Исправление ошибок в шесть актов. (по заявке Рептулии-28) (джен)

Я пружинисто вскакиваю с циновки и БАММ, моя макушка встречается с потолком каморки, в которой я провел свое детство. Вырос, однако. Сияющему ангелу, видимо, кто-то сведущий и с более высоким положением, наконец-то, вправил мозги, потому что здоровее и сильнее я себя не ощущал ни в одной из своих жизней, которые, почему-то (наверное, не без участия и давления того, могущественного), я, на этот раз, очень хорошо помню.

Но, если я такой высокий и крепкий, что тогда в чулане под лестницей делаю, а? Видимо, меня, сразу по прибытии на Прайвит Драйв, оглушили и заперли, во избежание, как говорится.

А, ну, родственнички, примите гостя!

Резко наподдаю ногой в не очень крепкую дверь, вливая капельку магической силы и она разлетается снаружи по коридору в щепки размером со стружку. Во дела! Моя сила, вкупе с видом моих волосатых рук, говорят мне, что я далеко не первогодка. Не помню примерного оволосения своего тела, во время пубертата, но длина и плотность черных волосков указывают на возраст больше 15-16 лет.

Не плохо. Я своим эвентуальным возрастом предоволен.

Но моя саморасправа над запертой дверью чулана произвела слишком много шума, потому что через секунду-две после моего освобождения, сверху доносятся крики и угрозы дяди Вернона, который с кровожадным видом и элегантностью слона катится вниз по лестнице. На его потемневшем лице я читаю свой смертный приговор.

Какбы не так, дядя! Облом тебя ждет здесь и сейчас, а не смертоубийство ненавистного племянника.

— Арррггххх! ... — рычит он, бросаясь на меня со сжатыми для удара кулаками.

Его правый кулак летит прямо на мое невербальное, беспалочковое Протего и хруст сломанных костей звучит музыкой для моих ушей. Злобненькая ухмылка сама всплывает на моем лице. Не знаю как я выгляжу со стороны, но дядя Вернон внезапно застывает, выпучив свинячьи глазки, забыв даже дышать и наотрез не помня о разбитой руке. Пока, наконец, резкая боль не достигает до его мозга и он набрав воздух в легкие, захлопывает рот. Прежде, чем он превозмог импульс боли и скажет что-нибудь, я его опережаю:

— Дядя, дядя, ц-ц-ц! ... — я начинаю осматривать я его со всех сторон, кружа вокруг него. Он не реагирует, еще бы, после моего невербального Ступефая. — До сих пор ты был довольно рациональным и, вроде бы, думающим человеком и вдруг, у тебя такой срыв!

Мой голос звучит чистым баритоном, никакой дрожи, никакого фальцета. Посчитав в уме, я делаю вывод, что вернулся с потустороннего мира, по всей вероятности, летом после пятого курса. Более всего. Смотрю на свои длинные пальцы с коротко обрезанными ногтями, на сильные и крепкие руки; затем замечаю, что смотрю на толстяка напротив не снизу вверх, а вровень и начинаю сомневаться. Но потом, в моем сознании, начала потихоньку прокрадываться надежда, что меня там, на небесах, полностью вылечили .

Спасибо тому, могущественному!

Но, если это действительно лето после пятого курса, паломничество в Министерство Магии уже прошло, Сириус погиб, а я ничего по этому поводу не чувствую. В смысле — нет никакой скорби и печали по этому поводу. Задаюсь вопросом, а зачем, собственно, мне горевать о том безмозглом идиоте, который бросился гоняться за Святым Михаилем, уффф, пардон — за крысенышем Петтигрю, оставив меня на волю случая в лице величайшего Альбуса-блядь-Дамблдора?

Зато я уже знаю, что Сириус оставил мне все свое имущество — дом на Гриммо 12, счета в Гринготтсе, сейфы с самыми, что ни на есть темнейшими артефактами. И я все еще, если не больше, злюсь этому воспоминанию: „ ... Что ты говоришь, мой мальчик, ну ка подойди поближе, так-с, Империо...”.

Успокаиваю сам себя, что и на Дамблдора, когда-нибудь, найдется своя управа. Верну я ему, в обратном порядке все, на что он обрек меня в тех многочисленных версиях моей убогой жизни. Мало ему не покажется!

Возвращаюсь обратно в реал и вижу, что ярость дяди уже шагнула далеко за той границей, потому что тот уже выглядит красным как рак. Более того, теперь он больше похож на огромный спелый баклажан — ГМО, а запах гнева, исходящий от него, можно резать ножом.

Я думаю втолковывать премудрости зрелой логики в его воспаленный мозг, когда сверху донесся дикий визг баньши, под именем Петуния Дурсль, моей тетушки. Не знаю, был ли визг такой высокой тональности семейной чертой девушек Эванс, но, если это было так, то моя мама спокойно могла бы убить, не заморачиваясь колдовством, нагрянувшего в дом в Годриковой лощине Волдеморта одним только писком.

