У младенца должно окрепнуть дыхание. У нас есть время, чтобы всё подготовить.
Кассиан кивнул. Снова посмотрел на книгу. На странице было начертано: «Обряд сей открывает истинную природу дитяти, дабы королевство знало, кого растит».
— Истинную природу, — тихо повторил Кассиан.
Мерлинас услышал. Улыбнулся.
— Истина, сын мой, — сказал он, — это то, во что верят сильные, остальные верят в то, что им скажут.
Обряд проводили в полночь. К этому часу в святилище Храма Луны уже находились король Рион III и королева Эленора, сэр Гай Верт, а также члены Круга Архонтов в церемониальных тёмных одеждах.
Возле алтаря стояли принц Рион и принцесса Элиана. Она была бледна. Держа на руках свёрток, в котором, завернутый в мягкие пелёнки, спал маленький Фрэнсис, она глазами искала Кассиана, и когда нашла его, ей стало чуть легче. Ведь это был он, тот, в ком она не сомневалась. А Кассиан, встретив её взгляд, прочитал в нём то, что соединяло их с детства: дружбу, доверие, надежду.
Этот взгляд стал для него последней каплей, она всё ещё верила в дружбу.
Кассиан, облачённый в белые ритуальные одежды, вышел в центр круга. В этом убранстве он казался фигурой, сошедшей с древних фресок: отстранённый, нейтральный, совершенный.
Стало тихо. Ритуал начался. Кассиан произносил древние слова на языке, который в этом зале не понимал никто, кроме его отца. Звуки лились тягуче, обволакивая пространство, заполняя каждый угол святилища. Он чертил в воздухе сложные символы, и те, загораясь бледно-жёлтым светом, повисали и тут же гасли, оставляя за собой едва заметное сияние. С каждым жестом его движения становились увереннее.
На алтаре из чёрного мрамора лежал младенец. Маленький Фрэнсис мирно и безмятежно спал, не чувствуя ни взглядов, ни древней силы, кружившей над ним. Мягкое сияние окутало алтарь, и в его свете ребёнок выглядел хрупким, невесомым.
Настоящая магия ритуала была диагностической: она не причиняла вреда ребёнку, а только выявляла поток магии, его интенсивность и характер. Всё это должно было проявиться перед собравшимися, стать очевидным, неопровержимым. Так было всегда. Так проводили обряд для Риона III, и для его отца, и для отца его отца, и для всех младенцев Логрии.
Но Кассиан знал то, чего не знал никто. Глубоко в структуру ритуала, туда, где древние слова встречались с живой магией младенца, он вплёл тончайшую нить искажения. Магия Фрэнсиса была сильной. Кассиан увидел это сразу, как только начал ритуал. Она была спокойной, мощной и глубокой, как океанская впадина, куда не достаёт свет. Она могла бы сиять ярким, чистым золотом, заставив всех в этом зале выдохнуть с облегчением.
Вместо этого Кассиан накрыл тонкой, незаметной её вуалью, и свет, исходивший от алтаря, изменился. Золото померкло, уступив место бледному, больному, зеленоватому отсвету. В этом свете чувствовалось что-то чужеродное, нестабильное, словно в самую основу магии младенца вкралась ошибка, которую нельзя исправить, — трещина в фундаменте, которая рано или поздно развалит всё здание.
Кассиан постепенно увеличивал это искажение, он делал это спокойно и легко. Руки не дрожали, голос не срывался.
Когда последние слова были произнесены, последний символ растаял в воздухе, и свет над алтарём погас. В святилище воцарилась тишина. Не торжественная, а гробовая, тяжёлая, как могильная плита, которую положили на грудь. Все смотрели на Кассиана. Члены Круга Архонтов точно оцепенели. У Гая Верта лицо сделалось каменным, король наклонился вперёд, королева молилась, стиснув руки у груди. Застыли Рион и Элиана.
Младенец на чёрном алтаре открыл большие изумрудные глаза и посмотрел прямо на Кассиана; губы мальчика приоткрылись, он зевнул своим маленьким беззубым ртом, и Кассиан, не успев взять себя в руки, отшатнулся.
После секундной паузы Кассиан поднял голову, открыл рот, помедлил, словно собирался с силами, но вместо того, чтобы что-то сказать, он только сглотнул слюну.
— Ваше Величество… Круг Архонтов…
Голос его дрогнул, и он, как бы не в силах смотреть в глаза тем, кто ждал его слов, опустил взгляд.
— Результаты… они неясны. Вы видели сами. Поток магии принца… он бледен.
Элиана прижала руки к груди, Рион шагнул вперёд, но замер, точно наткнулся на невидимую стену, — тело слушалось, а ноги не шли.
— Я… — голос Кассиана сломался, и этот надлом был шедевром. — Я не могу объявить его сквибом в полном смысле, но его магия… она пуста. Он — слабое звено, угроза основе нашего королевства.
Не сказав больше ни слова, Кассиан закрыл лицо руками, плечи его дрогнули, и он быстрым шагом вышел из зала, словно пытался унести эту пронизывающую боль подальше от чужих глаз. Дверь за ним глухо закрылась, и в святилище стало так тихо, что за дверью послышались всхлипы.
Лучший друг принца и принцессы только что произнёс приговор, страшнее которого для родителей нет. Кто-то из Круга Архонтов охнул.
