Тайный друг (гет)

У Гарри Поттера были причины не любить декабрь.

Дело было не в холоде и не в коротких днях, когда солнце едва успевало подняться над горизонтом, прежде чем снова утонуть в серой мгле. Дело было в том, что декабрь — это Рождество. А Рождество Гарри знал с той стороны, с которой его обычно не показывают в праздничных открытках.

Он помнил, как в детстве, в доме на Тисовой улице, весь декабрь был пропитан запахом мандаринов и корицы, которые ему не доставались. Дурсли украшали гостиную мишурой и гирляндами, ставили под окно искусственную ёлку, вешали на камин чулки — и всё это было не для него. Дадли получал горы подарков, завёрнутых в блестящую бумагу, а Гарри — носки, которые тётя Петунья вручала ему с таким видом, будто делала одолжение. За праздничным столом ему отводилось место на краю, подальше от взрослых разговоров, и он сидел там, глядя, как Дадли уплетает индейку, и старался не думать о том, что где-то есть дом, где его ждали бы. Только он не знал, где этот дом и существует ли он вообще.

В детстве он думал, что заслужил это. Что если он будет вести себя тише, помогать по хозяйству, не задавать лишних вопросов — может, тогда его тоже полюбят. Он ошибался каждый год, но продолжал надеяться, пока не перестал. Надежда оказалась слишком тяжёлой ношей.

Потом появился Хогвартс. Появились Рон и Гермиона, и впервые в жизни он оказался за одним столом с людьми, которые не считали его обузой. На Рождество в замке оставалось мало народа, и те, кто не уехал домой — ученики и преподаватели, — садились за общий стол в Большом зале. Свечи плыли под потолком, хлопушки взрывались с грохотом, Дамблдор надевал дурацкую шляпу и просил передать ему индейку, и на несколько часов Гарри забывал, что он здесь чужой. Смеялся, тянулся за картошкой, слушал, как близнецы спорят с Роном из-за последнего пирожка. Чувствовал себя почти своим.

За последние годы его представление о Рождестве начало понемногу исправляться, и каждый декабрь в Хогвартсе был чуть светлее предыдущего. Но старая боль, накопленная за десять лет в чулане под лестницей, не исчезала. Она просто пряталась где-то глубоко, напоминая о себе в самые неожиданные моменты, — когда он видел, как кто-то обнимает мать; когда слышал, как Рон ворчит на близнецов, зная, что они всё равно ему дороги; когда оставался один в пустой гостиной и понимал, что где-то там, за стенами замка, есть семьи, которые сейчас собираются за праздничным столом.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что вечер декабрьского четверга Гарри Поттер встречал, облокотившись на подоконник в коридоре восьмого этажа, невидящим взором глядя на то, как за стенами замка бушевала вьюга.

За окном снег шёл стеной, ветер бил в стёкла с такой силой, что казалось, будто замок вот-вот задрожит. Где-то вдалеке, за пеленой снега, угадывались огни деревни — Хогсмид готовился к празднику. Гарри знал, что там сейчас висят гирлянды, пахнет имбирным печеньем и глинтвейном, и люди — настоящие люди с настоящими семьями — ходят по улицам и смеются.

Он не помнил, как дошёл сюда. Ноги несли его сами — мимо портретов, что несвязно бормотали ему вслед, мимо факелов, чьё пламя расплывалось в глазах. На какой-то из лестниц он даже споткнулся и чуть не упал, в последнее мгновение схватившись за деревянные перила с такой силой, что рука отчётливо заболела.

Почему она плакала?

Ответа на этот вопрос не было. Была память о её губах на его — тёплые, мягкие и солёные от слёз, которые она даже не пыталась скрыть. Было ощущение тепла от её дыхания на его лице. А вот ответа не было.

Оттолкнувшись от подоконника, Гарри повёл плечами, разминая затёкшее от долгого стояния тело, и огляделся. До гостиной Гриффиндора было недалеко, встреча ОД закончилась довольно давно, и следовало пойти в гостиную — не хватало ещё в таком состоянии повстречаться со Снейпом. Размышляя о том, за что мог бы снять с него баллы профессор Зельеварения, Гарри дошёл до портрета Полной Дамы и назвал пароль. Портретная рама, служащая дверью в гостиную ало-золотого факультета, чуть скрипнула, открывая проход.

Почему она плакала?

Он думал, что всё будет иначе. Думал, что если Чжоу когда-нибудь... если она когда-нибудь посмотрит на него так, как смотрела на Седрика... если она когда-нибудь позволит ему быть рядом — всё станет просто. Правильно. Как в тех историях, где герой получает девушку, потому что он герой, а она — девушка. Гарри никогда особо не верил в такие истории, но где-то глубоко, в самом тёмном углу сознания, надеялся, что хотя бы это может с ним случиться.

Тепло камина мягко обволакивало изрядно замёрзшее тело, когда Гарри прошёл к свободному диванчику у небольшого журнального столика, в креслах вокруг которого уже сидели Рон Уизли и Гермиона Грейнджер. Скинув сумку на пол у ножки дивана, он опустился на мягкое сиденье, и спинка дивана приятно прогнулась под весом его тела, предлагая расслабиться после этого нелёгкого дня. Закрывая глаза, он успел заметить движение, будто кто-то поднял голову от книги и проследил за ним взглядом, но сил и тем более желания оборачиваться в нём было ни на йоту.

На вернувшегося Гарри Поттера не обратили особого внимания. В последние недели его имя появлялось в прессе исключительно в негативном свете, в связи с чем вышеупомянутый Поттер даже более чем обычно агрессивно реагировал на пристальное к себе внимание. Если оно, конечно, не исходило от лучших друзей. Те, впрочем, тоже не спешили выводить Гарри из того состояния, занятые своими делами: Гермиона покусывала губу, делая вид, что перечитывает свой конспект, хотя её глаза застыли в одной точке на странице, а Рон Уизли проявлял излишнее внимание к тем трём абзацам текста, которые не иначе, чем по недоразумению, именовались эссе по Трансфигурации. Погружённый в свои мысли, Гарри Поттер не видел, как Гермиона несколько раз открывала рот, намереваясь что-то сказать, но тут же закрывала его, не издав ни звука. Не видел он и как Рон Уизли поглядывает на него, неосознанно почёсывая ногтём большого пальца нижнюю губу.

Наконец, поняв, что тишина затягивается, между Гермионой Грейнджер и Роном Уизли состоялся тот обмен взглядами, который могут понять лишь настоящие друзья, которые из года в год проводят вместе и понимают друг друга с полуслова. Гермиона выразительно повела глазами в сторону Гарри и пристально посмотрела в глаза своему рыжему другу. Тот в свою очередь медленно прикрыл веки, показывая, что всё понял, и даже кивнул головой, поджав губы. Гермиона удовлетворённо кивнула, чуть тряхнув кудряшками. Друзья пришли к полному взаимопониманию.

— Гарри, ты в порядке? — Гермиона улыбалась так, как умеет только она. Уголки губ приподняты, глаза внимательно и с теплотой смотрят прямо на Гарри. Только исключительной чёрствости человек мог бы проигнорировать это воплощение дружеского внимания.

— Вы с языком или как? — в тот же момент раздался бас со стороны кресла, в котором сидел Рон. Сам он подался вперёд, а лицо выражало неподдельный интерес и жажду узнать всё, до мельчайших подробностей.

Уже было открывший рот Гарри поперхнулся на вздохе и несколько ошалело переводил взгляд с Гермионы на Рона. Гермиона Грейнджер спрятала лицо в ладонях, простонав оттуда что-то похожее на «Рон, ради всего святого». Впрочем, с тем же успехом это могло быть «Да чтоб тебя, Рональд Уизли» — обе эти фразы она произносила примерно в равных пропорциях.

— Э... — протянул Гарри, собираясь с мыслями. — Да, Гермиона. И нет, Рон, — Поттер на секунду запнулся, будто вспоминая: — Нет, точно да... в смысле да, точно нет!

Так как Гермиона всё ещё прятала лицо в ладонях, ужасаясь возможности такой глобальной дискоммуникации между представителями одного вида, Гарри сосредоточил своё внимание на лучшем друге. И тот не подвёл.

— Ну и как это было? — Рон подобрался, готовясь узнать как можно больше про столь интересную ему тему. Даже присутствие рядом Гермионы его совсем не смущало. Она, в конце концов, свой парень — поймёт. Да и можно подумать, ей самой не интересно.

