Тайный друг (гет)

У Гарри Поттера были причины не любить декабрь.

Дело было не в холоде и не в коротких днях, когда солнце едва успевало подняться над горизонтом, прежде чем снова утонуть в серой мгле. Дело было в том, что декабрь — это Рождество. А Рождество Гарри знал с той стороны, с которой его обычно не показывают в праздничных открытках.

Он помнил, как в детстве, в доме на Тисовой улице, весь декабрь был пропитан запахом мандаринов и корицы, которые ему не доставались. Дурсли украшали гостиную мишурой и гирляндами, ставили под окно искусственную ёлку, вешали на камин чулки — и всё это было не для него. Дадли получал горы подарков, завёрнутых в блестящую бумагу, а Гарри — носки, которые тётя Петунья вручала ему с таким видом, будто делала одолжение. За праздничным столом ему отводилось место на краю, подальше от взрослых разговоров, и он сидел там, глядя, как Дадли уплетает индейку, и старался не думать о том, что где-то есть дом, где его ждали бы. Только он не знал, где этот дом и существует ли он вообще.

В детстве он думал, что заслужил это. Что если он будет вести себя тише, помогать по хозяйству, не задавать лишних вопросов — может, тогда его тоже полюбят. Он ошибался каждый год, но продолжал надеяться, пока не перестал. Надежда оказалась слишком тяжёлой ношей.

Потом появился Хогвартс. Появились Рон и Гермиона, и впервые в жизни он оказался за одним столом с людьми, которые не считали его обузой. На Рождество в замке оставалось мало народа, и те, кто не уехал домой — ученики и преподаватели, — садились за общий стол в Большом зале. Свечи плыли под потолком, хлопушки взрывались с грохотом, Дамблдор надевал дурацкую шляпу и просил передать ему индейку, и на несколько часов Гарри забывал, что он здесь чужой. Смеялся, тянулся за картошкой, слушал, как близнецы спорят с Роном из-за последнего пирожка. Чувствовал себя почти своим.

За последние годы его представление о Рождестве начало понемногу исправляться, и каждый декабрь в Хогвартсе был чуть светлее предыдущего. Но старая боль, накопленная за десять лет в чулане под лестницей, не исчезала. Она просто пряталась где-то глубоко, напоминая о себе в самые неожиданные моменты, — когда он видел, как кто-то обнимает мать; когда слышал, как Рон ворчит на близнецов, зная, что они всё равно ему дороги; когда оставался один в пустой гостиной и понимал, что где-то там, за стенами замка, есть семьи, которые сейчас собираются за праздничным столом.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что вечер декабрьского четверга Гарри Поттер встречал, облокотившись на подоконник в коридоре восьмого этажа, невидящим взором глядя на то, как за стенами замка бушевала вьюга.

За окном снег шёл стеной, ветер бил в стёкла с такой силой, что казалось, будто замок вот-вот задрожит. Где-то вдалеке, за пеленой снега, угадывались огни деревни — Хогсмид готовился к празднику. Гарри знал, что там сейчас висят гирлянды, пахнет имбирным печеньем и глинтвейном, и люди — настоящие люди с настоящими семьями — ходят по улицам и смеются.

Он не помнил, как дошёл сюда. Ноги несли его сами — мимо портретов, что несвязно бормотали ему вслед, мимо факелов, чьё пламя расплывалось в глазах. На какой-то из лестниц он даже споткнулся и чуть не упал, в последнее мгновение схватившись за деревянные перила с такой силой, что рука отчётливо заболела.

Почему она плакала?

Ответа на этот вопрос не было. Была память о её губах на его — тёплые, мягкие и солёные от слёз, которые она даже не пыталась скрыть. Было ощущение тепла от её дыхания на его лице. А вот ответа не было.

