А ромашки глядят в небо (джен)

До дома они добрались минут за двадцать, поэтому Антон даже не успел поспать, хотя у него уже слипались глаза. Подросток смутно помнил, как вышел из машины и добрел за Арсением Сергеевичем до квартиры, но зато отчётливо запомнил запах, окутавший его, стоило ступить в прихожую. Антон не хуже наркомана втянул носом воздух, пропитанный таким родным свежим еловым ароматом разбавителя, перемешанный с нотками парфюма Попова и душистым мылом, которым учитель безуспешно отмывал въевшуюся краску. Почти таким же был и запах дома Шастуна, только вместо духов — душистая ромашка. Бабушка постоянно заваривала ромашковый чай, тонкий аромат которого наполнял всю квартиру и даже пробивался в комнату подростка, смешиваясь с разбавителем.

Парень так и стоял на месте, глубоко вдыхая, наслаждаясь, и кажется, немного расслабляясь. В груди всё ещё щемило, но теперь ощущение, что прежняя жизнь безвозвратно потеряна, не было таким стойким и тяжёлым. Всё-таки что-то осталось. И Антон будет держаться за эти остатки, как за спасательные круги, чтобы не утонуть в горе и боли, конца и края, которым видно не было.

— Антош, разувайся, вот тебе тапочки, — вывел из размышлений парня преподаватель, повесив пальто и направившись в ванную, находившуюся прямо перед входом в кухню, хорошо просматриваемую из коридора. — Проходи, не стесняйся, — долетел до подростка голос Попова, приглушенный шумом воды.

Помявшись пару мгновений, Антон опустил на пол рюкзак, развязал кроссовки и, аккуратно поставив их рядом с ботинками мужчины, нерешительно двинулся в сторону ванной.

— Мой руки, а я пойду найду что-нибудь на ужин, — мягко улыбнулся Арсений, вызвав неуверенную ответную улыбку.

Парень капнул на ладони мыла, и вспенив, поднес к лицу, наслаждаясь душистым ароматом, разбудившим воспоминания. Такое же мыло стояло в ванной у Шастуна и в художественной школе. Оно имело какое-то увлажняющее свойство и очень запоминающийся аромат. Им пахли бабушкины руки: маленькие, они буквально утопали в широких ладонях Антона, нежные, мягкие и в морщинках. Поздно вечером, когда за окном уже было темно, подросток приходил в зал, где бабуля смотрела телевизор. Ложился к ней на диван, осторожно укладывал голову на колени, и она ласково перебирала светлые кудряшки аккуратными старыми пальчиками, на которых сохранялся приятный запах жидкого душистого мыла.

Антон резко распахнул глаза. Он стоял в ванной. Лилась вода. Арсений Сергеевич чем-то гремел на кухне. Подросток сунул мыльные руки под кран и посмотрел в зеркало напротив. Глаза покраснели и опухли, по щекам текли слезы, буквально обжигая кожу. Шастун шмыгнул носом и плеснул в лицо воды, пытаясь успокоить снова расшалившиеся чувства. Он думал, что уже все выплакал, но, видимо, нет.

Потерять близких — самое худшее в этой жизни. Теперь Антон понимал это как никогда. Ему казалось, что он не ценил то, что имел, и в итоге потерял всё. Единственное, что у него осталось — это друг и преподаватель. Последнее, что осталось у него в этой жизни.

— У тебя все хорошо? — заглянул в комнату Арсений.

— Да-да, — отозвался подросток, и выключив воду, схватил полотенце, спрятав в нем лицо, вытирая. — Иду.

Мужчина коротко кивнул и удалился, давая парню время привести себя в порядок.

— На ужин макарошки, — радостно объявил Попов вошедшему на кухню парню и поставил тарелку на стол.

Маленькую комнату заполнил свежий воздух, пробравшись в приоткрытое на проветривание окно. Лёгкий вечерний ветерок колыхал тюль. На плите кипятился чайник.

— Антош, не стой, нарежь пока помидоры, — попросил Арсений, следя за сосисками в кастрюльке и что-то выискивая в шкафчике.

Подростку дважды повторять не нужно. Антон быстро расправился с овощами, чьи внутренности, как кровь, лужицей растеклись по деревянной разделочной доске. Красные неровные дольки были нарезаны, свалены в миску и замазаны майонезом. Пока Шастун тщательно все перемешивал, Арсений Сергеевич мастерски избавился от следов убийства, вытерев со стола и помыв дощечку. Теперь полиция их не поймает.