* * *
Законы Логрии были безжалостны и ясны: любой ребёнок, родившийся сквибом, не мог оставаться в Логрии. Его присутствие медленно, неумолимо, как вода, точащая камень, ослабляло ткань заклятья «Плаща Локуса». Для таких детей был предусмотрен только один путь: изгнание в иной мир, туда, где магия была редким даром, а не основой бытия. Туда, где он мог жить, не подвергая опасности родину.
Вся королевская семья провела эту ночь в поместье Гая Верта. Ажурный дворец за несколько часов стал чужим. Стены обжигали, воздух кончился, дышать было нечем. Здесь же старые стены, помнившие детство Элианы, детство Риона, детство Кассиана, смотрели на них с молчаливым сочувствием.
В большом зале для приёмов, за дубовым столом, сидели мужчины. Король Рион III — который за одну ночь постарел лет на десять. Гай Верт, застывший как статуя, которую высекли из того же камня, что и стены его дома. Принц Рион, который не проронил ни слова с тех пор, как они переступили порог дома. Иногда он без всякой видимой причины сжимал лежавшие на столе руки в кулаки.
В маленькой комнатке наверху королева Эленора и Элиана сидели рядом, на узкой кушетке. Эленора по-матерински держала невестку за руку, не отпуская ни на минуту. Обе женщины часто и глубоко вздыхали и плакали. Обе смотрели на малыша, который спал в своей переносной колыбели. Он дышал легко, тихо, и его маленькая грудь поднималась и опускалась в такт этому мирному, безмятежному сну. Он ничего не знал о законах Логрии, о «Плаще Локуса». Его губы иногда трогала лёгкая улыбка.
Все знали закон. Все знали, что будет дальше.
— Он должен уйти, — сказал принц Рион на рассвете, когда все собрались в зале.
Решение далось Риону невероятно тяжело. Он его уже принял, но ещё не научился с ним жить. Рион смотрел в стол, на свои руки, на свет, который пробивался сквозь щели в ставнях, — куда угодно, только не на жену.
— Ради Логрии. Ради всех, кто под защитой «Плаща».
Элиана подняла голову. Её глаза, красные от слёз, всё ещё хранили какое-то упрямое свечение, какую-то последнюю, отчаянную искру надежды.
— Я отправлюсь с ним, — сказала она.
— Ты не можешь этого сделать, — мягко, но непреклонно сказал Гай Верт. — Ты — принцесса и будущая королева. Твоё место здесь, рядом с мужем, а твой уход расколет королевство. Фрэнсису же нужна будет тихая, незаметная жизнь. Жизнь в тени, жизнь, о которой никто не должен знать.
Элиана закрыла лицо руками. Она знала, что отец прав и это делало боль ещё острее, ещё невыносимее. Она опустила голову, её плечи дрогнули, но Элиана не издала ни звука.
Из тени бесшумно выступил Элрик.
— Жрец Кассиан хочет видеть вас всех, — произнёс он.
Король кивнул. Никто не спросил, зачем, никто не удивился. В этот момент все были слишком измотаны, чтобы удивляться чему бы то ни было.
Дверь открылась, и в зал быстрым шагом вошёл Кассиан.
Глаза его были красными — то ли от бессонницы, то ли от слёз, то ли от того и другого вместе. Он поклонился Их Величествам с той долей почтительности, которая требовалась этикетом, — приветствовал Гая Верта, а затем подошёл к Риону. Они крепко, без лишних слов, обнялись. Кассиан отпустил Риона, повернулся к Элиане и по-дружески, по-родному обнял её.
Глубоко вздохнув, он начал говорить. Сначала тихо, потом голос его окреп, наполнился уверенностью.
— Ваше Величество. Сэр Гай Верт. Рион, Элиана. — Он обвёл взглядом собравшихся. — Мы можем игнорировать результат обряда.
Элиана, вытирая слезу, смотрела на Кассиана во все глаза.
— Мы с отцом всю ночь искали в старых документах подтверждение тому, что ребёнок, не наделённый магией, губителен для государства, — продолжал Кассиан. — И не нашли. Потому что не было случая, чтобы такого ребёнка оставили в Логрии. Завещание тех, кто создал «Плащ», не нарушалось никогда. Никто и никогда не пробовал иначе.
Он перевёл дыхание.
— Мы сейчас все на эмоциях, но давайте рассуждать трезво. У наследника нет магических признаков, это факт. Но это не значит, что мы, как указано в законе, должны немедленно отправить ребёнка в другой мир. Мы можем подождать, и если действительно начнутся изменения «Плаща», мы это увидим. Тогда, возможно, придётся отправить наследника, но не сейчас. Не сегодня. Мы будем следить за «Плащом».
Королева Эленора медленно поднялась со своего места, подошла к Кассиану и заглянула ему в глаза.
— Кассиан, — сказала она тихо. — Ты же знаешь, что результат обряда известен не только нам, но и Кругу Архонтов.
Кассиан выдержал её взгляд.
— Отец всё объяснит Кругу Архонтов, — ответил он. — Убедит их временно оставить наследника и посмотреть за изменениями. Он напомнит им о древней догме: только Верховный Жрец и его наследник, проводящие ритуал у Черного Алтаря, видят истинный узор магии. Остальные видят лишь отблеск. Архонты не посмеют оспорить волю Алтаря.
