Вопреки всему (гет)

Казалось, прошло уже достаточно времени с момента окончания войны, чтобы все те, кто мог, постепенно вернулись к своей привычной жизни. Люди заводили семьи и пытались вновь почувствовать себя счастливыми, живыми. Однако в семье Малфоев просвета не наблюдалось даже после падения Волдеморта…

Когда Визенгамот приговорил Люциуса к пожизненному сроку — всё стало во много раз хуже.

Теперь их осталось всего двое в огромном пустом особняке, в котором царила лишь тишина. Постепенно древние стены пропитывались сыростью и мрачным безумием. Отчаяние словно бы звучало в каждом скрипе половиц, просачивалось с редкими лучами солнца в пыльные окна, тоненько шуршало по углам.

А масла в огонь каждый день подливали гневные, кричащие болью и ненавистью письма от родных тех, кто погиб во Второй Магической. Порой тягучая атмосфера одиночества становилась совершенно невыносимой, и тогда Драко малодушно, но страстно желал сбежать. Он мечтал о том, как уедет отсюда и сможет учиться в любом месте, где только захочет… Однако в действительности это было неосуществимо из-за репутации, которую его семья заработала во время войны. Ни одно учебное заведение не отреагировало положительно на все его многочисленные запросы, а некоторые и вовсе не удосужились ответить.

Письма с отказами, оскорблениями, проклятиями и пожеланиями всего наихудшего поначалу читала сама Нарцисса, однако ее самообладания не хватало даже на то, чтобы спокойно прочитать больше половины письма, и тогда Драко просто выхватывал его из рук плачущей женщины и бросал в огонь. Глядя, что вся эта пресса делает с его матерью, он сам стал забирать почту, выкидывая сразу большую часть полученного, стараясь таким образом оградить её хотя бы от этих забот. Основное беспокойство матери было связано с мужем, которого она больше никогда не увидит, и с дорогим ей сыном, будущее которого было столь туманно и находилось под угрозой. И в этом Драко уже ничем не мог ей помочь.

В прошлом месяце, разобравшись с банковскими бумагами, Малфой обнаружил, что средств у семьи больше нет. Часть была конфискована, часть выплачена по судебным искам пострадавших, часть Нарцисса потеряла, доверившись не тому поверенному. Она скрывала от Драко этот факт довольно долго. Пытаясь оградить сына от всех проблем, свалившихся на их головы, Нарцисса превратилась в тень прежней блестящей аристократки. Её точёное, грациозное тело сейчас стало худым до прозрачности. Глаза уже давно не выражали ни любви, ни радости, губ не касалась улыбка, и иногда Драко казалось, что перед ним просто кукла… Серая тряпичная марионетка, движимая невидимыми нитями, уходящими куда-то вверх под потолок.

Драко хотел бы сделать для матери больше, он хотел бы дать ей всё то, чего она так страстно желает, чего непременно заслуживает: вернуть отца, финансовую независимость, пойти учиться… Она просила его всегда быть рядом, но с каждым днём уходила вглубь себя всё дальше и дальше. Казалось, в этом мире находится только её тень, в то время, как она сама живёт в другом, там, где всё хорошо, где нет этой постылой нищеты и ненависти окружающих, где рядом с ней находятся любимые муж и сын. Иногда она забывала, в каком же из двух своих миров она в данный момент находится. Драко не на шутку перепугался, когда однажды, вернувшись домой, в вечернем гулком полумраке услышал её голос:

— Люциус!

Паника и острый страх, сжимающий всё внутри, переполняли его, когда он бежал по лестнице вверх в ее спальню. "Люциус!" звенело в его ушах, Драко спотыкался об эти бесконечные ступени, больно ударяясь худыми коленями, вероятно, оставляя на них уродливые синяки.

— У нас ничего не получится. Прости, дорогой, у меня не хватает сил...