Видно, не судьба, и способности не распределяются между дочерьми равномерно. Одной даруется волшебство, другой — убийственный визг баньши. Наука наследственности нам говорит, что одинаковый генотип — это не обязательно одинаковый фенотип. В частности.

— Поттер! — Уважаю тетю Петунию за те ультразвуковые тона, которые она издает в настоящий момент и аж заглядываюсь, как она просто летит по ступенькам вниз. — Что, чертов оборванец, сделал с Верноном, ты урод ненормальный! А, ну, освободи его сейчас же! Ты не имеешь право ...

„Знаешь, тетя, — мстительно думаю я, — я сделаю так, что и твоему Дадлику достанется от его „любимой тетушки Марджори” по-полной. Поглядим, тогда, вспомнишь ли ты это утро.”

Я смотрю на эту фурию и сам не могу объяснить себе этот парадокс: стоит передо мной моя родная тетя, сестра моей же матери, и сама не отдает себе отсчет в том, насколько она ненормальна по отношению ко мне. Ведь, я ее единственный и родной при этом, племянник. В плане простой генетики, я ей также близок, как и ее бесценный Дадлик! Но какая, боже мой, разница в отношении к нам двоим. Со мной она разговаривает как базарная тетка с бомжем, который норовит ее обокрасть.

Аукнется, ой как ей аукнется! Помните мои слова.

Я прерываю ее:

— Тетя, ответь, пожалуйста, на мой вопрос...

Моя беспечность и отсутствие респекта к их с дядюшкой особам, настораживают любимую тетушку Петунию и она резко прерывает свое стремление ударить или как-то по-другому заставить меня испугаться по-старому. Стоит, как вкопанная, не дойдя до своего, убаюкивающего сломанную руку, мужа и смотрит на меня сверкающими бешенством глазами.

— Тебя исключат из школы, жалкий уродец! Ты меня не сможешь обмануть, я все о вашем ненормальном мире знаю.

Ее голос переходит в тихое шипение и мне в голову, неожиданно, приходит шальная идея — а не моей ли, якобы магловской родне, я должен быть благодарен за владение парсельтангом? Кто знает, кто знает! Темные века, веселящиеся молодые волшебники шалят в магловских деревнях ...

— Если бы случилось этого, дорогая тетушка, я был бы доволен как никто другой. Дай, Мерлин, чтобы это счастье упало с небес ... хм, тоесть, не с небес, а с Министерства Магии, чтобы из Хогвартса меня исключили. Но я им позарез нужен как Спаситель, так что, не жди от умершего письма, тетя. Не надейся. С другой стороны, я уже, как видишь, могу и без палочки колдовать. Так, что после того, как у тебя в голове все упорядочится и ты расставишь все свои приоритеты по полочкам, давай сделаем как в обычных, нормальных семьях по утрам — мы, ведь, не чужие люди, да? Пойдем на кухню, присядем, позавтракаем, поговорим. Увидишь и случится чудо — вас минует горькая чаша! Я сегодня отсюда, по любому, ухожу и никогда к вам не вернусь. Надоело мне, неблагодарных ублюдков, вроде вас, защищать от пожиранцев и охранные чары на вас и на ваш дом заряжать собственной магией. Пусть Темный лорд найдет и убьет вас, я не буду жалеть. Напротив, спляшу сарабанду на ваших могилах. Ничего лучшего вы не заслужили.

Я направляюсь на кухню, а за мной, несмелыми шагами, следуют мои родственники. Тылом ощущаю страх переполняющий их обоих от осознания моих слов.

Приседаю за столом в ожидании завтрака. Дядя Вернон, здоровой рукой, отодвигает свой, специально укрепленный металлическими пластинами, стул — я вижу, что ему это трудно дается, но я безжалостен к нему. Я вспоминаю те несколько десяток раз, когда он меня убивал и не стал даже сочувствием помогать ему. Он сам виноват. Лицо этого борова покрывается потом от напряжения. Ну и пусть. Каждому причитается то, что сам себе уготовил.

Тетя Петуния мается немного, видимо думает, что приготовлением завтрака займусь, как обычно, я. Нет тетя, на этот раз, займись сама женскими делами, накорми мужчин! Она что-то чувствует, потому что, молча берет две сковородки и кладет их на газовые конфорки. В одну она бросает тонко нарезанный бекон, а в другой готовит нам яичницу так, как я ее люблю — глазуньи.

Несколько ломтиков хлеба перемещаются из специальной коробки в тостер.

Я жду того момента, когда тетя заполнит тарелки едой. Обычно, она мне кладет вдвое меньше пищи, чем своим „мальчикам”, т.е., дядюшке и Дадли. На этот раз она поступает по другому, заполняет тарелки одинаковыми порциями и подает мне одну из них.

Я вздыхаю. Ладно. Да будет так.

Встаю и сам завариваю любимое кофе Вернона, приправляя его маленькой долью магии. Прежде я никогда так не делал, но сейчас я хочу, чтобы они никогда не забыли это утро и всю жизнь сожалели о пропущенных со мной возможностях.

Вкус кофе разряжает атмосферу неприязни и страха и я начинаю говорить.