Королева ещё секунду помолчала, потом кивнула и вернулась на своё место.
Все молчали. Каждый обдумывал то, что сказал Кассиан. Рион смотрел на друга так, словно видел его впервые. Элиана — с надеждой, которая была слишком хрупкой, чтобы её можно было произнести вслух.
Рассвет вступал в свои права. Солнечные лучи уже пробивались сквозь щели в ставнях, ложились на стол, на руки, на лица. За окном запели птицы.
Первым заговорил король Рион III. Опираясь на спинку стула, он поднялся из-за стола. Движения его были тяжёлыми, как у человека, который знает, что сейчас скажет то, что сломает всех, но не может этого не сказать.
— Я выслушал тебя, Кассиан, — проговорил он. — И я благодарен тебе за то, что ты искал выход. Но ты сам знаешь: закон Логрии не знает отсрочек. Он не говорит «подожди и посмотри», он говорит: сквиб должен быть изгнан и не может оставаться. Не может быть спрятан, не может быть подвергнут проверке временем.
Король повернулся к сыну и невестке, встал между ними, положил им на плечи руки и продолжил:
— Фрэнсис должен уйти. Не через месяц… Не через неделю… Сейчас. Потому что каждый день, который он проведёт здесь, будет днём, когда я нарушаю закон, а если закон нарушает король, он перестаёт быть законом для всех.
Рион слушал отца, бледнея с каждой секундой всё сильнее. Он дышал тяжело и часто; было видно, как он хотел возразить, но не сказал ни слова, потому что знал: отец прав.
Поднялся и Гай Верт. Всю ночь он сидел, вжавшись в спинку стула, а теперь, когда встал, его повело вперёд, так что он, удерживая равновесие, упёрся ладонями в столешницу.
— Элиана, девочка моя, — сказал он, глядя на неё. — Я привёл тебя в этот мир. Я учил тебя держать меч, когда другие учили своих дочерей вышивать. Я говорил тебе, что долг — это не то, что выбирают, а то, что выбирает тебя.
Они смотрели друг другу в глаза. Отец и дочь. Сделав глубокий вдох, он продолжил:
— Закон Логрии гласит: родители не имеют права знать, где будет воспитываться изгнанный ребёнок. Не имеют права искать его. Он уходит в другой мир — навсегда. Он для нас перестаёт существовать, для него — мы.
Элиана не плакала, слёзы кончились ещё до рассвета. Держа за руку мужа, чьи пальцы то сжимались в кулак, то разжимались, она смотрела то на отца, то на короля, то на королеву и ждала, что кто-нибудь из них опровергнет слова отца. Но все молчали.
— Ты хочешь сказать, — поднимаясь, прошептала она, — что я даже не узнаю… куда его отправят?
— Никто не узнает, — ответил Гай Верт. — Таков закон. Если бы враги Логрии могли найти изгнанного сквиба, они могли бы использовать его, чтобы ослабить «Плащ». Если бы родители знали, где он, они бы искали его, а это поставило бы под удар всех, кто его укрывает. Ребёнок должен исчезнуть. Полностью. Без следа.
Он шагнул к дочери, взял её за руку. Со своего места поднялся принц, и Гай Верт обнял их обоих.
— Я не могу облегчить твою боль, — сказал он ей, пытаясь проглотить ком, который застрял в горле. — Я могу быть только рядом, когда она станет невыносимой. И я буду рядом. Буду всегда.
Элиана закрыла глаза, руки её дрожали.
Королева Эленора, молчавшая всё это время, поднялась и приблизилась к невестке. Взяла за руку Элиану, как мать берёт руку дочери, прижала её к груди.
— Я знаю, — прошептала она. — Я знаю, что это невозможно, но если бы можно было… я бы отдала всё, чтобы он остался, всё, что у меня есть…
Элиана не ответила. Не кивнула. Только пальцы её медленно сжались в ответ.
Принц Рион подошёл к колыбели. Стоя над сыном, он смотрел на его лицо — маленькое, спокойное, безмятежное. Рион опустил руку и прикоснулся к сжатым в кулачок пальчикам младенца. Потом наклонился и поцеловал Фрэнсиса в лоб.
— Когда? — спросил он, не оборачиваясь.
— Сегодня, — ответил король.
Рион кивнул. Кассиан, стоявший всё это время у двери, не произнёс ни слова. Он смотрел на Элиану, на то, как она отпустила руку королевы и пошла к колыбели, на то, как Рион, отвернувшись, сжал переносицу пальцами, словно у него разболелась голова, на то, как Гай Верт тяжело опустился на стул, как король обнял королеву, у которой по щекам медленно текли слёзы, и внутри Кассиана что-то сжалось в тугой, холодный ком. Он добился того, чего хотел. Ребёнок уйдёт. Династия будет ослаблена. Отец будет доволен, но почему же тогда он чувствовал только пустоту?
Элиана взяла Фрэнсиса на руки. Малыш проснулся и открыл глаза. Выпростал руку из пелёнок, потянулся к её лицу, тронул пальцами подбородок. Она прижала его к груди и замерла, глядя на него.
— Я буду помнить всегда, — прошептала она. — Каждый день. До последнего вздоха.
Скорбь была всенародной. Люди искренне горевали о маленьком принце, которого никто из них не видел, но которого все успели полюбить по фотографиям в газетах и слухам, которые передавали из уст в уста. Правду знали только те, кто должен был её знать.