К концу ужина у Антона уже просто закрывались глаза. Последние дни он почти не ел: кусок в горло не лез. А сейчас, наконец поев, подросток понял, насколько сильно проголодался. Усталость тоже напомнила о себе. Антон был истощен как физически, так и морально. Ему просто необходимо было отдохнуть, и Арсений Сергеевич прекрасно это видел. Он искренне сочувствовал ученику. Преподаватель давно привязался к нему: всегда весёлому, энергичному, светящемуся, словно солнышко, в самый хмурый день, парню. Арсений одинаково любил всех своих учеников, но Антон… Он считал его другом, подопечным, за которого нес ответственность. Попов видел, как плохо было Антону, но ничего конкретного сделать не мог. Только быть рядом, не оставлять его одного. Это, конечно, ничтожно мало, и Арсения подобный расклад дико бесил, но в данной ситуации он, и правда, был бессилен.

— Пойду постелю в соседней комнате на диване. Извини, там немного пахнет разбавителем, потому что я там, обычно, работаю и сплю, но на всякий случай проветрю, — предупредил Попов, поставив перед Антоном кружку с ромашковым чаем, вызвав очередной поток слез.

Мужчина сначала нахмурился, не поняв, чем была вызвана такая бурная реакция, а когда сообразил было уже поздно. Антон, уронив голову на сложенные руки, снова тихо плакал.

— Извини, я на автомате, тоже его очень люблю, — обнял парня преподаватель, чувствуя себя виноватым. Но Антон лишь потряс головой, показывая, что не стоит зацикливаться.

Вздохнув, Арсений удалился: пошел застилать диван и искать чистый комплект белья.

Антон остался на кухне один. Он сидел за столом, утирая влагу на глазах рукавами толстовки, и чувствуя, будто из тела что-то выпало, но ничего не осталось взамен, осталась на его месте одна лишь пустота. Как кусок души оторвали. Несправедливость, как волк, злой и беспощадный, вцепилась острыми зубами, резко оторвав огромную часть. Теряя дорогого сердцу человека, вместе с ним навсегда гибнет незаменимая частичка души.

— Тош, пойдем, тебе нужно отдохнуть, — на плечо парня опустилась рука преподавателя, и Антон резко распахнул глаза, поняв, что успел заснуть. — Идём, — потянул Арсений подростка, вынуждая подняться со стула и последовать за ним.

Шастун чувствовал себя ещё хуже и уже не понимал морально или физически, а может и то, и другое. Ноги совсем не держали, поэтому он крепко держался за Арсения Сергеевича, боясь упасть. Было одновременно жарко и душно, несмотря на открытые окна, но Антона, кажется, знобило. Горело лицо, наверное, обветренное во время долгой прогулки. Глаза слипались и очень хотелось лечь, закрыть их и просто забыться. Здесь и сейчас. Прямо на полу в коридоре. Во сне проблем нет. Но даже в таком состоянии Антон смог изумиться открывшейся ему картине.

Небольшая светлая комната была больше мастерской, чем комнатой. Свет не горел, но темноту разгонял теплый луч уличного фонаря. У одной стены стоял внушительный диван, который даже раскладывать не было нужды. На нем лежала белая простыня, подушка и одеяло. А противоположная стена была покрашена светлой краской, а не заклеена обоями, и пестрила самыми разными оттенками. Часть темного ламината покрывали старые газеты, на которых стояли банки с краской, разбавителем для масла и растворителем, валялись кучками и по-отдельности кисти разных размеров, пара деревянных палитр уместились на маленькой табуретке у окна, а на подоконнике ютилась гипсовая голова Давида, служившая вешалкой для тряпок. В углу покоился мольберт. Но самое главное, что вся стена была заставлена холстами самых разных размеров. И каждый был полноценной законченной картиной.

Антон так и замер на пороге, хлопая покрасневшими глазами и рассматривая удивительные пейзажи, написанные Арсением Сергеевичем. Подросток и раньше видел работы преподавателей, и знал, что они мастера своего дела, но никогда не осознавал насколько. У Шастуна даже перехватило дыхание от увиденного. Но его внимание привлек кусочек холста, на который удачно падал свет. Картина была закрыта какой-то тряпкой, но Антон уверенно шагнул вглубь комнаты и сдернул ее.