Оттолкнувшись от подоконника, Гарри повёл плечами, разминая затёкшее от долгого стояния тело, и огляделся. До гостиной Гриффиндора было недалеко, встреча ОД закончилась довольно давно, и следовало пойти в гостиную — не хватало ещё в таком состоянии повстречаться со Снейпом. Размышляя о том, за что мог бы снять с него баллы профессор Зельеварения, Гарри дошёл до портрета Полной Дамы и назвал пароль. Портретная рама, служащая дверью в гостиную ало-золотого факультета, чуть скрипнула, открывая проход.

Почему она плакала?

Он думал, что всё будет иначе. Думал, что если Чжоу когда-нибудь... если она когда-нибудь посмотрит на него так, как смотрела на Седрика... если она когда-нибудь позволит ему быть рядом — всё станет просто. Правильно. Как в тех историях, где герой получает девушку, потому что он герой, а она — девушка. Гарри никогда особо не верил в такие истории, но где-то глубоко, в самом тёмном углу сознания, надеялся, что хотя бы это может с ним случиться.

Тепло камина мягко обволакивало изрядно замёрзшее тело, когда Гарри прошёл к свободному диванчику у небольшого журнального столика, в креслах вокруг которого уже сидели Рон Уизли и Гермиона Грейнджер. Скинув сумку на пол у ножки дивана, он опустился на мягкое сиденье, и спинка дивана приятно прогнулась под весом его тела, предлагая расслабиться после этого нелёгкого дня. Закрывая глаза, он успел заметить движение, будто кто-то поднял голову от книги и проследил за ним взглядом, но сил и тем более желания оборачиваться в нём было ни на йоту.

На вернувшегося Гарри Поттера не обратили особого внимания. В последние недели его имя появлялось в прессе исключительно в негативном свете, в связи с чем вышеупомянутый Поттер даже более чем обычно агрессивно реагировал на пристальное к себе внимание. Если оно, конечно, не исходило от лучших друзей. Те, впрочем, тоже не спешили выводить Гарри из того состояния, занятые своими делами: Гермиона покусывала губу, делая вид, что перечитывает свой конспект, хотя её глаза застыли в одной точке на странице, а Рон Уизли проявлял излишнее внимание к тем трём абзацам текста, которые не иначе, чем по недоразумению, именовались эссе по Трансфигурации. Погружённый в свои мысли, Гарри Поттер не видел, как Гермиона несколько раз открывала рот, намереваясь что-то сказать, но тут же закрывала его, не издав ни звука. Не видел он и как Рон Уизли поглядывает на него, неосознанно почёсывая ногтём большого пальца нижнюю губу.

Наконец, поняв, что тишина затягивается, между Гермионой Грейнджер и Роном Уизли состоялся тот обмен взглядами, который могут понять лишь настоящие друзья, которые из года в год проводят вместе и понимают друг друга с полуслова. Гермиона выразительно повела глазами в сторону Гарри и пристально посмотрела в глаза своему рыжему другу. Тот в свою очередь медленно прикрыл веки, показывая, что всё понял, и даже кивнул головой, поджав губы. Гермиона удовлетворённо кивнула, чуть тряхнув кудряшками. Друзья пришли к полному взаимопониманию.

— Гарри, ты в порядке? — Гермиона улыбалась так, как умеет только она. Уголки губ приподняты, глаза внимательно и с теплотой смотрят прямо на Гарри. Только исключительной чёрствости человек мог бы проигнорировать это воплощение дружеского внимания.

— Вы с языком или как? — в тот же момент раздался бас со стороны кресла, в котором сидел Рон. Сам он подался вперёд, а лицо выражало неподдельный интерес и жажду узнать всё, до мельчайших подробностей.

Уже было открывший рот Гарри поперхнулся на вздохе и несколько ошалело переводил взгляд с Гермионы на Рона. Гермиона Грейнджер спрятала лицо в ладонях, простонав оттуда что-то похожее на «Рон, ради всего святого». Впрочем, с тем же успехом это могло быть «Да чтоб тебя, Рональд Уизли» — обе эти фразы она произносила примерно в равных пропорциях.