В то же утро, когда в поместье Гая Верта погасили свечи, а Элиана в последний раз прижала сына к груди, в дело вступили Хранители Плаща. Мэриэнн Уэстон и Эдмунд Эшкрофт — двое из «Тихого приказа». Их имена не произносили вслух, их лица не запоминали, их существование было официально ничем не подтверждено. Они появились в замке, скользнув из Тени. Не задали ни одного вопроса. Не выразили ни капли сочувствия. Они делали свою работу.
Маленького Фрэнсиса завернули в синий шёлковый конверт, который Элиана готовила для его первого выхода в свет: мягкий, тёплый, с вышитыми серебром дубовыми листьями и звездами по краю. Ребёнок спал и даже не шевельнулся, когда его передавали из рук в руки.
Мэриэнн Уэстон держала ребёнка бережно, но без лишней нежности. Она смотрела, как на каменном полу уже проступали едва заметные линии древнего круга. Плащ Локуса» дрогнул. Воздух в комнате стал как вода, а затем в центре круга возникла серебристая дымка, похожая на туман, стелящийся над утренней рекой. Эдмунд Эшкрофт шагнул первым, и следом за ним, прижимая к груди синий свёрток, Мэриэнн Уэстон. Дымка сомкнулась за их спинами и исчезла, будто её никогда и не было. В комнате осталась только тишина и пустота.
Через несколько часов на другом конце прохода, в туманном Ливерпуле, у дверей церкви Святой Марии, 12 ноября 1949 года маленький Фрэнсис открыл глаза и заплакал. Его услышали и взяли на руки.
Годы в Логрии текли как густой мёд под зимним солнцем, — тягуче, почти незаметно, но неотвратимо. Малый королевский двор, некогда шумный и многолюдный, теперь затих.
Первое время после того, как опустела маленькая колыбель, принц Рион и принцесса Элиана не принимали никого. Двери их покоев оставались закрытыми для придворных, для советников, для тех, кто пытался выразить соболезнования. Слуги, шептавшиеся в коридорах, рассказывали, что Элиана часами сидит у окна, глядя на холмы, а Рион подолгу пропадает в библиотеке, возвращаясь только затемно. Они были вдвоём, но каждый в своём собственном мире.
Кассиан несколько раз пытался поговорить с ними. Он приходил с книгами, с советами, с тем, что могло бы их отвлечь, но принц и принцесса не были настроены на разговор. Дверь открывалась, Кассиан видел их замкнутые, чужие лица, оставлял книги на столике у входа и уходил.
Через несколько недель они встретились. Рион сам официально, через камердинера, пригласил Кассиана на вечерний чай. Это была не дружеская беседа, а встреча по статусу.
В тот вечер, сидя в гостиной, где когда-то они втроём смеялись над глупыми шутками, Кассиан понял: что-то безвозвратно изменилось. Рион был вежлив, Элиана — приветлива, но в их голосах, в их взглядах, в том, как они держались, чувствовалась дистанция, которую не преодолеть ни словами, ни временем. Былой дружбы больше не было.
Был принц — наследник престола. Была принцесса — его супруга. И был Жрец Малого королевского двора — человек, который находился рядом по долгу службы. Кассиан сидел с ними за одним столом, пил тот же чай, смотрел на те же свечи, но чувствовал себя чужим.
Несмотря на то, что принц Рион и принцесса Элиана были молоды, двор при них не веселился. Здесь не устраивали балов, не кружились пары, а в саду не играли придворные дамы и не звучал смех. Слуги, боясь нарушить хрупкое равновесие, в котором жили хозяева, все говорили шёпотом. Малый двор напоминал дом, где кто-то недавно умер, и траур всё ещё соблюдался, хотя официально его никто не объявлял.
Но время шло. Время всегда идёт, даже тогда, когда кажется, что оно остановилось. И однажды из Ажурного дворца пришла весть: король Рион III решил передать бразды правления сыну, а сам уйти на покой.
Коронация была не пышной. Старый король, сославшись на усталость, настоял на скромной церемонии — без многодневных пиров, без фейерверков, без тех излишеств, которыми обычно сопровождались такие события. Но колокола соборов звонили, народ стоял вдоль улиц, а когда молодой король Рион IV вышел на балкон Ажурного дворца в короне предков, Логрия восторженно и искренне приветствовала его.
Новый король — новая эпоха и надежда на то, что время, застывшее несколько лет назад, сдвинется с места.
Король Рион IV и королева Элиана перебрались в Ажурный дворец — ту самую резиденцию, где прошли их детство и юность. Теперь они входили во дворец как хозяева, и каждый шаг по мраморным плитам напоминал о том, что детство кончилось, юность прошла, наступило время взрослой жизни, где нет места иллюзиям.
С ними прибыл во дворец и Жрец Кассиан.
Его покои находились в западном крыле, рядом с королевской библиотекой, — почётное место, которое говорило о доверии и близости. Кассиан раскладывал книги на полках, развешивал свитки, расставлял приборы для ритуалов. В каждом его движении чувствовалась методичность человека, который давно привык к тому, что его жизнь — это ожидание. Чего? Он и сам не мог бы ответить. Но он ждал и готовился.