— Нравится? — спросил Арсений Сергеевич, подойдя к замершему подростку.

— У меня нет слов, — выдохнул парень. — Где это?

— В самом конце парка. Мы раньше туда на пленэр ходили, а потом как-то перестали. Если хочешь, можем сходить после выставки. Как раз ромашки распустятся.

Не дождавшись ответа, Попов потянул Антона к дивану, и усадив, вручил свою футболку и спортивные штаны, которые как раз должны были подойти не по годам высокому подростку. Летний пейзаж: ромашковое поле, чистое голубое небо, а вдалеке пара берёзок, остался стоять на своем месте. Шастун так и смотрел на него, не смея отвести взгляд. Бабушке бы понравилось. При мысли о выставке в груди неприятно кольнуло. Любое напоминание о рисовании автоматически связывалось с бабулей и покрывалось печальным синим цветом, оставаясь где-то в счастливом прошлом.

— Арсений Сергеевич, — нерешительно произнес подросток, замявшись, — мне кажется, я не смогу больше писать. Не хочу, — Антон почувствовал, что после этих слов во рту будто остался неприятный привкус, но все сказанное казалось правильным.

— Это ещё что за новости? — искренне удивился Арсений, а в голосе прорезались стальные нотки. — С чего вдруг?

— Кому это теперь нужно? — пожал плечами Антон.

— Как это кому, как это кому? — неожиданно взвился Попов.

— Ни-ко-му, — подскочил с дивана Шастун, вспыхнув, — мои работы посредственны и никакой ценности не имеют, только бабушка их любила, именно бабушка считала мои картины произведениями искусства, для нее я рисовал, — прокричал Антон, и тяжело дыша, уставился на грозного Арсения Сергеевича. — Зачем теперь это все? Я никому кроме нее не нужен.

— Шастун, ты дурак? — рыкнул Попов, вплотную шагнув к Антону, мгновенно растерявшему весь свой пыл. Преподаватель выглядел рассерженным, причем, сильно. В таком состоянии подросток видел его все один раз. — У тебя талант, открывающий столько дорог и возможностей, а ещё неотъемлемая часть тебя самого. Твоя бабушка видела это и делала все возможное, чтобы ты развивался и был счастлив. Сколько сил, времени и нервов она вложила в тебя и твое творчество. Тебе всего восемнадцать, но твои картины уже сейчас легко спутать с картинами наших взрослых художников. А ты просто хочешь взять и по щелчку пальцев уничтожить все ее, собственные и мои старания? Ты мне нужен, слышишь? А теперь, Шастун, ответь, ты дурак? — почти выкрикнул Арсений в лицо Антона. — Она считала тебя сильным, а стоило ей уйти и все, сдаешься? Бежишь, поджав лапки, испугавшись, что ничего не получится?

— Нет, просто… — оскалился подросток, что просто Антон не знал. Сейчас, после слов учителя он почувствовал себя самым настоящим предателем. Арсений Сергеевич ведь был прав. Все, что сказал Попов было правдой, которую Шастун чувствовал, но не мог понять, поэтому кто-то должен был озвучить это.

— Антош, все теряют тех, кого любят, — смягчился Арсений Сергеевич, пожалев о том, что просто сорвался на парня. Но он испугался, что может потерять Антона, потому что тот потеряется сам. Гнев — всегда страх, а страх — всегда страх потери. Ему тоже было тяжело принять это, ведь бабушка Антона за несколько лет стала и его другом, но Шастуну было намного хуже. Арсений знал, что тот сейчас чувствует, поэтому собирался не позволить подростку утонуть в этом состоянии и загубить себе жизнь. Бабушка Антона не простила бы ему этого.

— Но настоящая проверка — что ты сделаешь, когда их не станет. Только тебе решать, что делать после потери, — Арсений подошёл к Антону и потянул его на диван, сев рядом. Подросток стал выглядеть ещё хуже: кожа побелела, будто мелом намазали, руки подрагивали. Шастун, находясь в какой-то прострации, лег, устроив голову у преподавателя на коленях. Попов никак не отреагировал, только начал мягко поглаживать ученика по голове. — Ничто не избавит от боли потери близкого человека, поверь, я знаю, о чем говорю. Мы будем жить с этим до конца своих дней, как бы далеко этот конец ни был. Нужно лишь набраться смелости и отпустить… Те, кого мы действительно любим, они ведь, никогда не уходят. Они остаются в наших сердцах навечно.