— Э... — протянул Гарри, собираясь с мыслями. — Да, Гермиона. И нет, Рон, — Поттер на секунду запнулся, будто вспоминая: — Нет, точно да... в смысле да, точно нет!

Так как Гермиона всё ещё прятала лицо в ладонях, ужасаясь возможности такой глобальной дискоммуникации между представителями одного вида, Гарри сосредоточил своё внимание на лучшем друге. И тот не подвёл.

— Ну и как это было? — Рон подобрался, готовясь узнать как можно больше про столь интересную ему тему. Даже присутствие рядом Гермионы его совсем не смущало. Она, в конце концов, свой парень — поймёт. Да и можно подумать, ей самой не интересно.

— Э... — второй раз за вечер изрёк Гарри, поражаясь умению Рона ставить его в тупик. Раньше это была прерогатива его лучшей подруги, которая, к слову, несмотря на спрятанное в ладонях лицо, внимательно его слушала и Рона, что характерно, не одёргивала. — Ну, это было... — Гарри честно пытался найти более подходящее слово, чем то, что вертелось у него в голове, но потерпел сокрушительную неудачу. — ...мокро? — наконец полувопросительно произнёс он. Вслух это звучало ещё хуже.

Услышав его ответ, Рон удовлетворённо кивнул и откинулся на спинку своего кресла с лицом человека, который узнал всю необходимую ему информацию. С таким лицом находят последнюю, недостающую часть запутанной головоломки. Очевидно, он понял эту жизнь от и до, и ничто более его не пугало. Впрочем, рассмотреть Рона внимательно у Гарри не получилось: в тот же самый момент Гермиона подняла голову так резко, что Гарри всерьёз обеспокоился за её шею. На её лице стремительно проступала бледность, а глаза расширились до невероятного состояния.

— В ка-ка-как-ом это смысле м-м-мокро? — нехарактерно запинаясь, проговорила Гермиона. — Что ты имеешь в виду, Гарри? — она так требовательно уставилась на своего лучшего друга, что тот даже вжался в кресло, пытаясь отодвинуться как можно дальше. — Отвечай немедленно! — потребовала Гермиона.

— Ну, слюни, в основном, — Гарри вжался в кресло, отводя глаза. Да что там Гарри — не все преподаватели знали, куда деться, когда студентка Грейнджер была настроена выяснить истину. — Ну и слёзы... ещё, — закончил Гарри тише.

Необычное поведение друзей отвлекло его от того вопроса, с которым он зашёл в гостиную, но сейчас он снова вспомнил.

Почему же она плакала?

Остановившийся, смотрящий в никуда взгляд Гарри друзья знали. В этот раз не понадобилось никаких переглядываний. Почти синхронно Рон и Гермиона поднялись со своих кресел и подошли к Гарри. Рон замер, остановившись у ног друга, а Гермиона присела на подлокотник дивана и аккуратно положила руку на плечо Гарри.

— Прости, мы не должны были... — она запнулась, подбирая слова. — Не должны были так себя вести, и... — она как-то умоляюще посмотрела на Рона, прося помощи.

Рон открыл рот, явно собираясь пошутить ещё раз — что-то про «мокро» и «язык», судя по выражению лица, — но осёкся под пронзительным взглядом Гермионы. Гарри выглядел отсутствующим, глаза устремлены куда-то сквозь стены, сквозь стоящего перед ним друга, сквозь всё. Шутка застряла у Рона в горле, он неуклюже переступил с ноги на ногу и сказал совсем другое:

— Дружище, это хреново, что были слёзы. Насильно мил не будешь, так мама говорила, — Рон честно пытался поддержать друга. — А она у меня сам знаешь какая, в этих вещах разбирается.

— Я знаю, — перебил Гарри резче, чем хотел. — Извини. Я просто... просто хочу побыть один. Если можно.