— Э... — второй раз за вечер изрёк Гарри, поражаясь умению Рона ставить его в тупик. Раньше это была прерогатива его лучшей подруги, которая, к слову, несмотря на спрятанное в ладонях лицо, внимательно его слушала и Рона, что характерно, не одёргивала. — Ну, это было... — Гарри честно пытался найти более подходящее слово, чем то, что вертелось у него в голове, но потерпел сокрушительную неудачу. — ...мокро? — наконец полувопросительно произнёс он. Вслух это звучало ещё хуже.

Услышав его ответ, Рон удовлетворённо кивнул и откинулся на спинку своего кресла с лицом человека, который узнал всю необходимую ему информацию. С таким лицом находят последнюю, недостающую часть запутанной головоломки. Очевидно, он понял эту жизнь от и до, и ничто более его не пугало. Впрочем, рассмотреть Рона внимательно у Гарри не получилось: в тот же самый момент Гермиона подняла голову так резко, что Гарри всерьёз обеспокоился за её шею. На её лице стремительно проступала бледность, а глаза расширились до невероятного состояния.

— В ка-ка-как-ом это смысле м-м-мокро? — нехарактерно запинаясь, проговорила Гермиона. — Что ты имеешь в виду, Гарри? — она так требовательно уставилась на своего лучшего друга, что тот даже вжался в кресло, пытаясь отодвинуться как можно дальше. — Отвечай немедленно! — потребовала Гермиона.

— Ну, слюни, в основном, — Гарри вжался в кресло, отводя глаза. Да что там Гарри — не все преподаватели знали, куда деться, когда студентка Грейнджер была настроена выяснить истину. — Ну и слёзы... ещё, — закончил Гарри тише.

Необычное поведение друзей отвлекло его от того вопроса, с которым он зашёл в гостиную, но сейчас он снова вспомнил.

Почему же она плакала?

Остановившийся, смотрящий в никуда взгляд Гарри друзья знали. В этот раз не понадобилось никаких переглядываний. Почти синхронно Рон и Гермиона поднялись со своих кресел и подошли к Гарри. Рон замер, остановившись у ног друга, а Гермиона присела на подлокотник дивана и аккуратно положила руку на плечо Гарри.

— Прости, мы не должны были... — она запнулась, подбирая слова. — Не должны были так себя вести, и... — она как-то умоляюще посмотрела на Рона, прося помощи.

Рон открыл рот, явно собираясь пошутить ещё раз — что-то про «мокро» и «язык», судя по выражению лица, — но осёкся под пронзительным взглядом Гермионы. Гарри выглядел отсутствующим, глаза устремлены куда-то сквозь стены, сквозь стоящего перед ним друга, сквозь всё. Шутка застряла у Рона в горле, он неуклюже переступил с ноги на ногу и сказал совсем другое:

— Дружище, это хреново, что были слёзы. Насильно мил не будешь, так мама говорила, — Рон честно пытался поддержать друга. — А она у меня сам знаешь какая, в этих вещах разбирается.

— Я знаю, — перебил Гарри резче, чем хотел. — Извини. Я просто... просто хочу побыть один. Если можно.

Гермиона помолчала. Легко встала, взмахом палочки отправляя свитки в свою сумку.

— Конечно. Но если захочешь поговорить...

— Я знаю, — повторил он мягче. — Спасибо вам. Я в порядке. Буду в порядке.

В глазах Гермионы мелькнуло сомнение, но ей хватило такта промолчать. Молча кивнув, она направилась в сторону женских комнат, не забыв подтолкнуть Рона, который собирался обойтись без помощи волшебства и значительно уступал в расторопности. Лестница наверх скрипнула под шагами, потом всё стихло.

Несмотря на заполненную гостиную, Гарри остался один. Большинство учеников его игнорировало, и наконец это было как нельзя кстати.

Он смотрел на огонь и думал. Думал о том, как Чжоу подошла к нему после собрания. Как они вышли в коридор — последние ученики уже разошлись по гостиным, и в замке было тихо, только где-то далеко переговаривались портреты да потрескивали факелы. Как она остановилась и посмотрела на него — не так, как обычно, а иначе, будто решалась на что-то. Как сказала: «Гарри, я... я хотела...» — и замолчала. Как он шагнул вперёд, потому что не знал, что ещё делать. Как она не отступила.

Как он поцеловал её. И как она заплакала.

Не сразу. Сначала она ответила — робко, неуверенно, как будто тоже не знала, что делает. А потом что-то сломалось. Её руки опустились. Глаза наполнились слезами. Она отступила на шаг, потом ещё на один, и Гарри остался стоять с протянутой рукой, как дурак.

— Прости, — сказала она. — Прости, Гарри, я не могу...

И убежала.

Он не пошёл за ней. Не окликнул. Просто стоял в пустом коридоре, где ещё минуту назад были люди, смех, голоса, а теперь — только эхо и тишина.

Седрик.

Это имя повисло в голове, как приговор. Конечно, Седрик. Она всё ещё любила его. Всё ещё не отпустила. И Гарри — тот, кто был рядом, когда Седрик умер, а он выжил. Опять.

Может, она видела Седрика, когда смотрела на него. Может, целовала не его, а память о том, кого потеряла.

Гарри закрыл глаза. Внутри всё сжалось в тугой ком. Он потерял квиддич в ноябре, и тогда казалось, что хуже быть не может, но оказалось, что может. Он не знал, что хуже: то, что она плакала, или то, что он до сих пор не понимал, что чувствует сам. Он думал, что хочет быть с ней, что это правильно, что если она будет рядом — станет легче, но сейчас, сидя в пустой гостиной, он чувствовал только пустоту, и где-то на периферии сознания билась мысль о том, что он должен был чувствовать хоть что-то — обиду, горечь, злость, — но внутри будто что-то отключилось, и это было хуже всего.

Гарри не знал, сколько просидел так. Может, час. Он не думал ни о чём конкретном. Просто смотрел на огонь и ждал, когда внутри что-нибудь шевельнётся. Что угодно: боль, гнев, может, облегчение? Но ничего не приходило. Гостиная потихоньку пустела. Мимо его дивана проходили студенты, возможно, кто-то что-то ему говорил, желал спокойной ночи, а может, и зубоскалил — даже это не имело сейчас значения.

В камине огонь плясал по крупному полену, незаметно добавленному вездесущими домовиками, за окнами башни выла вьюга, и от её воя в верхушке башни что-то скрипело — замок дышал во сне.

В конце концов он встал. Даже на таком удобном диване не просидишь всю ночь, если сон не идёт. Он поднялся по лестнице в спальню, не зажигая палочки, на ощупь нашёл кровать, задёрнул полог и лёг. Лёжа с открытыми глазами, глядя в темноту, он слушал, как Рон сопит на соседней кровати, как Невилл бормочет что-то во сне, как за окном по стеклу хлещет снег.

Утро пришло серым и промозглым. Гарри проснулся раньше всех — привычка, от которой он не мог избавиться с прошлого года, когда старался пораньше уйти из гостиной, чтобы не пересекаться с Роном. Он лежал ещё некоторое время, глядя на полог, потом встал, оделся и спустился в гостиную.

Там было пусто, что было ожидаемо, учитывая столь ранний час. В прошлом году было так же. Только угли в камине тлели красным. Гарри сел в кресло, не зная, чем заняться. До завтрака оставалось ещё больше часа. У дивана, на котором он сидел вчера, лежала его забытая сумка.

Гарри потянулся проверить, на месте ли перья перед сегодняшними занятиями, — и сверху увидел что-то необычное. Что-то маленькое, завёрнутое в салфетку. Что-то, чего тут быть не должно.

Гарри нахмурился. Он совершенно точно помнил, что не клал это сюда. Настороженно оглядевшись, он достал палочку и аккуратно, не трогая руками, развернул салфетку — даже гостиная Гриффиндора для него теперь небезопасная зона. Впрочем, внутри было только печенье — простое, овсяное, с изюмом. Просто печенье, если не считать того, что он обожал изюм и почти никому про это не говорил. Не из скрытности — никто особо и не спрашивал. Под печеньем лежала записка — простой клочок школьного пергамента, сложенный вчетверо. Он развернул, пробегаясь глазами по тексту.

Почерк был аккуратный, ровный, чуть наклонённый влево, незнакомый.

«Ты почти не ел вчера. Съешь хотя бы это, если опять за завтраком планируешь гипнотизировать тарелку с кашей вместо того, чтобы её есть».

Гарри уставился на записку. Потом на печенье. Потом снова на записку. Реагируя на запах печенья, живот утробно заурчал, и Гарри вздрогнул от резкого звука в пустой гостиной. Он не помнил, когда последний раз ел. Вчера? Точно нет. На собрании ОД он не притронулся к еде. Может, позавчера? Да, наверное, за ужином. Мысли вернулись к записке.

Кто это написал?