Он спешил, переходя на бег, хотя ему казалось, что он почти недвижим, словно муха, попавшая в желе. Так часто бывает в страшном сне — когда страстно желаешь бежать как можно быстрее, но тело двигается медленнее улитки. Он толкнул тяжелую дверь, которая открылась с жутким скрипучим воем. Мать обернулась к нему. Она стояла у окна, с мокрыми волосами, залитая мертвенным лунным светом. Драко, которому было жарко от того, что пришлось бежать на третий этаж, вдруг ощутил пронзительный холод — он заметил, как в руке женщины блеснул металл.

— ПростиЮ дорогой, у меня не получается его контролировать... — монотонно шептала Нарцисса, рассеянно глядя куда-то поверх головы сына и не понимая, кто стоит перед ней.

Рванув с места, Драко оказался рядом с матерью, схватил ее за руку. Тонкая кисть едва не хрустнула в его не по-юношески сильной хватке. Она закричала, и слезы покатились по ее впалым щекам. Это была самая настоящая неконтролируемая истерика. Она умоляла, чтобы её пожалели, ругала его, требовала от него что-то. Раньше Драко даже собирался подыграть ей в этой страшной и безумной игре. Притвориться, что ничего не изменилось, и они по-прежнему блестящие аристократы с их авторитетом и банковскими сейфами, ломящимися от денег. Если ей так легче, он готов был поддержать её во всём. Но игра зашла слишком далеко. Сейчас ему уже было все равно, он устал, он выдохся, иссяк, иссох. Ему казалось — после всех этих разговоров — что мёртв именно он. И он знал, что ничего не поможет, и этот кошмар вновь повторится. А потом снова. И снова, и снова…

Он ловко вывернул ее руку, и нож еле слышно упал на ковер. Нарцисса закричала еще громче, обвиняя сына в жестокости, в ее личном персональном несчастье, во всех бедах этого мира, в том, что он оставил ее. Но он больше не вслушивался в ее слова, молча поднял нож и спрятал в карман. Еще пара минут — и мать успокоилась. Истерика иссякла. Тогда он предложил ей прилечь, и она еле слышно согласилась, кивая, точно фарфоровый китайский болванчик. Из ее комнаты Драко вышел медленно, чтобы не разбудить, и еще долго сидел под дверью, задыхаясь от слез, глотая их, забывая дышать. Параллельно где-то на краю сознания у него возникла мысль закрыть дверь на кухню, загородить шкафом потяжелее, и выкинуть все столовые приборы. Утирая слезы, он поднялся, заметил, что колени сильно саднят, и спустился на первый этаж.

После этого случая Малфой сдался и, продав кое-что из артефактов, принадлежавших отцу, наконец-то решился показать мать врачам. Драко считал, что с него достаточно этих странных истерик и разговоров, которые непременно сводились к одному — к смерти. Его пугали эти слова, пугало угасание матери, пугало собственное бессилие и полнейшая бесперспективность всей его жизни.

Оплатив лечение на две недели вперед и добавив немного сверху, чтобы колдомедики не задавали неудобных вопросов, он вернулся домой один и впервые за долгое время мгновенно уснул. Измученный душевными терзаниями и попытками выбраться из этого бесконечного лабиринта тревог и неурядиц, он просто провалился в сон, и даже привычные уже кошмары в эту ночь его не беспокоили.

Лишь через десять дней после помещения Нарциссы в лечебницу Драко все-таки нашел в себе силы навестить её там. Он успокаивал совесть тем, что за ней обещали хорошо смотреть. Там ей должно было стать легче. Он полагал, что колдомедики лучше знают, как обращаться с такими пациентами. А ему нужен был перерыв. Хотя бы маленький! Просто пауза…

В белой палате — Драко показалось, что он очутился на том свете — Нарцисса безучастно сидела за столиком. Худая и вся какая-то посеревшая, она не улыбалась, как он на то надеялся. Смотря в одну точку, она лишь шевелила губами, ничего не произнося.

Однако колдомедики его заверили, что поведение пациентки находится в пределах нормы. Первые пару дней было "сложно", как сконфуженно отметил один из них, однако сейчас они давали осторожные, но оптимистичные прогнозы. Зелья и уход давали ей необходимую поддержку, а значит, всё было не зря.