— Это лишь слова, — пробормотал Антон, прикрыв глаза, в уголках которых снова начала скапливаться влага. — Мне всё ещё больно и страшно.

— Я знаю. Но со временем станет чуть легче. Перестаешь постоянно думать об этом, но только память все равно остается с тобой. Бабушка любила тебя и желала только лучшего. Хотела, чтобы ты был счастлив.

— Я тоже ее любил. До сих пор люблю.

— Тогда не подводи ее, не твори глупостей. Сделай так, как она хотела.

— Но я не могу. Мне тошно от одной мысли о том, чтобы взять в руки кисть. А вдохновение? Она была моей музой, все мои картины посвящены ей.

Арсений незаметно улыбнулся, услышав это.

— Так что тебе мешает продолжать посвящать ей картины. Она жива, пока жива память о ней, и твои картины сохранят ее даже лучше тебя самого. В любом случае, вдохновение к тебе сейчас не придет, потому что ты устал. Отдохнёшь немного, наберёшься сил и продолжишь творить. Главное помни, что ты — не один. Я всегда рядом и готов помочь в любое время дня и ночи, просто не молчи, прошу.

Арсений не был уверен, услышал ли его Антон, потому что, опустив взгляд, обнаружил, что подросток уже крепко спал. В любом случае, мужчина присмотрит за ним и сделает все, что в его силах, чтобы у Шастуна все было хорошо. Попов, посидев какое-то время, смотря на свои картины в свете фонаря и на автомате продолжая гладить подростка, резко вернулся в реальность, услышав сигнал пришедшего уведомления. Телефон остался на кухне вместе с нетронутой чашкой чая. Пришлось подняться, что оказалось очень непросто. Антон, как кот, который мог проснуться стоило пошевелиться. Но Арсений справился, даже стянул с подростка толстовку. Правда, Попову показалось, что у Шаста температура, но пощупав лоб, он ничего не почувствовал, и укрыв ученика одеялом, ушел.

* * *

За окном стояла глубокая ночь. На небо вылили художественную тушь, а очередной творец набрызгал белой краской миллиарды маленьких звёздочек. Слева подрисовал кружок, полную луну, чуть переборщив с размерами. Несмотря на поздний час город продолжал жить, двигаться, не замирал даже на мгновение. Светофор безостановочно менял цветных человечков, машины шумели на шоссе. В доме напротив в половине окон поселилась непроглядная темнота, а в оставшихся жили либо студенты, что в столь поздний час литрами вливали в себя кофе и учили тонну материала, либо вампиры праздновали день рождения оборотня.

Антон не относился ни к одним, ни к другим, но тем не менее тоже проснулся. И первой мыслью было: «Как же мне хреново». Тело нещадно ломило, будто он снова весь вечер выгружал картины с выставки из машины Павла Алексеевича, а голова ныла как в тот день, когда на него с верхушки шкафа напало хищное чучело фазана, хорошенько стукнув по макушке. В комнате стояла ужасная духота, как в жару летом после дождичка. Сначала Антон хотел позвать Арсения Сергеевича, но в горле пересохло, поэтому удалось издать только непонятный хрип и встать самому. Получилось не с первой попытки. Перед глазами все плыло, поэтому подросток был вынужден опуститься обратно на диван, и только через пару минут, собравшись с силами и держась за стену, он смог добраться до окна. Распахнув раму, Антон с жадностью глотнул такой долгожданный свежий воздух, сразу же неприятно мазнувший по разгоряченной коже лица. Постояв немного, подросток попытался выйти на кухню и налить себе воды, но прямо у входа зацепил в темноте мольберт, с грохотом свалившийся на пол. Антон испуганно замер, вжав голову в плечи. Он искренне надеялся, что не разбудил Арсения Сергеевича. Но нет.

— Что случилось? — сонно спросил преподаватель, в мгновение материализовавшись в проходе.

— Я попить хотел, — прохрипел Антон, закашлявшись.

— Как ты себя чувствуешь? — взгляд Арсения стал осознанным и обеспокоенным. Он осторожно коснулся рукой лба подростка. — Горячий, — вздохнул мужчина.

Попов поднял мольберт, отвёл Антона обратно на диван и пошел на кухню за водой и градусником.