Первая мысль — Гермиона. Но Гермиона бы подписалась, а скорее сказала бы лично. Ей ни к чему оставлять анонимные записки.

Может, Джинни? Есть у неё такой недостаток, как чрезмерное внимание к Гарри Поттеру, но Джинни давно уже переросла этап, когда стеснялась подойти к Гарри. Если бы она считала, что ему надо поесть, — она бы просто сунула ему печенье в руку и сказала: «Ешь».

Луна? Луна была странной, но даже она вряд ли бы стала пробираться в гостиную Гриффиндора, чтобы подкинуть Гарри в сумку печенье. Если только она не сделала это вчера во время занятий в Выручай-комнате. Но в этом случае круг подозреваемых сильно увеличивался. Гарри перевернул пергамент. Ничего: ни инициалов, ни подписи.

Он ещё раз внимательно посмотрел на печенье. Ничего подозрительного — обычное печенье, которым домовые эльфы иногда балуют учеников школы. Вот только позавчера его на столах точно не было. Несмотря на позывы своего желудка, Гарри не чувствовал голода. Внутри всё ещё было пусто и по ощущениям в животе ворочалось что-то холодное и скользкое. Но он взял печенье и откусил. Оно было мягким, с лёгким привкусом корицы. Тёплым — как будто только из печи, чего быть никак не могло. Значит, чары стазиса, Гарри читал, что это уровень ЖАБА. С каждым укусом печенья противное ощущение в желудке пропадало, и на смену ему приходил нормальный зверский аппетит человека, который не ел сутки. Отправляя в рот последний кусок, Гарри понял, что грустно усмехается: за такое пренебрежение собственной безопасностью Аластор Грюм его, должно быть, четвертовал бы. Секунду помедлив, он сложил записку и сунул в карман брюк. Это всё же была загадка, а загадки Гарри Поттер любил. Или они любили его, что было вернее.

Гермиона спустилась в гостиную через полчаса. Увидела его у камина, удивилась:

— Ты рано.

— Не спалось, — бросил Гарри. — Кстати, спасибо.

— Всегда пожалуйста, Гарри, — непоколебимость Гермионы в том, что Гарри всегда есть за что её поблагодарить, была воистину неискоренима. — А за что?

— Да так, — Гарри кивнул своим мыслям, вычёркивая Гермиону из списка неизвестных доброжелателей. — За то, что ты есть.

Она не стала уточнять, разумно решив, что это последствия вчерашнего состояния Гарри. Просто села рядом с книгой, сняв обувь и закинув ему на колени ноги. Так их и застали пришедшие через некоторое время Рон и Джинни, а на лестнице уже слышались тяжёлые шаги Невилла. Гостиная наполнилась голосами, смехом, шумом — обычное утро.

Увидев ноги Гермионы на коленях у Гарри, Рон сокрушённо покачал головой:

— Гермиона, сколько раз я тебе говорил, вам с Гарри нельзя так сидеть. Как мы после этого его женим, позволь узнать? — Джинни, видевшая эту сцену уже не раз, согласно закивала. Заметив это, Рон добавил: — Вон, даже Джинни согласна, а ей в этом вопросе можно верить.

Гермиона рассеянно кивнула, переворачивая страницу. По её лицу было видно, что она совсем не слушает Рона. А тот продолжал:

— Что ты читаешь в этот раз? Великий Мерлин, Гермиона, ещё даже завтрака не было, а ты уже что-то учишь? Зелья? Трансфигурацию? Точно не История Хогвартса, я её уже по запаху узнаю.

— Джуди Блум, — ответила Гермиона, не поднимая глаз. — «Ты здесь, Бог? Это я, Маргарет».

— Чего? Какой ещё Бог? — Рон явно не ожидал, что подруга ему ответит, и выглядел опешившим.

— Маггловская книга, Рон. Про девочку, которая пытается понять... — Гермиона запнулась. — Всякое.

— А почему Маргарет? — Рон нахмурился. — Ты же Гермиона.

— Это название, Рон, — Гермиона по-прежнему не отрывала взгляда от книги, но по её голосу было слышно, что терпение на исходе.

— Странное название. Почему не «Ты здесь, Бог? Это я, Гермиона»? — продолжал допытываться Уизли.

— Потому что книгу писала не я, — Гермиона наконец подняла на Рона выразительный взгляд, от которого отшатнулись все, включая ничего не сделавшего Невилла.

— И как, помогает? — Рон примирительно поднял руки и отступил на шаг от взбешённой подруги.

Гермиона помолчала, успокаиваясь.

— Пока нет. Но я ещё не дочитала. Поэтому, если ты позволишь... — она оборвала фразу и чуть приподняла книгу, давая понять, что разговор окончен, а Рон счёл за лучшее не злить Гермиону ещё больше.

Гарри не участвовал в общем разговоре, он думал о записке. Кто её написал? Зачем? В его жизни было не так много людей, которые могли бы так сделать. Значит, кто-то незнакомый? Или знакомый, на которого он не мог бы подумать?

И как бы Гарри ни старался абстрагироваться от собственных ощущений, концентрируясь на личности отправителя, на самой периферии его сознания было что-то, похожее на... признательность?

Из задумчивости его вывел Рон, который тряс его за плечо. В каком бы состоянии ни был Гарри, завтрак Рон пропускать отказывался категорически — это была неизменная константа. Ноги Гермионы уже были обуты и стояли рядом с Гарри, вместе с самой Гермионой. Рывком поднявшись с дивана, Гарри поднял сумку, обратным движением руки проверив карман брюк. Тоненькая записка была на месте. И когда он шёл по коридору, его рука сама собой сжала клочок пергамента.

Просто чтобы убедиться, что он всё ещё там.

Гарри казалось, что они идут до Большого зала уже минут двадцать. Это было в несколько раз дольше, чем он помнил. Он даже пробормотал себе под нос заклинание, которое сбрасывало наваждение, но оно, что ожидаемо, не подействовало. Гарри постоянно вырывался вперёд и нетерпеливо оглядывался на идущих следом друзей, а те обменивались взглядами за его спиной — короткими, понимающими, какими обычно смотрят на человека, который сам не свой. Рон рассказывал про близнецов и как они сообщили маме, что их отчислили, Гермиона качала головой в самых драматичных местах, Джинни и Невилл шли чуть позади и о чём-то переговаривались. Несмотря на не самый простой вечер и относительно короткий сон, он был на удивление бодрым, а сознание было кристально чистым, впервые за долгие дни. Ему даже не снилась та непонятная дверь, которая за последние несколько месяцев уже изрядно ему надоела. Он не мог объяснить, откуда взялось это состояние, да и не пытался, потому что желудок требовательно напоминал о себе, так что он понял, что голоден по-настоящему, как не был голоден уже несколько недель.

— Ты чего так несёшься? — наконец не выдержал Рон, когда Гарри нетерпеливо постукивал ногой по ступеньке лестницы, обогнав их на добрых два пролёта. — Боишься, что Гермиона-таки освободила всех домовиков и это — последний завтрак в Хогвартсе? — Гермиона молча заехала Рону локтем в бок, выражая своё отношение к тому, что Рон Уизли именовал «чувством юмора». Со стороны это выглядело комично: растрёпанный, с волосами, торчащими во все стороны, он стоял на площадке и всем видом показывал, что готов бросить друзей и умчаться в одиночку.

— Есть хочу, — не оборачиваясь, бросил через плечо он и услышал за спиной очень характерное молчание, с каким обычно переглядываются люди, когда хотят что-то сказать, но не решаются. Впрочем, до дверей Большого зала оставалось совсем немного и холл древнего замка наполнился несвязным гулом от голосов десятков студентов.

В Большом зале было тепло и шумно, свечи плыли под потолком, который был затянут серыми облаками, отражая хмурое декабрьское утро. За столом Гриффиндора уже сидели десятки учеников, и когда Гарри проходил мимо, несколько голов повернулись в его сторону — кто-то с любопытством, кто-то с неприязнью. Он не обратил на это внимания. От запаха еды у него закружилась голова, он торопливо сел на своё место, наложил на тарелку яичницу, тосты, сосиски и бобы и принялся есть, не обращая внимания ни на кого. Первый тост он проглотил почти целиком, ещё даже не успев снять с плеча сумку. Подошедший следом Рон уважительно хмыкнул при виде заполненной тарелки, а Гермиона бросила на него быстрый взгляд — такой, каким обычно проверяют температуру у больного. Он не обратил на это внимания, потому что был занят: второй тост прожевал медленнее и принялся за яичницу, аккуратно макнув кусок хлеба в желток. Напряжение, которое держало его последние недели, понемногу отпускало.