В большом зале Ажурного дворца слуги снимали чехлы с люстр, вытирали пыль с позолоченных рам, проветривали комнаты, в которые давно не заходили. Дворец оживал, начиналась его новая глава, и никто ещё не знал, что она принесёт.
С первых же дней правления Рион IV дал понять придворным: он не намерен ломать то, что строил его отец. Перемены, если и придут, будут медленными и обдуманными, ибо так подобает действовать настоящему королю.
Через неделю после коронации молодой монарх вместе с королевой, представителями Круга Архонтов и высшей знатью отправился в путешествие. Они проехали по всем землям Логрии — от северных границ, где холодный ветер пронизывал до костей, до южных долин, утопающих в цветущих рощах, — а затем пересекли рубежи соседних государств. В каждой из столиц Рион подтвердил нерушимость Вечного Пакта, подписанного его отцом. В Княжестве Кальдония князь Таранис Макар лично встречал их на границе. В Конфедерации Скайдгарда Верховный Ярл Боргар Вульфстан, грохнув кулаком по столу, провозгласил тост за «короля, который держит слово». В Империуме Спектрум Префект Кассий Инвиктус, чьи серебряные всадники когда-то сопровождали свадебный кортеж Риона IV, устроил в честь гостей военный парад. Везде логрийский двор принимали с почестями, везде Рион IV оставлял за собой уверенность в том, что Логрия остаётся надёжным партнёром.
Надежды Кассиана на то, что нанесённый им удар ослабит короля, не оправдались. Рион не шатался, он стоял твёрдо, как стена Сильверкрофтского бастиона. Если боль от потери сына и терзала его, снаружи этого не видел никто. Он был королём — и вёл себя по-королевски.
Кассиан, как Верховный Жрец, постоянно находился при Их Величествах. Был рядом на приёмах, где подавали четырнадцать перемен и каждый тост длился дольше, чем сражение; на советах, где герцоги спорили о налогах с таким жаром, словно речь шла о жизни и смерти; в поездках, когда дорожная пыль покрывала его церемониальные одежды. Король выслушивал его советы внимательно, иногда подолгу, задавая уточняющие вопросы. Он даже кивал, когда Кассиан заканчивал говорить, — медленно и обдуманно, так, что у того на секунду замирало сердце, но в конце концов всегда поступал по-своему. И Кассиан, кланяясь, выходил из кабинета, чувствуя, как его изнутри гложет жгучая злость, которую он научился прятать. Он надеялся на то, что Рион окажется слабым правителем — формальным королём, за спиной которого истинная власть достанется ему, Кассиану. Что советы станут приказами, а кивки — согласием. Но Рион не был слаб.
Раз в год Мэриэнн Уэстон — та самая женщина, что держала на руках маленького Фрэнсиса, закутанного в синий шёлковый конверт, — являлась к королю Риону IV с коротким, сухим докладом.
Закон предписывал наблюдение за любым оставленным в ином мире логрийским младенцем не для того, чтобы вмешиваться, а чтобы знать дышит ли он, не грозит ли ему опасность, которая могла бы затронуть и «Плащ Локуса». Тот же закон запрещал родителям хоть как-то вмешиваться. Писать, искать, надеяться на встречу. Только раз в год разрешал слушать короткие, сухие отчёты, в которых были только факты.
Так, по крохам, по годам, Мэриэнн Уэстон собирала перед королём и королевой картину чужой жизни. Сначала — то, что они уже знали, но не могли принять: обряд Кассиана был точен. Фрэнсис не обладает магией. Позже — что он ходит в обычную школу, с портфелем, с учебниками, с контрольными, которые пишут ручкой, а не перьями. У него нет выдающихся успехов, но оценки стабильные, выше средних. Приёмные родители — пожилая пара маглов — воспитали его вежливым, спокойным мальчиком. По окончании школы его ждёт университет. Обычная жизнь. Без магии.
Королева Элиана слушала и не плакала. Она разучилась плакать с той самой ночи, когда синий конверт исчез в мерцающей дымке, а в комнате осталась только одна горящая свеча.
Прошли годы. Сыпались листья, выпадал снег, распускались пионы — и снова опадали. Однажды в поместье Гая Верта пришло послание. Мэриэнн Уэстон просила сэра Гая навестить её как можно скорее. Болезнь не знала пощады даже к тем, кто хранил тайны королевства и бесшумно скользил сквозь «Плащ Локуса». Мэриэнн была при смерти.
Гай Верт немедленно откликнулся на её просьбу, трансгрессировав в маленький, неприметный, затерянный на окраине Старфолла домик. Он вошёл в него одним человеком, а когда он вышел из её дома, на нём не было лица.
* * *
Солнце уже приближалось к полудню, а воскресная Менлав-авеню всё ещё нежилась в утренней лени, как и дома, тянувшиеся вдоль неё. Старые раскидистые деревья сонно шелестели густой листвой, отбрасывая тени на зелёные газоны. Ни души. И только где-то вдалеке урчала газонокосилка — мистер Грэй, как заведённый, накручивал круги по своей лужайке.
В этой убаюкивающей британской размеренности пригорода Ливерпуля появился человек. Он не вышел из автобуса, не вылез из машины, не свернул из-за угла. Он просто был. Секунду назад пустой тротуар — и вот уже на нём стоит фигура, застывшая напротив калитки дома под номером 249.
