Узами крови... и любви (гет)

— Наконец-то!

Люсьен рухнул в постель, и та поймала его в мягкие, как пух, объятия. За звонкую монету гостиница «Графский герб» гостеприимно принимала даже незнакомцев.

Уже вечерело, но ассасин долго не сдавался во власть сна — нескончаемый поток мыслей не давал ему забыться.

Перед глазами бледнело, как убывающая луна, лицо, полное тяжкой усталости. Усталости от безразличия жестокого мира. Пустота в серо-зелёных глазах отпечаталась клеймом Отца Ужаса, Ситиса.

Люсьен проникся этой пустотой. Отчаяние и страх казались меткой Матери Ночи, заранее отмечающей тех, кому суждено ступить на тёмный путь. Нечестивая Матрона следила за Элен. Уже очень давно.

Пустота крылась в глазах той девушки. Та самая пустота... Но откуда? Она ведь всего лишь невинное дитя.

Люсьен решил: пока он в Анвиле и у него есть время перед следующим контрактом, он будет наблюдать. Спрячется в тени и соберёт сведения об этой девушке.

Для Ситиса не существует тайн, ведь всякая тайна — его детище.

* * *

Он следил за ней весь день — с того момента, как заметил её драящей до блеска вонючие полы в портовой таверне. Она вертелась, как могла, перед моряками, чтобы заработать копейки на чёрствый кусок хлеба.

Вечером Люсьен проник в её лачугу, оттеснённую богатыми особняками к самому краю города. Замок на двери даже взламывать не пришлось.

Воздух замер неподвижно, будто тут вовсе никто и не жил. Ни одной горящей свечи — кругом только тени да пыль. Вещи валялись по полу, словно и для них в доме не нашлось места. Крохотная кухня пустовала, только в углу стоял брошенный сломанный стул, а на чердаке вместо спальни лежала скомканная подстилка.

Всё здесь было неладно, подозрительно и мрачно, но нашлось, где укрыться. Люсьен чувствовал себя как рыба в воде. Бретонка не видела его. Горькие на вкус зелья невидимости, ловкость мастера и мягкие, беззвучные шаги отлично работали.

Люсьен наблюдал.

Вернувшись в лачугу, девушка с порога начала чудить. Закрыла накрепко дверь, передвинула к порогу всю мебель, какую только смогла, чтобы загородить проход. Сделав это, она забралась на чердак и спряталась за дверью.

Люсьен читал страх на её лице. Она ждала. Ждала чего-то ужасного.

И верно.

Вечером в дом кто-то ворвался. С грохотом. Люсьен не видел, но слышал. На кухне кто-то присутствовал. Этот «гость» рубил бесхозный стул. Топором.

— Драная шлюшка... Элен... где ты? Ик! Я знаю... ты здесь! — орал «гость» поддатым голосом. Слова едва различались.

Послышались тяжёлые шаги по лестнице. Элен тихо прижалась к стене, затаила дыхание, надеясь, что её не услышат. Не найдут. Но зря.

— Маленькая сучка… — пробормотал «гость» в бреду. — Я знаю, что ты здесь, ик!.. За этой дверью!..

Топор врезался в дверь. Щепки разлетелись повсюду. Прятаться стало сложнее.

Элен не двигалась. Оцепенела от страха. Дверь рухнула на пол.

В дверном проёме возник пьяный в стельку моряк с топором в руке. От него за версту несло табачным дымом, ромом, кровью и ещё чем похуже...

— Так вот… как... ты встречаешь старшего брата... Элен...

Бретонка молчала, не двигалась. Она знала: одно лишнее движение, и ей конец. Бежать некуда. На улице — стража. Поймают брата — посадят в тюрьму, а её — выкинут на улицу.

— Знаешь... а я ведь скучал по тебе, — заикаясь, пробормотал «брат» и откинул топор. Тот с металлическим лязгом рухнул на пол. Но почему-то легче от этого не стало.

Моряк медленно приблизился к Элен и упёрся рукой в стену рядом с ней. Коснулся грязной ладонью её холодной щеки. Девушка вжалась в стену и старалась не дышать.

— Элен... — вздохнул моряк. — Я несколько лет убивал людей... Сотни людей...

Сказав эти слова, он коснулся её волос и убрал со щеки выбившийся локон.

— Но у меня... все эти годы... не было женщины...

Пробормотав эти слова, пират припал губами ко рту бретонки. Сначала медленно, почти обманчиво мягко, а затем жадно и грубо. Будто приложился к очередной бутылке.

Девушка сопротивлялась, отстранялась, пыталась вырваться из объятий, но тщетно. Тогда Элен что есть сил оттолкнула его и напомнила:

— Джен, очнись! Хватит! Я-я же твоя сестра…

— Заткнись! — разозлился он, и Элен вздрогнула.

Джен грубо схватил её за волосы, притянул к себе и прошипел в ухо:

— Видимо... ты забыла, мелкая сучка, в чьём доме живёшь! Пора платить за жильё!

Всего один удар, и бретонка рухнула на пол вся в слезах. Штаны упали на пол перед её лицом.

— На колени, шлюха! — скомандовал он. Элен ничего не оставалось, кроме как слушаться. — Что-нибудь вякнешь страже — зарублю... я много таких зарубил…

Волосы больно впивались в худые щёки. Бретонка задыхалась. Её тошнило, но она не могла даже пошевелиться. Из глаз, полных пустоты, катились бессильные слёзы, но девушка старалась. Старалась, как могла, лишь бы он оставил её в покое.

Он об этом не думал. Всё, чего он хотел, — разрядка. Не имело значения, кто перед ним: сестра, любимая женщина, портовая шлюха, мать... Низменные потребности диктовали одно: перед ним просто кукла, которой можно распоряжаться. Просто рваная тряпка, которой вытирают пол в кабаке.

Люсьен Лашанс видел всё. Наблюдал из тени без единой эмоции. Подобные истории давно перестали его трогать. И всё же он не отрывал взгляда от Элен. Он мог перерезать моряку горло прежде, чем тот сделал бы ещё шаг. Но не двигался. Ему хотелось увидеть, что девушка выберет сама: покорность или кровь.

Она бессильно сидела на полу у его ног. Не двигалась. Получив своё, Джен отошёл на пару шагов, повалился на лежанку и засопел. Даже не потрудился прикрыть свой срам.

Девушка осталась на месте, покинутая и разбитая.

Но в этот момент Люсьен видел: что-то пробудилось внутри неё. Ладони сжались в кулаки. Веки сомкнулись. Плач прекратился, сменившись яростью. Страшной, всесокрушающей яростью. А пустота лишь больше разрослась.

С каждой высохшей слезой глаза становились всё серее, подобно коже мертвеца.

Люсьен уже знал, что делать. Он верил — скоро придёт ночь, и Отец Ужаса Ситис похитит новую душу. Скоро родится новое дитя Тёмного Братства. Скоро вновь прольётся кровь.

Он верил в это. Он надеялся на это.