На следующий день Драко вызвали в лечебницу срочным письмом. "Потеряла сознание и не приходит в себя", — сухо сообщил лечащий врач. Драко ворвался в эту проклятую потусторонне-загробную белую комнату и застыл. Мама будто просто спала, свет обволакивал хрупкую фигурку. На шее была свежая повязка со следами крови.

"Пыталась нанести себе увечья".

Драко не слышал ничего в тот момент. Он был не в силах долго смотреть или прикоснуться к этому неподвижному телу. Словно бы мёртвому... Он выбежал из палаты, судорожно ловя ртом воздух. Всё было зря! Деньги, бессонные ночи, зря он запирал двери, зря писал письма от имени отца, надеясь излечить ее тоску. Всё было бессмысленно! Безумие записками не вылечишь. А какой толк от колдомедиков?

Врачи сказали, что пока организм будет находиться в этом подобии комы — раны медленно, но затянутся. Вмешиваться в процесс магией они опасаются, чтобы не повредить и без того слабое ментальное поле пациентки. Однако излечение физическое не станет гарантом того, что Нарцисса сможет проснуться от этой то ли комы, то ли летаргии сама. "Мы не можем сказать точно", — развели они тогда руками.

И это было самым ужасным — дни шли за днями, недели за неделями. И чем дольше длилось это "не можем сказать точно", тем меньше средств на содержание матери у Драко оставалось. Изыскивая каждый кнат, экономя буквально на всём — Драко метался, не находя выхода из всего этого ужаса. Всё сколько-нибудь ценное он давно продал, и сейчас ему оставалось лишь распродавать тёмные артефакты отца, рискуя попасться в любой момент.

Однажды именно это и произошло. И тогда на пороге поместья Малфоев появился Гарри Поттер.

Юлить и препираться с молодым аврором Драко не стал, не находя в себе больше сил на борьбу. Ему вдруг захотелось сдаться, опустить руки, попроситься в Азкабан, к отцу. Рассказать Поттеру всё, как оно было. Драко даже не стал бы спорить с обвинениями. Ему было наплевать на всё, что случится потом...

— Зачем ты этим занимался, Малфой? Могли пострадать люди.

— Да какая тебе разница, Поттер? Я же злодей? А мы, злодеи, любим злодейства, — Драко желал лишь одного — чтобы весь этот фарс поскорее закончился.

— Мне есть разница, поверь... Это из-за Нарциссы? — Гарри понимающе посмотрел на него.

Драко дёрнулся, как от удара. Но, быстро взяв себя в руки, лишь процедил, испепеляя взглядом аврора, сующего нос не в своё дело:

— Мою мать ты трогать не смей, понял?! Её нет, отца нет… Чего ты ещё хочешь от меня?!

— Драко, подожди. Я хочу помочь…

Малфой отпрянул. Меньше всего он ожидал этого.

— А, точно, ты же герой! — Драко зло ухмыльнулся.

— Нет, дело не в этом. Я рад, что это расследование поручили мне. Я знаю о Нарциссе и могу помочь.

— Да что ты заладил — «помочь, помочь»?! Какое тебе дело до нас?

— Нарцисса помогла мне тогда, в Запретном лесу. Она солгала Волдеморту и тем самым спасла мне жизнь. Я должен ей. Мы все ей должны...

Драко горько усмехнулся. Неужели и им кто-то должен? Обычно их тыкали носом, что это они должны всему миру.

— И что ты теперь собираешься со мной делать, Поттер? — Драко, нахмурившись, посмотрел на Гарри. Он прекрасно понимал, что сейчас от действий бывшего школьного врага зависит не только его собственная жизнь, которая в Азкабане будет не слишком продолжительной, но и жизнь его матери. Если он окажется в тюрьме, помочь ей уже будет некому. — Отправишь в камеру по соседству с отцом?

— Не в этот раз, Малфой. Если бы мы сажали в Азкабан каждого мелкого нарушителя, пришлось бы половину магической Британии туда переселить. Мне просто поручили разобраться с этим делом, и я разобрался.