Человек этот был одет странно: несмотря на тёплый день, длинное тёмное пальто, под ним старомодная, тяжёлая, словно сшитая не в этом веке одежда, а на голове низко надвинутая на лоб шляпа с пером. Прохожий мог бы принять его за священника или похоронного агента, если бы на улице вообще был хоть один прохожий.
Он не двигался. Только смотрел.
Взгляд его скользнул по фасаду дома — красный кирпич, белые наличники окон, черепица. Окна на первом этаже зашторены. На втором — одно из окон приоткрыто, и лёгкий ветерок колышет занавеску.
Человек перевёл взгляд на калитку, потом на дорожку, выложенную каменными плитами, ведущую к массивной двери, и на начищенный до блеска латунный молоток в форме львиной головы.
Он стоял так долго, что газонокосилка умолкла. Мистер Грэй выключил мотор и, вытирая лоб платком, посмотрел в сторону незнакомца. Тот, наконец, сделал шаг, и калитка, впуская чужака, тонко и жалобно скрипнула. Человек остановился перед дверью, поднял руку, на секунду замер — и постучал. В доме за дверью что-то дрогнуло, зашаркали шаги. За стеклом дверного глазка кто-то замер, разглядывая незваного гостя.
Человек в пальто ждал. Дверь отворилась. На пороге стоял невысокий, поджарый старик с острой седой бородкой и живыми, цепкими глазами.
— С кем имею честь? — спросил Джулиан Фелл, придерживая дверь.
Вместо ответа человек в пальто достал из кармана синий платок, по краю которого был вышит узнаваемый узор: дубовые листья и звёзды.
— Проходите, — предложил хозяин дома, отступая в полумрак.
Они прошли в гостиную, где, в отличие от освещённого солнцем крыльца, царили сумерки. Единственный торшер с тканевым абажуром отбрасывал живой, тёплый свет на старый диван и кресла с высокими спинками. Над каминной полкой висел гобелен. Присмотревшись, Гай Верт заметил, что вышитые на нём листья незаметно шевелятся, как от лёгкого ветра, которого в комнате не было.
— Позвольте представиться, — произнёс Гай, когда они остановились друг напротив друга. — Гай Верт. Я… дедушка вашего воспитанника.
— Сына, — тихо, но твёрдо поправила его Алиса Фелл, появившись из сумрака и встав рядом с мужем. — Вы хотели сказать — сына.
В её голосе была нерушимая уверенность женщины, которая вырастила этого мальчика и имела на него полное право.
Гай Верт кивнул.
— Да, — согласился он. — Для вас он — сын. Но у него есть родители. Обманутые родители, которые любят его не меньше, чем вы.
Джулиан Фелл, жестом приглашая гостя сесть в кресло напротив, сам медленно опустился на диван и взял за руку жену, которая села рядом с ним.
— Я всегда знал, что когда-нибудь это произойдёт, — сказал Джулиан, глядя Гаю прямо в глаза. — И тайна Фрэнсиса перестанет быть тайной… Мы вас слушаем, мистер Верт.
Гай Верт не искал слов, он рассказал им всё без утайки, без прикрас: откуда пришёл, кто он и зачем спустя семнадцать лет сидит в этой гостиной, где листья на гобелене шевелятся сами по себе. Он рассказал о предательстве, о том, как Кассиан — Верховный Жрец Малого двора, друг детства, тот, кого Рион и Элиана считали самым близким человеком, — ложным обрядом заклеймил их новорождённого сына. Как назвал его сквибом. Как обрёк на изгнание.
— Я узнал об этом только сегодня, — сказал Гай. — Те, кто должны были следить за мальчиком, наблюдать, как он развивается, были куплены Кассианом. Годами они лгали. Годами король и королева жили в уверенности, что их сын обычный ребёнок, без капли магии, без права вернуться.
Он посмотрел на Джулиана и Алису, те сидели не шевелясь, по-прежнему держа друг друга за руку.
— Сегодня Мэриэнн Уэстон — та, что лгала все эти годы, — не выдержала. На смертном одре рассказала мне правду... Всю.
Собираясь с мыслями, Гай помолчал несколько секунд.
— Как будут развиваться события дальше, я не знаю, — продолжил он. — Но вы должны знать правду, потому что этот мальчик, которого вы вырастили как родного сына — наследник престола Логрии. Потому что его мать и отец не забыли его ни на один день, и потому что предательство должно быть наказано.
Гай Верт поднялся, поднялись и Джулиан с Алисой.
— Могу я увидеть внука? — спросил он с нескрываемым волнением.
— Фрэнсис сегодня в Лондоне, — ответил Джулиан. — Друзья пригласили его на вечеринку. Как он сказал, такую, что «увидит весь мир».
Гай Верт кивнул, пряча разочарование.
— Но мы можем показать его комнату, — предложил Джулиан. — Его фотографии.
Он посмотрел на Алису, та согласно кивнула.
— Пройдёмте за мной.
Они вышли из гостиной, прошли по узкому коридору и поднялись по лестнице на второй этаж. Алиса шла впереди, держась за перила с привычной осторожностью пожилого человека. Она открыла дверь, и Гай Верт с внутренним трепетом переступил порог.
Комната была небольшой, но уютной. Узкая кровать, застеленная клетчатым пледом, стояла у стены. Напротив — письменный стол, заваленный книгами: старыми, потрёпанными, с закладками на половине страниц. Полки, от пола до потолка, ломились от книг. В комнате было свежо — в открытое окно задувал лёгкий ветер, отчего занавеска колыхалась, как живая.