Рон с Гермионой снова молча переглянулись и, пожав плечами, сели по обе стороны от Гарри, после чего Гермиона вполголоса сказала, чуть наклонившись к нему:

— Гарри, если ты будешь так неравномерно питаться, то испортишь себе желудок, — она сделала паузу, искоса бросив взгляд на своего друга. — Хотя лучше уж так, чем вообще не есть. На тебя смотреть было страшно, — она сказала это тихо, почти шёпотом, но в её голосе было столько искренней тревоги, что Гарри невольно поморщился. Он быстро посмотрел в сторону подруги, чуть прищурив глаза, но тут же отвёл взгляд. Странно, что Гермиона обратила на это внимание именно сегодня.

Мысли опять вернулись к записке, тем более что первый аппетит уже был утолён, и он смотрел по сторонам. За столом Гриффиндора сидели десятки учеников, кто-то читал конспект, одновременно пытаясь запомнить побольше информации перед занятиями и не капнуть на пергамент джемом, кто-то писал в личных блокнотах или на клочке пергамента. В зоне прямой видимости не было видно ничего похожего на почерк, которым была написана та самая записка. Гарри хотел даже вытащить её из кармана, но вовремя остановился: за столом сидели десятки глаз, и любое подозрительное движение могло привлечь внимание. Он заставил себя расслабиться и продолжил есть, а сам украдкой скользил взглядом по чужим конспектам, блокнотам и клочкам пергамента. Делая вид, что тянется за тыквенным соком, Гарри попытался разглядеть, что пишет в блокноте Колин Криви, когда наткнулся на озадаченный взгляд Джинни, которая сидела через два места от него и наблюдала за ним с плохо скрываемым любопытством.

— Ищешь что-то? — спросила она.

— Нет, — сказал он, выпрямляясь. — Просто задумался… так ли я хочу этот сок.

— Ага, — Джинни излишне серьёзно кивнула, показывая, что не верит ни единому его слову. Она отложила вилку и чуть повернулась к нему, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на вызов. — Нет ничего страшного в том, чтобы признаться, что просто ищешь знакомые буквы, Гарри, — лицо Джинни буквально излучало терпимость к недостаткам окружающих.

В долгу он не остался:

— Ты права, Джин. Кому как не тебе понимать желание людей писать в каждую свободную секунду? — он постарался изобразить Дамблдора и как мог одухотворённо произнёс: — В этом нет ничего страшного, девочка моя. Письменность — есть величайшее наше богатство. После лимонных долек, разумеется, — в ответ Джинни молча показала ему средний палец, намекая, что продолжать диалог не намерена.

Сев на место, он задумался. Что-то в разговоре с Джинни не давало ему покоя, заставляя лихорадочно прокручивать его в голове снова и снова. Слова были обычные, из тех, которыми Джинни обычно осаживала Рона, и всё же слишком точные, слишком... в тему. Он ещё раз посмотрел на неё — она уже уткнулась в тарелку и, казалось, забыла о его существовании.

«А почему бы, собственно, и не Джинни? — подумал он, — почему я так легко списал её со счетов?»

Он тут же отогнал эту мысль. Глупо. Но мысль вернулась.

— Может, ты и записками балуешься, м? — слова вырвались прежде, чем он успел снова себя осадить.

Джинни подняла на него глаза и посмотрела так, будто он сморозил глупость.

— Чем?

— Записками, — он смотрел на неё внимательно, пытаясь поймать хоть малейшее движение.

Она покачала головой, и в её взгляде не было ничего, кроме недоумения.

— Ты сегодня странный, Поттер. Внимание привлекаешь? — она подмигнула ему, показывая, что пошутила, и отвернулась к своей тарелке, не сказав больше ни слова.

Ответную шпильку от Джинни он проглотил, позволив ей закончить пикировку на своих условиях, но сделал мысленную пометку, что Джинни достаточно импульсивна, чтобы так натурально изобразить недоумение. Хотя, с другой стороны, она могла и не притворяться.

Еда на тарелке больше не вызывала желание немедленно расправиться с ней, так что он допил тыквенный сок и встал из-за стола. Рон с Гермионой поднялись следом, и когда Гарри наклонился за сумкой, ему показалось, что с другого конца стола на него смотрят. Он повернулся туда, но увидел лишь трёх охотниц команды Гриффиндора — Анджелину, Алисию и Кэти, — которые хихикали между собой, полностью поглощённые разговором. Он не придал этому значения. По замку разнёсся звук колокола, извещающий студентов, что пора идти на занятия. Полдень выдался на удивление ясным. За окнами лекционной аудитории профессора Биннса выглянуло солнце, и вид на Запретный лес и Чёрное озеро открывался сказочный: снег на ветвях блестел, лёд на воде отливал серебром, и даже мрачные обычно деревья казались чуть приветливее в этом свете. Гарри смотрел на эту картину и думал, что хотел бы оказаться там. Не в классе, не в гостиной, не в библиотеке, а на улице, где воздух холодный и чистый, где можно идти по берегу и молчать, и чтобы рядом был кто-то, с кем молчать не неловко.

Не Рон и не Гермиона. С ними хорошо, но иначе. С ними всегда есть дела, разговоры, планы, шутки, споры. А ему хотелось тишины. И чтобы рядом был человек, с которым эта тишина не давит, а согревает. Он поймал себя на этой мысли и поморщился. Потому что человек, которого он представлял рядом, была Чжоу.

История магии всегда была сном наяву — в прямом смысле и в основном из-за лекций профессора Биннса. Призрак говорил монотонно, скучно и без единой паузы, и через десять минут после начала урока половина класса уже спала, уронив голову на парту или на плечо соседа. Рон клевал носом, Гермиона писала, не поднимая глаз, а Гарри сидел, глядя в окно, и думал.

Он думал о Чжоу.

Вчерашний поцелуй был ещё свеж в памяти, но теперь, когда эмоции улеглись, Гарри поймал себя на странном чувстве: он не понимал, что произошло, и это его раздражало. Он не привык оставлять вопросы без ответов, особенно когда дело касалось людей, которые ему небезразличны, и сейчас, глядя на солнечные блики на снегу за окном, он пытался разложить всё по полочкам и понять, где он ошибся.

Что пошло не так? Может, ей просто нужно время? Может, стоит поговорить с ней ещё раз? Может, стоило поговорить сразу, вчера, в том коридоре, вместо того чтобы стоять как идиот с протянутой рукой?

Гарри не знал, и от этого хотелось что-нибудь сломать.

Он заставил себя выдохнуть и посмотрел по сторонам. Рядом спал Рон, уронив голову на парту так, что изо рта у него тянулась тонкая ниточка слюны. Гермиона писала, не поднимая головы, и её перо скрипело по пергаменту с сухим, раздражающим звуком. За соседней партой Дин и Симус играли в перья, делая вид, что конспектируют. Биннс плавал у доски, не замечая ничего вокруг.

Гарри покачнулся на стуле, потом приподнял закрытый учебник по Истории магии и с глухим стуком уронил его обратно на парту. Учебник был бесполезен — старосты заставляли носить его с собой, хотя ни разу за все годы он не совпал с тем, что читал призрак. Рон вздрогнул, поднял голову, потянулся, потерев глаза, и только потом сонно посмотрел на него.

— Эй, приятель! — прошептал он и, дождавшись, когда Гарри повернётся к нему, продолжил: — Слушай, ты сегодня... нормальный. Это не нормально, — несмотря на серьёзное выражение лица, в глазах Рона проглядывалось веселье.

— В смысле? — так же шёпотом отозвался Гарри, игнорируя очевидную подначку.

— Ну, в смысле, ты ешь. Разговариваешь. Не сидишь с таким лицом, будто у тебя кто-то умер. Это... — Рон замялся, подбирая слово, — это хорошо.

Гарри хотел ответить что-нибудь колкое, но передумал.

— Я в порядке, — сказал он. — Просто... надо разобраться кое с чем, понимаешь?

— С Чжоу? — Рон категорически отрицал существование недомолвок и намёков.

Гарри мог бы возразить, но не видел в этом смысла. Он бросил ещё один взгляд в сторону заснеженного леса и кивнул, неосознанно сжав зубы.

Рон помолчал, потом осторожно спросил:

— Хочешь об этом поговорить?

— Да, пожалуй, что хочу. Но не здесь, — ответил Гарри. — Вечером, в гостиной.

— И то дело, — Рон откинулся на спинку стула с видом человека, который сделал всё, что мог, и теперь может спокойно вернуться к своему сну. — А то надулся, как гном на конфету.

С другой стороны раздался злой шёпот Гермионы:

— Вы двое можете помолчать? Некоторые сюда пришли учиться.