Драко недоверчиво уставился на собеседника. Его простили? Неужели Поттер сделал это для него? Для бывшего врага? Для Пожирателя? Для несостоявшегося убийцы Дамблдора?

— Проверяя все зацепки по твоему делу, я сразу понял, что тебе нужны деньги, — начал объяснять Гарри. — Но ты не тратил их на клубы, рестораны, магазины… Я не понимал… А потом нашел счет из Мунго, и всё встало на свои места. Я только что был у неё, Драко, мне очень жаль, что всё так получилось... Я не могу помочь Люциусу… Да и, по моему мнению, он заслуживает всё то, что получил. Но не Нарцисса... Я уже оплатил её бессрочное нахождение в лечебнице. У колдомедиков есть доступ к вкладу, открытому на её имя, чтобы в случае любых изменений они бы могли проводить все необходимые манипуляции, не согласовывая каждый кнат.

Драко стоял ни жив ни мертв, не понимая, что говорить, думать, чувствовать. Он ощущал острое унижение и злость, и в то же время дикое облегчение и благодарность. Он не знал, как сказать «спасибо», он просто не умел. Его усталый мозг метался, судорожно ища корысть и скрытую причину в словах и действиях Гарри. Ну, не бывает так, чтобы люди делали добро просто так, не пытаясь из этого извлечь какую-то пользу для себя. Или бывает?..

А тот, казалось, желая добить бывшего школьного врага, продолжил:

— У тебя также есть доступ к этому счёту, для оплаты медицинских услуг. Я думаю — нужно связаться со специалистами в этой области, показать Нарциссу другим колдомедикам. Найти тех, кто сможет ей помочь.

Сказав это, Поттер ободряюще сжал плечо Малфоя, развернулся и аппарировал. А Драко так и остался стоять, глядя в одну точку и пытаясь осмыслить все, что только что произошло.

* * *

В мэноре, в бежевой спальне, на прикроватной тумбочке, закладкой в книге он нашел листок пергамента с потрёпанным краем. Некоторые слова расплылись, будто на них попала вода. Это было письмо Нарциссы к мужу.

«Люциус, моя любовь, моё сокровище, я должна была всё тебе рассказать гораздо раньше. Прости меня, я больше не могу это контролировать… Моя магия, она больше не помогает и, кажется, даже иссякает… Его глаза начали светиться в темноте, словно у кошки. Я не могу больше на него смотреть — мне страшно. Люциус, я боюсь собственного сына, это так ужасно! Я словно заперта в клетке с диким зверем. Порой мне кажется, что это уже не он, не мой сын, не Драко. Я не узнаю его. Он меняется, становится жёстким, замыкается в себе... Будь проклят Темный Лорд! У меня нет больше сил выносить всё это…»

Драко замер, сжимая в руках это так и не отправленное письмо. Кусочки пазла встали на свои места. Теперь были понятны изменения в поведении матери, её слова и резкое ухудшение здоровья. Пользуясь материнской связью, она поддерживала его в борьбе с проклятием, отдавая собственные жизненные силы.

Было уже лето, когда Драко в очередной раз пришел навестить мать. Он старался приходить хотя бы пару раз в неделю, но с каждым разом его визиты становились все короче и короче. Обычно он приходил по вечерам, как и в этот раз. Эти свидания не представляли из себя ничего интересного. Он говорил, она — как и всегда — оставалась безмолвной. Сегодня он извинялся, поправляя высокий воротник рубашки в жарком помещении. Он говорил, что теперь всё знает. Он всё понял. Как она хотела скрыть это от него? Зачем она пыталась остановить это, ценой собственного здоровья? Это он во всем виноват... Сейчас он остался совсем один и совершенно не знает, что же ему делать. Она ведь могла бы предупредить его, успокоить, что все будет хорошо, что они пройдут через это вместе… А теперь ему самому казалось, что всё действительно кончено, а впереди только страдания, боль и скорая смерть.