Гай Верт медленно осмотрелся. На стенах висели фотографии — магловские, неподвижные. Фрэнсис с друзьями на фоне какого-то моста. Фрэнсис с рюкзаком в горах. Фрэнсис, смеющийся, с мороженым в руке — такой живой, такой обычный, что у Гая сжалось сердце.
На столе, в деревянной рамке, стояла фотография Джулиана и Алисы. Они обнимались на фоне этого же дома, и Алиса на ней была моложе лет на десять.
— Мы не стали посылать Фрэнсиса в Хогвартс, — сказала Алиса. — Директор Диппет присылал письмо о зачислении, но мы с Джулианом решили сами дать ему образование.
— Видите ли, магия Фрэнсиса не совсем обычна, — добавил Джулиан.
Гай Верт в этот момент смотрел на большую волшебную фотографию на стене. Семнадцатилетний юноша с длинными волосами стоял, слегка прищурившись, и смотрел прямо в объектив. Гай замер. Мальчик был похож на Риона — той же породы, той же статью, но глаза… Глаза были Элианы. Изумрудные, с мягким, почти печальным отблеском.
— Ещё совсем маленьким он умел управлять своей магией, — продолжал Джулиан. — Ему не нужна палочка, поэтому мы учили его сами.
— А это Фрэнсис с бывшим соседским мальчиком, тот недавно переехал в Лондон, — сказала Алиса, когда Гай перевёл взгляд на другую фотографию. Фрэнсис стоял рядом с парнем лет двадцати шести — в круглых очках, с округлыми, ещё почти подростковыми щеками. Они оба смеялись, и смех этот был таким искренним, что Гай невольно улыбнулся.
— Он старше Фрэнсиса, — пояснила Алиса. — Они дружат. Мы не запрещаем дружить с маглами. Кстати это он пригласил Фрэнсиса сегодня на вечеринку.
Гай Верт ещё раз посмотрел на портрет Фрэнсиса и вздохнул.
— Я хочу попросить у вас фотографию, чтобы показать его родителям, — сказал он. — Мне нужно что-то, что можно предъявить, что поможет обвинить Верховного Жреца в измене.
Он помолчал.
— Обещаю, фотографию верну.
Джулиан и Алиса переглянулись. Затем Алиса сняла со стены ту самую фотографию, где Фрэнсис стоял один, с улыбкой, глядя в объектив, и протянула Гаю.
— Пожалуйста, — сказала она. — Пусть они знают, что их сын жив, и что он вырос достойным человеком.
Гай взял фотографию, руки его дрожали.
Вернувшись в Логрию, Гай Верт действовал решительно и быстро.
Второй час во дворце шло заседание Круга Архонтов. Кассиан вещал о нестабильности «Плаща Локуса», о трещинах, которые будто бы появлялись на магической ткани, о необходимости усилить наблюдение, а может быть, и принять более жёсткие меры. Члены Круга слушали, перешёптывались и с пониманием кивали.
Двери зала резко распахнулись.
Вошёл Гай Верт. За ним следовал капитан стражи с двумя десятками верных людей — в парадных доспехах, с лицами, на которых читалось выражение решимости.
— Заседание прервано, — заявил Гай Верт, в зале мгновенно стихли все разговоры. — Верховный Жрец Кассиан, ты обвиняешься в государственной измене, подлоге и покушении на жизнь наследника престола.
В зале поднялся шум. Кто-то вскочил с места, кто-то, наоборот, вжался в кресло. А потом медленно поднялся Мерлинас. Голос его, когда он заговорил, был так же спокоен, как и у сэра Гая Верта.
— Это бунт. — сказал он, обводя взглядом зал. — Капитан, арестуйте этого безумца!
Капитан стражи не шелохнулся, как и два десятка его людей. Гай Верт шагнул вперёд и спокойно, размеренно, как когда-то учил молодых офицеров на плацу, начал говорить. Он рассказал о Мэриэнн Уэстон, Хранительнице Плаща, которая перед смертью призналась, что её подкупил Кассиан. Что все эти годы лгала королю и королеве, что Фрэнсис не был сквибом и что он, Гай, только что вернулся из-за тумана, где встретил тех, кто вырастил наследника короля Риона IV. И те подтвердили: магия его внука поразительна. Доказательства были неопровержимы.
— А значит, — Гай Верт посмотрел прямо на Мерлинаса, — ритуал и его последствия были тщательно спланированы и разработаны. Уж не вами ли, Мерлинас?
Лицо Верховного Жреца побелело. Впервые в жизни он не нашёл, что сказать. Он не стал отрицать, не стал угрожать, не стал апеллировать к авторитету Храма. Он рухнул на стул и принялся без конца бормотать:
— Этого не может быть... Этого не может быть... Этого просто не может быть...
Рион IV за всё это время не проронивший ни слова, неподвижно сидел во главе Круга Архонтов, не шевелясь, и смотрел на Кассиана — на своего бывшего друга, на свидетеля своей свадьбы, на человека, которого он считал самым близким после Элианы. Во взгляде его не было ни гнева, ни боли. Только презрение.
— Кассиан, — произнёс Рион IV. — Ты что скажешь?