Гермиона помолчала. Легко встала, взмахом палочки отправляя свитки в свою сумку.

— Конечно. Но если захочешь поговорить...

— Я знаю, — повторил он мягче. — Спасибо вам. Я в порядке. Буду в порядке.

В глазах Гермионы мелькнуло сомнение, но ей хватило такта промолчать. Молча кивнув, она направилась в сторону женских комнат, не забыв подтолкнуть Рона, который собирался обойтись без помощи волшебства и значительно уступал в расторопности. Лестница наверх скрипнула под шагами, потом всё стихло.

Несмотря на заполненную гостиную, Гарри остался один. Большинство учеников его игнорировало, и наконец это было как нельзя кстати.

Он смотрел на огонь и думал. Думал о том, как Чжоу подошла к нему после собрания. Как они вышли в коридор — последние ученики уже разошлись по гостиным, и в замке было тихо, только где-то далеко переговаривались портреты да потрескивали факелы. Как она остановилась и посмотрела на него — не так, как обычно, а иначе, будто решалась на что-то. Как сказала: «Гарри, я... я хотела...» — и замолчала. Как он шагнул вперёд, потому что не знал, что ещё делать. Как она не отступила.

Как он поцеловал её. И как она заплакала.

Не сразу. Сначала она ответила — робко, неуверенно, как будто тоже не знала, что делает. А потом что-то сломалось. Её руки опустились. Глаза наполнились слезами. Она отступила на шаг, потом ещё на один, и Гарри остался стоять с протянутой рукой, как дурак.

— Прости, — сказала она. — Прости, Гарри, я не могу...

И убежала.

Он не пошёл за ней. Не окликнул. Просто стоял в пустом коридоре, где ещё минуту назад были люди, смех, голоса, а теперь — только эхо и тишина.

Седрик.

Это имя повисло в голове, как приговор. Конечно, Седрик. Она всё ещё любила его. Всё ещё не отпустила. И Гарри — тот, кто был рядом, когда Седрик умер, а он выжил. Опять.

Может, она видела Седрика, когда смотрела на него. Может, целовала не его, а память о том, кого потеряла.

Гарри закрыл глаза. Внутри всё сжалось в тугой ком. Он потерял квиддич в ноябре, и тогда казалось, что хуже быть не может, но оказалось, что может. Он не знал, что хуже: то, что она плакала, или то, что он до сих пор не понимал, что чувствует сам. Он думал, что хочет быть с ней, что это правильно, что если она будет рядом — станет легче, но сейчас, сидя в пустой гостиной, он чувствовал только пустоту, и где-то на периферии сознания билась мысль о том, что он должен был чувствовать хоть что-то — обиду, горечь, злость, — но внутри будто что-то отключилось, и это было хуже всего.

Гарри не знал, сколько просидел так. Может, час. Он не думал ни о чём конкретном. Просто смотрел на огонь и ждал, когда внутри что-нибудь шевельнётся. Что угодно: боль, гнев, может, облегчение? Но ничего не приходило. Гостиная потихоньку пустела. Мимо его дивана проходили студенты, возможно, кто-то что-то ему говорил, желал спокойной ночи, а может, и зубоскалил — даже это не имело сейчас значения.

В камине огонь плясал по крупному полену, незаметно добавленному вездесущими домовиками, за окнами башни выла вьюга, и от её воя в верхушке башни что-то скрипело — замок дышал во сне.

В конце концов он встал. Даже на таком удобном диване не просидишь всю ночь, если сон не идёт. Он поднялся по лестнице в спальню, не зажигая палочки, на ощупь нашёл кровать, задёрнул полог и лёг. Лёжа с открытыми глазами, глядя в темноту, он слушал, как Рон сопит на соседней кровати, как Невилл бормочет что-то во сне, как за окном по стеклу хлещет снег.