Рон хмыкнул и пробормотал, удобнее устраиваясь головой на толстом учебнике:

— Жаль, что они все умерли от скуки, — он сказал это громче, чем следовало, и с явным удовольствием.

Со стороны места, где сидела их подруга, раздалось несвязное шипение. Гарри не удержался и бросил быстрый взгляд в сторону Гермионы. Та сверкнула глазами, сжала перо так, что оно чуть не треснуло, и снова уткнулась в пергамент.

— Дружище, это было хорошо, но мне кажется, тебе конец, — Гарри сочувственно похлопал по широкой спине сидящего рядом друга.

— Можно подумать, в первый раз, — проваливаясь в сон, ответил тот и отключился окончательно.

Гарри снова отвернулся к окну. Солнце всё ещё светило, и снег на ветвях Запретного леса блестел так, будто кто-то рассыпал по нему алмазную пыль. Он смотрел на эту красоту и чувствовал, как где-то под рёбрами ворочается что-то тяжёлое и неуютное — чувство, которое не хотело уходить, сколько бы он ни отвлекался.

Вечером в гостиной Гриффиндора было тепло и уютно, как бывает только в декабре, когда за окнами воет вьюга, а в камине потрескивают берёзовые поленья. Гарри, Рон и Гермиона устроились за одним из столиков в углу, подальше от шумной компании третьекурсников, которые что-то испытывали в другом конце комнаты, и разложили перед собой учебники, пергаменты и перья.

Первые полчаса они действительно занимались. Гермиона писала эссе по трансфигурации, Рон мучил домашку по зельям, а Гарри смотрел в свой конспект и не видел ни строчки.

Рон несколько раз поднимал глаза от пергамента и смотрел на Гарри. Наконец, поняв, что тот смотрит в одну точку, и с того момента, как они сели в эти кресла, Гарри даже не пошевелился, он отложил перо в сторону:

— Дружище, кажется, тебе не надо это держать в себе и в тысячный раз всё прокручивать в своей голове, — Гарри моргнул и посмотрел на Рона, но тот лишь закатил глаза: — Брось, я прекрасно знаю, как ты себя ведёшь, когда сталкиваешься с ситуацией, которую не можешь решить с наскока.

Поднявшая глаза от конспекта Гермиона согласно кивнула, подтверждая его слова.

В ответ на это Гарри только вздохнул. Возразить на такое заявление ему было нечего. Друзья знали его слишком хорошо. Чуть помедлив, он закрыл учебник и посмотрел куда-то между Роном и Гермионой, собираясь с мыслями:

— Я не знаю, что произошло, — наконец начал он. — Всё было нормально. Мы вышли в коридор, поговорили, в разговоре возникали паузы, когда Чжоу слишком пристально на меня смотрела и, как мне казалось, чего-то ждала, и я подумал, что она... ну, я думал, что она хочет, чтобы я её поцеловал. Я и поцеловал. А потом она заплакала и убежала.

Гермиона посмотрела на него и проговорила, задумчиво постукивая пером по своей щеке:

— Ты уверен, что она хотела именно этого?

— Ну, она не оттолкнула меня, — сказал Гарри. — Она ответила. А потом... сломалась.

— В смысле, уверен? Она там баннер с надписью «Поцелуй меня, Гарри!» не держала, — вклинился Рон. — Как в этом вообще можно быть уверенным? — он эмоционально всплеснул руками, будто сетуя на то, что Чжоу действительно не принесла такой плакат.

— Может, она просто испугалась, — предположила Гермиона, игнорируя комментарий Рона. — Чжоу пережила очень много за последний год. Седрик, Турнир, всё это. Может, поцелуй с тобой для неё слишком... значимый. Для девушек это много значит. Эмоции бывает очень сложно контролировать.

— Или слишком быстрый, — снова встрял Рон.

Гермиона посмотрела на него с неожиданным одобрением.

— Да, возможно. Она могла не ожидать от себя, что будет целоваться с тобой всего через полгода после смерти Седрика.

Гарри покачал головой.

— Я всё равно не понимаю. Если она хотела, почему тогда плакать? Если не хотела, зачем позволила?

Гермиона долго молчала, потом честно сказала:

— Я не знаю. Правда, Гарри, тут можно только гадать. Вариантов, почему девушка плачет после поцелуя... — она развела руками. — Может быть великое множество, и не факт, что сама Чжоу знает ответ на этот вопрос, ­- она вздохнула, бросив быстрый взгляд на книгу, которую читала утром. — Я думала, что если прочитаю достаточно, то пойму. Но, кажется, это не тот случай.

Неожиданно Рон хлопнул ладонью по столу так, что Гермиона вздрогнула, а сидящие неподалёку четверокурсники оглянулись на звук.

— Значит, надо действовать, — Рон выглядел так воодушевлённо, что Гарри неосознанно подался ему навстречу.

— Что ты имеешь в виду? — Гарри положил локти на колени, наклоняясь поближе к другу.

— Классика. Если ты видишь, что вратарь не прикрывает одно кольцо, и не знаешь, хитрит он или нет, — метни квоффл, да посильнее именно туда, — Гарри недоумённо моргнул и переглянулся с Гермионой. Та выглядела не лучше. Видя, что друзья его не понимают, Рон коротко вздохнул и продолжил: — Найди её и поцелуй ещё раз. Если она в ответ не треснет тебя по голове, значит, всё на мази. А если треснет, ну, тогда хотя бы будешь знать наверняка.

Не успел Рон закончить, как тут же вмешалась Гермиона.

— Рон, это худший совет, который я слышала за всю свою жизнь! — она сокрушённо покачала головой.

— Почему? — обиделся Рон. — Логично же. Гарри понимает, как к нему относится Чжоу. Чжоу понимает, как она относится к Гарри. Все в плюсе.

— Это не логично! Это... — Гермиона задохнулась от возмущения, одновременно пытаясь подобрать слова. — …насилие. Самое настоящее насилие. С чего ты решил, что Чжоу уже не знает, как относится к Гарри? Нельзя брать и целовать человека против его воли, — она перевела взгляд на Гарри: — Пообещай мне, что ты этого не сделаешь.

— Обещаю, — нехотя сказал Гарри. Аргумент Гермионы был убедительным, но вариант Рона позволял закрыть вопрос раз и навсегда. — Да обещаю, — повторил он, заметив, что Гермиона продолжает сверлить его требовательным взглядом.

— А ты, — Гермиона ещё раз смерила Гарри недоверчивым взглядом и повернулась к Рону, — совершенно не умеешь общаться с девушками.

— Ну и что? — Рон пожал плечами. — Я с ними и не общаюсь. Проблема решена.

На секунду показалось, что Гермиона сейчас взорвётся, но потом она внезапно чуть прищурилась, будто ей в голову пришла хорошая мысль, и продолжила абсолютно спокойным голосом:

— Плохие новости, Рональд. Получается, что весь Святочный Бал ты пялился на парня, — она беззаботно поправила причёску, торжествующе улыбаясь, наблюдая за тем, как Рон хватает ртом воздух, не в силах придумать ответ.

— Ладно, считай, что один-один, — наконец прорезался у Рона голос. — Но учти, Грейнджер, ты перешла черту. А Уизли такого не забывают, — он шутливо наставил на Гермиону указательный палец. — Не жди теперь, что я буду брать у тебя домашку для списывания. Я отдам предпочтение Гарр… — Рон оборвал себя на полуслове, осознавая, как это звучит, пока Гермиона беззвучно смеялась, прикрыв губы ладонью. — Не важно. Гарри, можно я воспользуюсь тем, что ты уже написал?

Гарри кивнул и махнул рукой в сторону своей сумки, которая лежала на полу у ножки стола.

— Да, бери, я её туда убрал. Где-то сверху должна быть.

Рон благодарно кивнул и нырнул в сумку. Он долго там копался, что-то бормотал, а потом вдруг издал торжествующий возглас и выпрямился с яблоком в руке.

— О, Гарри, спасибо! — сказал он громко. — Прихватил для друга яблочко с ужина, а я и не заметил. Когда успел?

Гарри повернулся к Рону и нахмурился.

— Яблоко? Я ничего не брал с ужина.

— Да ладно, а это что тогда? Домашнее задание по трансфигурации? Преврати доверие друга в яблоко? — Рон помахал яблоком у него перед носом. — Красное, сочное, лежало прямо в сумке. Не хочешь делиться — так и скажи, я пойму. Осужу, но пойму.

— Рон, я серьёзно, я его не брал, — Гарри замер, ошеломлённый догадкой, и резко рванул к сумке. Заглянул внутрь и действительно увидел, как среди учебников лежит маленький клочок пергамента, сложенный вчетверо. Сам Гарри пергамент так никогда не складывал. Гарри сжал челюсть и заставил себя дышать ровно. Повернулся к Рону с Гермионой. Рон жевал яблоко с довольным видом. Гермиона вытирала слёзы.