Все взоры устремились на него.
Кассиан сидел неподвижно, но внутри него бушевал хаос: ярость на Мэриэнн Уэстон, которая не смогла унести тайну в могилу; панический страх разоблачения, который сжимал горло; и горькое, почти сладкое торжество — от того, что его наконец-то увидели. Не как тень, не как того, кто стоит рядом, а как угрозу, как силу, с которой придётся считаться. И над всем этим — пронзительный, жгущий стыд.
В дверях зала стояла Элиана. Её привёл отец и она смотрела на Кассиана. Не с гневом, не с презрением, а с такой глубокой болью, что, не выдержав её взгляда, он вскочил. Стул с грохотом отлетел назад.
— Что я скажу? — Голос сорвавшись на крик, прокатился под высокими сводами зала. — Я скажу, что вы все — лицемеры! Слепцы! Вы цепляетесь за трон по праву крови, когда настоящая сила, настоящий ум — здесь!
Он ударил себя кулаком в грудь. Звук получился глухим, но в тишине, наступившей после его крика, его услышали все.
— Я мог бы сделать Логрию великой! — выкрикнул Кассиан так, что эхо повторило его слова неоднократно.
Мерлинас, сидевший неподалёку, попытался остановить сына и дёрнул его за рукав.
— Сын, что ты говоришь! — воскликнул он, вскакивая с места. Лицо его, ещё минуту назад белое от гнева, теперь покрылось красными пятнами. — Как ты мог! Как ты посмел?..
— Отстаньте от меня, отец! — перебил его Кассиан, даже не повернув головы в сторону отца. — Ты надоел мне со своими вечными нравоучениями о добре и зле.
Кассиан бросил эти слова в толпу, как кость голодной собаке — пусть грызут, пусть думают, что отец ни при чём.
— Я не зло! — закричал он, перекрывая чей-то испуганный возглас в задних рядах. — Я бы мог … а вы… а вы…
Он не договорил. Потому что вперёд выступила она. Бледная, прямая, с глазами, которые смотрели на него так, что у Кассиана перехватило дыхание.
— Ты отнял у меня сына, — сказала она тихо. — Моего сына. Ради чего, Кассиан? Ради власти, которая всё равно тебе не принадлежала?
Её слова обожгли его сильнее любого обвинения. Он зарычал — низко, хрипло, как раненый зверь. Последние остатки самообладания рухнули в одно мгновение.
— Не твоего сына, а его! — выкрикнул он, указывая пальцем на Риона. Это была чистая, неконтролируемая правда, вырвавшаяся из самого дна его души. — Это всё было ради тебя! Чтобы ты увидела! Чтобы ты поняла, что выбрала золотую клетку короны вместо истинного чувства! Я… я…
Капитан стражи, до этого стоявший неподвижно, подал знак. Солдаты двинулись к помосту.
И тогда Кассиан взорвался.
Он не стал произносить заклинаний. Его магия контролируемым, направленным потоком вырвалась наружу. Волна ударила во все стороны: стулья разлетелись в щепки, гобелены слетели со стен, чернильницы брызнули фонтанами. Стражники отлетели к стенам. Кто-то кричал, кто-то звал на помощь.
В хаосе и пыли, оседающей с потолка, Кассиан увидел меч одного из упавших солдат. Повинуясь инстинкту выживания и мести всему миру, он притянул его к себе. Лезвие было тяжёлым, непривычным в руке. Из пыли поднялся стражник — молодой парень — и бросился на Кассиана, выставив перед собой меч. Кассиан, не знавший настоящего боя, взмахнул клинком, как учил его Гай Верт. Быстро. Профессионально. Хладнокровно. И лезвие вошло в незащищённый бок стражника.
Стражник закашлял — кровь хлынула изо рта, заливая лёгкие доспехи. Он посмотрел на Кассиана широко открытыми, ничего не понимающими глазами и рухнул на каменный пол.
Время остановилось.
Опустив голову, Кассиан посмотрел на лезвие, на то, как по нему стекает кровь. На красную, медленно расплывающуюся лужу под телом. На угасающие глаза солдата, который ещё минуту назад, выполняя приказ, стоял у стены.
Это уже была не иллюзия. Не Тень, созданная Элриком для отработки ударов мечом. Это была настоящая смерть.
Кассиан повернулся к Риону. В правой руке он всё ещё сжимал меч, с лезвия которого капала кровь.
Он развёл руки в стороны и, глядя на всех — на короля, на Элиану, на Гая Верта, на отца, на членов Круга Архонтов, — выкрикнул:
— Я вернусь! Я вернусь и сломаю этот ваш идеальный, прогнивший мир. Я покажу вам, чего стоит ваша стабильность, ваши короны и ваш долг. Я построю новый мир, где сила будет править, где такие, как я, будут по праву первыми.
Отшвырнув меч в сторону, Кассиан шагнул в образовавшийся перед ним портал. Меч со звоном ещё катился по каменному полу, а мир уже закружился, сжался и вывернулся наизнанку.
Через секунду портал схлопнулся, и в Зале заседаний остались лежать тлеющие свитки, дымящиеся в углу, тело стражника, над которым склонился Рион, и растерянные, ошеломлённые лица членов Круга Архонтов. Предатель бежал, унеся с собой древние секреты и посеяв семя будущей войны.





|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|