Утро пришло серым и промозглым. Гарри проснулся раньше всех — привычка, от которой он не мог избавиться с прошлого года, когда старался пораньше уйти из гостиной, чтобы не пересекаться с Роном. Он лежал ещё некоторое время, глядя на полог, потом встал, оделся и спустился в гостиную.

Там было пусто, что было ожидаемо, учитывая столь ранний час. В прошлом году было так же. Только угли в камине тлели красным. Гарри сел в кресло, не зная, чем заняться. До завтрака оставалось ещё больше часа. У дивана, на котором он сидел вчера, лежала его забытая сумка.

Гарри потянулся проверить, на месте ли перья перед сегодняшними занятиями, — и сверху увидел что-то необычное. Что-то маленькое, завёрнутое в салфетку. Что-то, чего тут быть не должно.

Гарри нахмурился. Он совершенно точно помнил, что не клал это сюда. Настороженно оглядевшись, он достал палочку и аккуратно, не трогая руками, развернул салфетку — даже гостиная Гриффиндора для него теперь небезопасная зона. Впрочем, внутри было только печенье — простое, овсяное, с изюмом. Просто печенье, если не считать того, что он обожал изюм и почти никому про это не говорил. Не из скрытности — никто особо и не спрашивал. Под печеньем лежала записка — простой клочок школьного пергамента, сложенный вчетверо. Он развернул, пробегаясь глазами по тексту.

Почерк был аккуратный, ровный, чуть наклонённый влево, незнакомый.

«Ты почти не ел вчера. Съешь хотя бы это, если опять за завтраком планируешь гипнотизировать тарелку с кашей вместо того, чтобы её есть».

Гарри уставился на записку. Потом на печенье. Потом снова на записку. Реагируя на запах печенья, живот утробно заурчал, и Гарри вздрогнул от резкого звука в пустой гостиной. Он не помнил, когда последний раз ел. Вчера? Точно нет. На собрании ОД он не притронулся к еде. Может, позавчера? Да, наверное, за ужином. Мысли вернулись к записке.

Кто это написал?

Первая мысль — Гермиона. Но Гермиона бы подписалась, а скорее сказала бы лично. Ей ни к чему оставлять анонимные записки.

Может, Джинни? Есть у неё такой недостаток, как чрезмерное внимание к Гарри Поттеру, но Джинни давно уже переросла этап, когда стеснялась подойти к Гарри. Если бы она считала, что ему надо поесть, — она бы просто сунула ему печенье в руку и сказала: «Ешь».

Луна? Луна была странной, но даже она вряд ли бы стала пробираться в гостиную Гриффиндора, чтобы подкинуть Гарри в сумку печенье. Если только она не сделала это вчера во время занятий в Выручай-комнате. Но в этом случае круг подозреваемых сильно увеличивался. Гарри перевернул пергамент. Ничего: ни инициалов, ни подписи.

Он ещё раз внимательно посмотрел на печенье. Ничего подозрительного — обычное печенье, которым домовые эльфы иногда балуют учеников школы. Вот только позавчера его на столах точно не было. Несмотря на позывы своего желудка, Гарри не чувствовал голода. Внутри всё ещё было пусто и по ощущениям в животе ворочалось что-то холодное и скользкое. Но он взял печенье и откусил. Оно было мягким, с лёгким привкусом корицы. Тёплым — как будто только из печи, чего быть никак не могло. Значит, чары стазиса, Гарри читал, что это уровень ЖАБА. С каждым укусом печенья противное ощущение в желудке пропадало, и на смену ему приходил нормальный зверский аппетит человека, который не ел сутки. Отправляя в рот последний кусок, Гарри понял, что грустно усмехается: за такое пренебрежение собственной безопасностью Аластор Грюм его, должно быть, четвертовал бы. Секунду помедлив, он сложил записку и сунул в карман брюк. Это всё же была загадка, а загадки Гарри Поттер любил. Или они любили его, что было вернее.