— Ребят, я пойду, отнесу сумку в спальню, — он на секунду запнулся. — Чтобы опять её тут на ночь не оставить. Кто знает, что мне туда ещё могут подложить, — Гарри бросил быстрый взгляд на Рона и Гермиону — те были заняты спором — и поднялся. Быстрым шагом он направился к лестницам, ведущим в спальню учеников пятого курса. Сзади послышался голос Рона:

— Значит, ты нарушила нашу договорённость не вспоминать про Бал. Я буду мстить, и месть моя будет страшна, так и знай, — Рон преувеличенно сурово нахмурился и сложил руки на груди.

В ответ послышался голос Гермионы, ещё хранивший отголосок душившего её смеха:

— Рон, договорённость — это когда договорились два человека. То, что ты сам себе решил, — договорённостью не является. Так что вряд ли мне стоит опасаться серьёзной мести от человека, который это не понимает, — Гермиона окинула Рона скептическим взглядом, а тот, прожевав новый кусок яблока, задумчиво осмотрел сидящую перед ним подругу:

— Вот женюсь на тебе, будешь знать. — В ответ на это Гермиона изобразила неподдельный ужас: — Не смей угрожать мне, Рональд Уизли!

Наверху Гарри сидел на кровати и шарил в сумке, пока наконец не нащупал плотный слой сложенного пергамента. Он вытащил записку и развернул.

Почерк был тот же самый, что и утром, — ровный, чуть наклонённый влево.

«Витамины тоже надо есть, особенно в такую погоду. Они помогают организму лучше справляться с трудностями».

Это не походило на розыгрыш. Кто-то в замке замечал, что он ест и чего не ест, — в Большом зале, в гостиной, в коридорах. Гарри перечитал записку ещё раз, потом ещё. Пальцы сами собой разгладили пергамент. Мысль была странной, но не неприятной: впервые за долгое время чьё-то внимание к нему работало не против него.

Этот кто-то был где-то рядом. В этом замке. В этой школе. Возможно, в этой самой гостиной, шум от которой доносился сквозь закрытую дверь спальни.

Гарри сложил записку и спрятал её во внутренний карман мантии, рядом с первой, чувствуя, как любопытство, тихое и упрямое, медленно сворачивается где-то под рёбрами.

Он найдёт этого человека. Даже если для этого придётся перевернуть весь замок.

Гарри лежал в темноте, глядя в полог кровати, и слушал, как Рон сопит на соседней кровати. Сон не шёл, и мысли возвращались по кругу, цепляясь одна за другую, так что остановить их не было никакой возможности.

Сначала мысли были о записках, снова и снова размышляя, кто это мог быть — Гермиона, Джинни, Невилл, кто-то из Гриффиндорцев или вообще из ОД, — это мог быть кто угодно. Потом он понял, что думает не о том. Неважно, кто это сделал. Важно — как и когда. Это должно сузить круг подозреваемых. Сумка оставалась без присмотра в гостиной, в Большом зале, в библиотеке, на занятиях, и кто угодно, у кого хватило бы наглости и меткого заклинания, мог подложить записку так, чтобы он не заметил. Круг снова расширялся до всего Хогвартса, и это было хуже всего, потому что означало, что он не может исключить никого.

Записки были не злые. «Съешь хотя бы это». «Витамины тоже надо есть». Это не насмешка — это забота или очень хорошая имитация заботы, и это хуже.

Друзьям он не скажет, пока не выяснит. Рон и Гермиона всё ещё оставались в списке, и он не мог их исключить, как бы ни хотел. А кроме того, после этого лета он имел право на свои секреты.

Летом они почти ничего ему не писали, лишь краткие записки, прикрываясь обещанием Дамблдору. Каждый день ждал сову, выглядывал в окно, прислушивался к стуку клюва по стеклу, а когда сова прилетала, то приносила лишь несколько торопливо написанных строк. Гарри перевернулся на другой бок, положив под подушку руку. Он думал не о тех записках. Не о летних.

Сон пришёл быстро.

Ему снился Хогвартс. Он шёл по коридорам, заглядывая в конспекты, которые видел у студентов, — на партах, на подоконниках, на ступенях лестниц, — и постепенно конспектов становилось всё больше, они появлялись отовсюду, а вместе с ними появился едва слышный шорох, сухой и шелестящий, как будто где-то перелистывали страницы. Потом листки поднялись в воздух, закружились вокруг него, сначала несколько, потом десятки, потом сотни, заслонив обзор — только бумага, только шорох, только белые пятна перед глазами. А потом он понял, что это не листки. Это самолётики. Те самые, из Министерства.

Сзади грохнуло. Гарри резко обернулся и увидел закрывающиеся двери лифта. Он бросился к ним, нажал на кнопку — раз, другой, третий, — но кнопка не сработала, и лифт ушёл. Гарри повернулся обратно, и коридор перед ним был тёмным и безмолвным, а в конце его виднелась дверь — простая, чёрная, без ручки. Он сделал шаг и внезапно оказался прямо перед ней.

Он потянулся к карману. Палочка на месте. Хорошо. Он сжал рукоятку и попытался вытащить её, раздумывая, какое заклинание может открыть эту дверь — Алохомора, Депульсо, что-то ещё, — и через пару секунд понял, что всё ещё тянет палочку. И что в руке у него не палочка. Змея.

Он отшвырнул её. Змея замерла на мгновение, потом прыгнула. Последнее, что он увидел, — раскрытая пасть.

Гарри проснулся с криком.

Он рывком сел на кровати, в ужасе оглядываясь в поисках змеи, и только через несколько секунд, когда глаза привыкли к темноте, понял, что это был сон. Полог был задёрнут, за окном серело раннее утро, и в спальне стояла тишина.

Первым делом Гарри посмотрел на кровать Рона. Пусто. Рон специально не накладывал чары тишины — чтобы слышать, если Гарри закричит ночью, — но сейчас его не было. Может, просто встал раньше?

Гарри откинул одеяло, спустил ноги на пол и посидел немного, приходя в себя. Пол был холодным. Наконец он встал, умылся прохладной водой — и вышел из спальни.

Спать больше не хотелось. Оставалось только спуститься в гостиную.

Снегопад, бушевавший всю неделю, наконец стих, но солнце так и не показалось — небо затянуло плотной пеленой, и замок будто застыл в этом матовом полумраке, где тени были мягкими, а звуки — приглушёнными. Едва выйдя из спальни, Гарри услышал снизу гул голосов. В гостиной Гриффиндора уже было людно. Гарри остановился на предпоследней ступеньке и огляделся — отсюда открывался обзор почти на всю комнату.

Рядом с факультетской доской объявлений стояла Анджелина Джонсон — высокая, собранная, с повязанным на шее красно-золотым шарфом. Она негромко говорила, энергично жестикулируя, и вокруг неё собиралась команда. Рон, уже в форме, с метлой в руке, слушал, кивая. Алисия Спиннет, зевая, проверяла ровные ли прутья на своём «Нимбусе». Кэти Белл стояла чуть в стороне, поправляя на голове шерстяную повязку.

Он смотрел на них — на команду, на форму, на метлы — и чувствовал, как злость, обида и зависть — всё смешалось где-то под рёбрами. Он больше не был частью этого. Даже нельзя просто взять метлу и уйти полетать, дисквалификация распространялась на любые полёты.

— Гарри! — Гермиона появилась снизу у лестницы, поправляя сумку на плече. — Ты рано сегодня.

— Не спалось, — ответил он, не отводя взгляда от команды. От его резкого тона Гермиона даже сделала шаг назад. Но проследив за его взглядом, увидела причину.

— Да, Анджелина с утра решила, что сегодня — отличный день для тренировки. Вот и подняла команду с утра пораньше, — Гермиона обхватила себя руками за плечи. — Летать в такую погоду должно быть ужасно холодно.

Гарри неопределённо повёл плечами и обернулся к подруге. Та как раз поправляла на мантии значок старосты.

— Сегодня же выходной. Я думал, ты свободна, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Я тоже так думала, — Гермиона вздохнула. — Но профессор Макгонагалл дала мне несколько поручений, как старосте, — она неловко улыбнулась, стрельнув глазами в друга, наблюдая за его реакцией и продолжила: — Составить списки уезжающих, опросить первокурсников. Это ненадолго, думаю, за три часа мы управимся, — воодушевлённо закончила Гермиона.

— О, желаю от души повеселиться, — сказал Гарри. — Сложно представить что-то более захватывающее, чем в семь утра в субботу обсуждать с профессором Макгонагалл жизнь факультета.