— Теперь — мой вопрос, — начинаю я издалека. — Меня не интересует причина вашего ко мне отношения, но подведя итоги — вы передо мной очень, очень виноваты. Я имею право быть мстительным — мог бы вернуться в любое время и убить вас, хуже того — я мог бы у вас на глазах убить вашего сына, вместе с вашими не рожденными внуками. Мог бы сначала их долго и очень мучительно пытать, заставить их съесть друг друга, заставить вас сделать это. Вам захотелось бы тысячи раз умереть. Разве вы не боитесь меня?

Лица родственников бледнеют, вытягиваются и становятся похожи на мертвецкие маски. Они сидят, потеряв дар речи от страха и взявшись за руки, не дыша, представляют себе мою зверскую месть.

Эта картина будет греть меня вечерами и успокаивать мою совесть, если решусь на такое.

— Мне известны все ваши доводы и оправдания, я слушал их не единожды ... во сне, — спохватился я в последний момент. Обливиейтить родственников я не хочу, пусть помнят мои слова. Но и не хочу, чтобы шавки Дамблдора или он сам, узнали мою тайну, множественность моей жизни. Пусть все останется в тайне и мои многочисленные встречи с Ангелом смерти живут только в моих воспоминаниях.

— Дамблдор оставил вам письмо в ту ночь, когда бросил меня у вас на пороге, как пустую бутылку из-под молока, с указаниями как меня правильно растить. Я прав? — Они машинально кивают. — Вы сделали правильный, для себя вывод, что мне не дадут дожить до совершеннолетия и меня нечего бояться, правда? — Они снова машинально кивают. — Дамблдор давал вам хорошую компенсацию за ваши затраты. Да? — Болтают головами, как игрушечная собачка, которую, некоторые водители, крепят на заднее стекло машины, в качестве украшения.

Я не удивляюсь, что угадываю с первого раза, я и вправду не единожды слушал из их уст эти признания, брошенные мне в лицо, прежде чем я умирал.

— Он обещал, что нам ничего не угрожает, — шепчет тетя, поглаживая опухшую кисть Вернона. — Писал нам письма каждой весной перед твоим возвращением на лето, отправлял нам полные кошельки с деньгами, флаконы с зельями, для укрепления здоровья, для моей внешности ...

— Тетя, — прерываю словоизлияния Петунии, — ты видела себя в зеркале? Видишь себя красивее, чем была в молодости, а в детстве? Среди фотографий в альбоме, подаренном мне Хагридом, я нашел вашу с мамой побледневшую фотку. В детстве вы были весьма похожи, все-таки, родные сестры и все такое. Посмотри сейчас на себя, ты на лошадь похожа, тетя! И выглядишь постаревшей. Сколько тебе лет, тридцать шесть? Семь? А выглядишь пятидесятилетней старухой.

На ее глазах появляются слезы, но чего жалеть дуру, продавшую родную кровиночку за обещание вечной молодости. Которую не получила. Пусть плачет, так ей и надо.

— Посмотри на дядю Вернона, он выглядит и чувствует себя здоровее прежнего? Я не верю. У него высокое кровяное давление, резко выраженное ожирение из-за непомерно и непонятно почему разыгравшегося аппетита! С Дадли та же история. Вас злонамеренно травили! Думаешь, Дамблдор только меня приговорил к ранней смерти, а вас, своих рабов нет?

— Поттер, что ты говоришь? — подает голос побледневший Вернон.

— Говорю, дядя, что я забираю с собой три вещи — палочку, мантию-невидимку отца и метлу и улетаю отсюда. Оставляю вас одних вершить свою судьбу.

Они смотрят затравлено. Правда, видимо, их ошеломляет. Ну, что же, дам им второй и единственный выигрышный вариант.

— Или вы мне клянетесь в верности, извиняетесь за все плохое, что со мной сделали и делали бы и дальше, и тогда я обещаю позаботиться о ваших потомках. Или я это не делаю. У Дадли есть магическое ядро, но оно со связанными каналами и колдовать он никогда не сможет. Но, если вы сделаете так, как я вам велю, то я попробую свести его с подходящей девушкой, чтобы все его дети были магами. А о родне я забочусь не так, как вы обо мне, а по-настоящему.

— Зачем тебе это, Поттер? — Шарахается от меня дядя.

Он не верит. После всего, что они со мной сделали, никто другой не поверит. Но я не такой, как все.

— У меня мало родных и все они мне враги. Родней не разбрасываются, дядя, даже такой. Родня, это общая кровь. Магическая кровь сродни радиоактивности — есть у нее критическая масса. Но, в отличии от урана, взрыв не уничтожает все подряд. Напротив. Количество способно довести до качественных изменений в Роду. Я стремлюсь к этому — к большой семье моих собственных, кровных родственников. А мой ближайший родственник — Дадли и ваши будущие дети, которые могли бы родиться у вас, если бы вы не пили бы яды Дамблдора. Так, что решайте.

А что им решать-то, если я оставил им только две возможности, одна из которых — смертельная?

Что бы вы выбрали на их месте?