Гермиона спустилась в гостиную через полчаса. Увидела его у камина, удивилась:

— Ты рано.

— Не спалось, — бросил Гарри. — Кстати, спасибо.

— Всегда пожалуйста, Гарри, — непоколебимость Гермионы в том, что Гарри всегда есть за что её поблагодарить, была воистину неискоренима. — А за что?

— Да так, — Гарри кивнул своим мыслям, вычёркивая Гермиону из списка неизвестных доброжелателей. — За то, что ты есть.

Она не стала уточнять, разумно решив, что это последствия вчерашнего состояния Гарри. Просто села рядом с книгой, сняв обувь и закинув ему на колени ноги. Так их и застали пришедшие через некоторое время Рон и Джинни, а на лестнице уже слышались тяжёлые шаги Невилла. Гостиная наполнилась голосами, смехом, шумом — обычное утро.

Увидев ноги Гермионы на коленях у Гарри, Рон сокрушённо покачал головой:

— Гермиона, сколько раз я тебе говорил, вам с Гарри нельзя так сидеть. Как мы после этого его женим, позволь узнать? — Джинни, видевшая эту сцену уже не раз, согласно закивала. Заметив это, Рон добавил: — Вон, даже Джинни согласна, а ей в этом вопросе можно верить.

Гермиона рассеянно кивнула, переворачивая страницу. По её лицу было видно, что она совсем не слушает Рона. А тот продолжал:

— Что ты читаешь в этот раз? Великий Мерлин, Гермиона, ещё даже завтрака не было, а ты уже что-то учишь? Зелья? Трансфигурацию? Точно не История Хогвартса, я её уже по запаху узнаю.

— Джуди Блум, — ответила Гермиона, не поднимая глаз. — «Ты здесь, Бог? Это я, Маргарет».

— Чего? Какой ещё Бог? — Рон явно не ожидал, что подруга ему ответит, и выглядел опешившим.

— Маггловская книга, Рон. Про девочку, которая пытается понять... — Гермиона запнулась. — Всякое.

— А почему Маргарет? — Рон нахмурился. — Ты же Гермиона.

— Это название, Рон, — Гермиона по-прежнему не отрывала взгляда от книги, но по её голосу было слышно, что терпение на исходе.

— Странное название. Почему не «Ты здесь, Бог? Это я, Гермиона»? — продолжал допытываться Уизли.

— Потому что книгу писала не я, — Гермиона наконец подняла на Рона выразительный взгляд, от которого отшатнулись все, включая ничего не сделавшего Невилла.

— И как, помогает? — Рон примирительно поднял руки и отступил на шаг от взбешённой подруги.

Гермиона помолчала, успокаиваясь.

— Пока нет. Но я ещё не дочитала. Поэтому, если ты позволишь... — она оборвала фразу и чуть приподняла книгу, давая понять, что разговор окончен, а Рон счёл за лучшее не злить Гермиону ещё больше.

Гарри не участвовал в общем разговоре, он думал о записке. Кто её написал? Зачем? В его жизни было не так много людей, которые могли бы так сделать. Значит, кто-то незнакомый? Или знакомый, на которого он не мог бы подумать?

И как бы Гарри ни старался абстрагироваться от собственных ощущений, концентрируясь на личности отправителя, на самой периферии его сознания было что-то, похожее на... признательность?

Из задумчивости его вывел Рон, который тряс его за плечо. В каком бы состоянии ни был Гарри, завтрак Рон пропускать отказывался категорически — это была неизменная константа. Ноги Гермионы уже были обуты и стояли рядом с Гарри, вместе с самой Гермионой. Рывком поднявшись с дивана, Гарри поднял сумку, обратным движением руки проверив карман брюк. Тоненькая записка была на месте. И когда он шёл по коридору, его рука сама собой сжала клочок пергамента.

Просто чтобы убедиться, что он всё ещё там.