Гермиона лишь закатила глаза, услышав неприкрытый сарказм, и, развернувшись, направилась к выходу из гостиной.

Почти одновременно с этим квиддичная команда пришла в движение. Анджелина что-то бросила через плечо Рону, тот кивнул, и они вышли — все вместе, гурьбой, унося с собой шум, и гостиная Гриффиндора погрузилась в утреннюю тишину.

Гарри направился к пустующему креслу, не глядя, прихватил какой-то учебник. Проходя мимо окна, он на секунду остановился, окинул взглядом серое небо и чуть слышно пробормотал: — Да будь там хоть сто раз холоднее, я бы ни за что не отказался полетать.

Выйдя из Большого Зала после завтрака, Гарри огляделся и направился в сторону учебных классов. Сидеть одному в гостиной и смотреть в огонь не хотелось, а в субботу в учебном корпусе не бывает много людей.

Замок в выходной день жил медленно. Кто-то возвращался с завтрака, кто-то только шёл туда, группки учеников стояли у окон и о чём-то переговаривались. Гарри шёл мимо, не вслушиваясь. Он почти дошёл до поворота к коридору, где располагался кабинет Чар на третьем этаже, когда услышал за спиной шаги — быстрые, догоняющие.

— Поттер! Эй, Поттер!

Гарри обернулся. Его догоняли четверо студентов — двое хаффлпаффцев и двое когтевранцев, все примерно его возраста. Гарри узнал только Захарию Смита, того самого, что на первом собрании ОД сомневался, стоит ли доверять Поттеру. Имён остальных он не знал.

— А мы тут как раз о тебе говорили, — сказал Смит, поравнявшись с Гарри. — Говорят, ты совсем плох. «Пророк» пишет, что ты срываешься на однокурсниках.

— «Пророк» много чего пишет, — отозвался тот, не сбавляя шага. — Может, тебе ещё «Ведьмополитен» почитать? Там тоже интересно.

Захария нахмурился, но его опередила девушка с когтевранским гербом на мантии:

— А правда, что ты убил Седрика Диггори? — голос у неё был спокойный, почти любопытный. — Вы же были там вдвоём, а потом он умер.

Гарри остановился.

Он знал, что рано или поздно ему зададут этот вопрос. И у него нет на этот вопрос того ответа, который они готовы услышать.

— Я не убивал Седрика, — сказал он тихо. — Его убил Волдеморт.

Стоящие перед ним студенты вздрогнули. Проходящие мимо ученики ускорили шаг, а кто-то обернулся. Имя, которое нельзя произносить, повисло в воздухе, и Гарри увидел, как Захария Смит скрестил руки на груди, прежде чем заговорить.

— Ты врёшь, — сказал Смит. — Все знают, что ты врёшь.

— Все знают, что Министерство признало невиновными тех, кто должен был гнить в Азкабане, — ответил Гарри. — Это не значит, что они невиновны.

Он сказал это резче, чем собирался, и понял это в тот же момент, когда из-за поворота вышла группа учеников в мантиях с гербом Слизерина.

Впереди шёл Драко Малфой. На груди рядом с гербом факультета блестел серебряный значок старосты. Рядом с Малфоем — Панси Паркинсон, за ними — Крэбб и Гойл. Панси смотрела на Гарри с плохо скрываемым предвкушением.

— Поттер, — произнёс Малфой, останавливаясь. — Какая встреча. Ты, я смотрю, решил поучить людей уму-разуму? Рассказываешь сказки про Тёмного Лорда?

— Иди своей дорогой, Малфой, — сказал Гарри. — Можешь прямо к Волдеморту.

— Грубишь, Поттер, — Малфой довольно улыбнулся. — Я, между прочим, староста. Одного этого достаточно для наказания, а я слышал, как ты повышаешь голос на сокурсников. Это сразу два нарушения дисциплины.

— Я не повышал голос.

— Повышал, — вмешалась Паркинсон. — Мы все слышали.

Гарри обвёл их взглядом. Хаффлпаффцы и когтевранцы уже отошли в сторону, стараясь не вмешиваться, и даже не смотрели в его сторону. Прохожие ускорили шаг. Никто не хотел оказаться между Поттером и слизеринцами.

— Минус двадцать баллов Гриффиндору, — объявил Малфой с явным удовольствием. — За грубость и неуважение к сокурсникам.

— Это несправедливо, — сказал Гарри. — Я ничего не сделал.

— Опять сказки, Поттер. Может, расскажешь их Амбридж? — Малфой приподнял бровь. — Ой, подожди. Не сможешь. Потому что никто тебе не поверит, — он усмехнулся и пошёл дальше, увлекая за собой свиту. Паркинсон бросила на Гарри ещё один презрительный взгляд и последовала за Малфоем.

Гарри стоял в коридоре, чувствуя, как внутри всё кипит. Двадцать баллов. Ни за что — просто потому, что Малфою позволено больше, чем остальным. Амбридж дала старостам слишком много власти, и он пользовался ею при первой возможности.

От несправедливости Гарри сжал кулаки, и немногочисленные студенты зашептались. Он знал, что нельзя давать волю своим эмоциям, Гермиона говорила, что Амбридж только этого и ждёт. Урок с отстранением от полётов он усвоил хорошо. Надо найти профессора Макгонагалл. После обеда, когда она освободится, сейчас они с Гермионой заняты, и Гарри решил, что его вопрос может немного подождать.

Медленно выдохнув, Гарри разжал кулаки и направился в библиотеку — пожалуй, единственное место, где можно скоротать время до обеда и где к нему точно никто не будет приставать.

Мадам Пинс сидела за своим столом и что-то писала в большой книге. Когда Гарри вошёл, она подняла голову и посмотрела на него с удивлением — в субботу утром он появлялся здесь редко, в основном перед экзаменами. Гарри кивнул ей и скрылся за ближайшим стеллажом. С полки он взял первую попавшуюся книгу — «Дуэли и защитные заклинания: практическое руководство». Отмеряя часы по глухим ударам школьных колоколов, Гарри переворачивал страницы, не видя текста. За окном солнце так и не показалось — серое небо, серый снег, серые стены замка. Редкие посетители ходили между стеллажами почти неслышно, как призраки.

Когда пришло время идти на обед, Гарри поставил книгу на место и вышел из библиотеки, направляясь к Большому залу. На полпути он услышал голоса — громкие, смеющиеся, усталые. Команда возвращалась с тренировки. Рон что-то рассказывал, Анджелина смеялась, Алисия подначивала. Гарри остановился, привалившись плечом к стене за поворотом, и пропустил их. Он не хотел видеть их сейчас. Он подождал, пока шаги стихнут, и только потом пошёл дальше, туда, откуда доносились ароматы свежеприготовленной еды.

В Большом зале было шумно и жарко. Гарри пришёл раньше друзей, даже Невилла не было, сел за стол Гриффиндора, налил себе тыквенного сока, положил на тарелку что-то, что даже не стал рассматривать. Есть не хотелось, но он знал, что если не будет есть, Гермиона начнёт волноваться, а волновать её не хотелось.

Рон и Гермиона появились через несколько минут. Рон плюхнулся рядом, схватил с блюда пирожок и принялся жевать, издав удовлетворённый стон. Анджелина здорово загоняла их. Гермиона села напротив, внимательно посмотрела на Гарри и нахмурилась.

— Ты чего такой? — спросила она.

— Ничего, — ответил Гарри, даже не посмотрел на неё.

— Врёшь, — припечатала Гермиона. — У тебя лицо, как у Рона после Зельеварения. Что-то случилось?

Гарри вздохнул и принялся рассказывать — про Смита, про Малфоя, про двадцать баллов, которые сняли ни за что. Про то, что хотел пойти к Макгонагалл, но уже не был уверен, имеет ли это смысл.

Гермиона покачала головой. Губы у неё сжались в тонкую линию.

— Это возмутительно, — сказала она тихо, но в голосе было столько яда, что Рон перестал жевать. — Они не имеют права. Ты ничего не сделал.

— У них есть право, — сказал Гарри. — Малфой староста. А Амбридж дала старостам слишком много власти.

— Мы всё равно пойдём к Макгонагалл, — Гермиона посмотрела на него прямо. — После обеда. Я пойду с тобой.

— Я с вами, — сказал Рон, хотя по его лицу было видно, что он предпочёл бы оказаться где угодно, только не в кабинете декана. — Но вы же понимаете, что пока Малфой староста, такие наказания будут постоянно?

— И что? — Гермиона прямо посмотрела на друга. — Это не значит, что мы не должны сообщать нашему декану обо всех фактах злоупотребления. Это может помочь ей аргументированно выстроить позицию, чтобы заменить старосту Слизерина.

— Да тут скорее декана Гриффиндора заменят, чем этого, — Рон, не оборачиваясь, мотнул головой в сторону, где стоял стол слизеринцев, а Гарри кивнул.

Гермиона выразительно приподняла бровь, но в этот момент в Большом Зале появилась Амбридж. Она шла мелкими шажками, в своей обычной розовой кофточке, с блокнотом в руках и улыбалась так широко, что Гарри захотелось отвернуться. Она поднялась на возвышение у стола преподавателей и трижды хлопнула в ладоши, привлекая внимание. Гул голосов стих.

— Дорогие ученики! — провозгласила она жеманно, растягивая слова. — У меня для вас важное объявление!

Гарри напрягся. Этот тон он знал слишком хорошо.

— Министерство Магии глубоко озабочено уровнем образования в Хогвартсе, — продолжала Амбридж, скорбно покачав головой. — Мы стремимся максимально освободить преподавателей от непрофильной работы, чтобы они могли сосредоточиться на главном — на обучении вас, наших дорогих студентов. В связи с этим разработан новый декрет, номер двадцать шесть, — она сделала паузу, обвела зал взглядом. — Отныне все вопросы, не относящиеся строго к учебному процессу, решаются исключительно через меня. Это значит, что преподавателям больше не нужно тратить время на дисциплинарные разбирательства, жалобы и просьбы — всем этим займусь я. Это теперь моя забота, — она улыбнулась ещё шире. — Я всегда рада поговорить с каждым из вас. Если у кого-то есть вопросы или возражения против снятых баллов или иных мер, я готова это обсудить. Прямо сейчас. С удовольствием.

Она осмотрела притихший Большой Зал, на секунду задержав взгляд на столе Гриффиндора. Не прямо на Гарри — чуть вбок, будто случайно.

Гарри сжал зубы. Внутри всё кипело — злость, бессилие, что-то ещё, горькое и липкое. Теперь дорога к Макгонагалл была закрыта. Не к Амбридж же идти, это было бы унижением — стоять перед ней, просить, зная, что она наслаждается каждой секундой.

— Так вот почему профессор Макгонагалл позвала меня именно сегодня, — прошептала Гермиона. Она смотрела на Амбридж, прищурившись. — Она знала, что так будет. И успела подготовить все документы до издания декрета. Гарри?

Он поднялся.

— Мне надо побыть одному, — сказал он. — Не ходите за мной, пожалуйста.

Гарри вышел из Большого зала и направился к почти неиспользуемому коридору, в котором был скрыт потайной проход на третий этаж. А оттуда можно было попасть почти в любую часть замка. Оказавшись там, он не выбирал дорогу, — ноги сами привели его к башне Предсказаний. Люк, ведущий в кабинет Трелони, был закрыт.

— А чего я, собственно, ждал? Амбридж здесь именно за этим — контролировать каждый шаг.

Гарри усмехнулся.

— Символично, что прозрение пришло ко мне именно здесь, как считаете? — Гарри повернулся к висящей на стене картине, на которой была изображена неизвестная волшебница. Не дождавшись ответа, он развернулся к лестнице, которая вела ниже, в общий корпус, откуда можно было попасть в гостиную факультета. — Куча живых портретов, а поговорить не с кем.

Коридор перед гостиной Гриффиндора был пуст. Только портрет Полной Дамы бессменно висел на стене, да факелы потрескивали, отбрасывая на каменные стены неровные тени. Он только успел выйти в коридор, как сзади послышались шаги. Посмотрел через плечо и увидел идущую быстрым шагом Кэти Белл. Она несла в руках уличную зимнюю мантию, на голове был тот же шерстяной ободок, который он уже видел утром. По всему было очевидно, что она возвращается с улицы и теплее там не стало. Заметив его, она чуть кивнула.

— Привет, Гарри, — она не запыхалась, несмотря на то, что шла быстрым шагом.

Гарри посторонился, позволяя Кэти догнать его и пойти рядом.

— Ты откуда?

— Да вот, возвращалась, — она мотнула головой в сторону лестницы. — Забыла кое-что на поле. Пришлось идти обратно. А ты?

— Гулял.

Она не стала спрашивать, где он был. Просто кивнула.

— Я слышала, что случилось, — сказала она, помолчав. — Про Малфоя и его выходку.

— Быстро разнеслось, — отозвался Гарри.

— Вы не особо скрывались за обедом, знаешь ли, — она чуть улыбнулась, но улыбка была невесёлая. — Это действительно несправедливо.

— Ты-то откуда знаешь? — спросил Гарри. — Тебя там не было.

— Не было, — согласилась Кэти. — Но там был ты, а я знаю тебя. Ты не из тех, кто первым лезет в драку. Точнее, из тех, но не в таких случаях.

Гарри замолчал. Он не знал, что говорить в таких случаях с незнакомыми людьми, обычно такие темы он обсуждал только с Роном и Гермионой. Молчание затягивалось, а до входа в гостиную было ещё добрых полкоридора.

— Тебе-то что? — спросил он наконец. Получилось резко, но Кэти не обиделась. Посмотрела на него спокойно, без вызова.

— Просто ты выглядишь так, будто тебе никто не говорит, что всё будет хорошо, — сказала она. — Я решила, что кто-то должен.

Слова повисли в воздухе. Гарри смотрел на неё — на усталое лицо, на тени под глазами — и чувствовал, как злость понемногу отступает. Медленно кивнул, показывая, что услышал.

— Как тренировка? — спросил он, чтобы сменить тему. — А то днём Рона я так и не послушал.

— Нормально, — Кэти чуть улыбнулась. — Снег убрали, поле на удивление сухое, грунт подмёрз, взлетать удобно, — она задумчиво сморщила нос. — А! Рон сегодня вытащил мой фирменный кручёный бросок.

— Что? — Гарри невольно остановился и повернулся к Кэти. — Рон? Кручёный?

— Мне кажется, он сам не понял, как это сделал, — Кэти улыбнулась, останавливаясь рядом с ним, но улыбка вышла кривой. — Сидел потом на метле и смотрел на неё, как на явление Мерлина. Анджелина сказала, что если он так и дальше будет, то у нас есть все шансы на Кубок. Ну, если дословно, то она сказала, что есть шансы, что нам не напихают полные кольца мячей, но имела в виду именно то, что я сказала вначале.

Она помолчала и подняла левую руку, в которой держала перчатку, тоже левую, потёртую на пальцах.

— Я так разозлилась, что даже сняла перчатку и бросила её. Прямо на поле. Мне показалось, что она сползает и мешает правильно подкрутить. А потом, уже после тренировки, вспомнила, что не забрала. Пришлось возвращаться.

— Из-за Рона разозлилась?

— Из-за себя, — Кэти вздохнула. — Это мой удар. Я его столько отрабатывала. А он взял и вытащил. С первого раза.

Она помолчала, вертя перчатку в руках.

— У нас в команде есть традиция. Если вратарь вытащил коронный бросок Охотника — надо менять перчатку. На удачу, — она протянула перчатку ему. — Держи.

— Зачем?

— Затем, что мне она теперь не нужна, — она пожала плечами. — Глупо, знаю. Но я суеверная.

Гарри взял перчатку. Кожаная, тёплая, что с ней делать, он не знал. Но почему-то не отдал обратно.

— Не помню, чтобы до этого ты кому-то отдавала перчатку.

— А до этого никто и не отбивал мой бросок. Ты на Рождество куда?

— К Уизли, наверное, — сказал он. — А ты?

— Домой, — она кивнула. — Мама ждёт. Там можно чуть выдохнуть, расслабиться.

Гарри посмотрел на неё внимательнее. Лицо осунулось, усталость в плечах. Она тоже жила в этих новых условиях — с бесконечными декретами, с Малфоем и его вечными придирками, с Амбридж, которая лезет везде. И не жаловалась.

Он не сказал этого вслух. Но впервые за день — а может, за неделю — он почувствовал, что он не один такой. Что кто-то ещё видит, как всё сжимается, но продолжает жить.

— Ладно, — сказала Кэти. — Пойдём. У меня ещё эссе по Зельям.

Она направилась в сторону портрета, но на ходу обернулась.

— Идёшь? Или оставить тебя с перчаткой наедине?

Гарри моргнул, выходя из задумчивости, и догнал Кэти, которая уже называла пароль. Дверь открылась, и Кэти чуть придержала портрет, чтобы Гарри успел пройти.

— Хорошего вечера, Гарри.

В гостиной было тепло.

Огонь в камине потрескивал. Где-то в углу переговаривались младшекурсники.

Гарри прошёл к своему любимому креслу у окна, сел и закрыл глаза.