— Держи, — протянул Арсений Сергеевич парню стакан и прибор, — померь. Как вообще себя чувствуешь? — преподаватель устроился рядом на диване.

— Отвратительно. Голова болит, мышцы ломит и знобит, — хрипло отозвался ученик, откинувшись на спинку и закрыв глаза.

— Долго в парке гулял?

— А вы откуда знаете? — вяло спросил Антон, даже не удосужившись открыть глаза.

— Ты чаще, чем в художке, только в парке бываешь. Мы с Пашкой тебя там часто видим, когда рисуем.

— Вы с Павлом Алексеевичем рисуете на улице? — подросток искренне удивился, подняв на преподавателя глаза по пять копеек.

— Периодически. В начале июня две недели с учениками, иногда в июле, но это редко, всё-таки у Пашки семья, и они уезжают отдыхать. А вот в августе частенько выбираемся на пару часиков.

— Я вас ни разу не видел, — пробормотал Антон.

— Я даже не удивлен. Ты когда рисуешь в себя уходишь и ничего вокруг не видишь. Я на прошлой неделе почти десять минут с тобой на одной лавке сидел, смотрел как ты наброски делаешь, а ты даже не обернулся.

— Неловко вышло.

— Потому что ты — художник, Антош. Ты видишь мир не таким, какой он есть, иначе не был бы художником. И стремишься передать все через картины, — Арсений мягко улыбнулся, растрепал кудряшки ученика, параллельно вытащив градусник. — Ничего не видно, — проворчал Попов и со вздохом поднялся, чтобы включить свет. — Ек макарек!

— Сколько? — безэмоционально спросил Антон, жмурясь от света. Ему было слишком плохо.

— Сиди здесь, я сейчас, — коротко бросил Попов и ушел, оставив недоуменного подростка без объяснений.

Арсений, не включая свет, нащупал на тумбочке в комнате телефон. Попов не был врачом, но знал, что подобная температура уж слишком высокая, чтобы сбивать ее простой таблеткой. Мужчина, мягко говоря, запаниковал. Первой мыслью было вызвать скорую, но поразмыслив, он набрал другу. Тот был педиатром, и хоть Антон уже месяц как считался взрослым, друг хотя бы подскажет, что делать.

— Але, Серёг, ночь добрая, извини, что разбудил, но мне нужен совет, — на одном дыхании выпалил Попов.

— Очень добрая, — с сарказмом протянул Матвиенко Сергей, лучший друг Арсения, — что опять вдохновение приперло, — хмыкнул друг, совершенно не удивленный звонком. Попов частенько названивал по ночам или присылал в мессенджер фотографии картин, спрашивая о каких-то моментах.

С Арсением они дружили со школы, и Попов уже тогда первоклассно рисовал и почему-то вдохновение к нему приходило только ночью. Но Матвиенко не удивлялся. Он привык считать всех художников сумасшедшими. И это самое лучшее, что было в Попове. Он это очень ценил. Ему самому порой хотелось быть сумасшедшим, и он позволял себе это с Арсением. Сергей знал, что нет художника, который был бы нормален: тот, кто нормален не может быть художником. Нормальные люди произведений искусства не создают. Они едят, спят, исполняют обычную, повседневную работу и умирают. У художников же гипертрофированная чувствительность к жизни и природе; вот почему они способны быть их толкователями для остальных людей. Но если они не будут беречь себя, эта гипертрофия чувствительности может погубить. В конце концов она достигает такого напряжения, что влечёт за собой смерть. Поэтому Матвиенко старался следить, чтобы Попов в своем творчестве не переходил границы дозволенного. Он мог рисовать неделями, не выходя из дома, забывая поесть и даже поспать. Поэтому Сергей периодически выкраивал свободное время и наведывался к другу, чтобы вытащить его погулять, отвлечь и держать как можно дальше даже от ручки, которой Попов мог нарисовать шедевр даже на поверхности стола. Но когда Арс пошел работать в художественную школу, подобные творческие заскоки перестали затягиваться так надолго, и пришел черед Арсения звать друга гулять, потому что тот сам начинал тонуть в своей работе, даже не замечая этого.

— Нет, не вдохновение. У меня тут у ученика температура тридцать девять, что делать? Правда, он уже месяц, как совершеннолетний, но какая разница, верно?

— Он у тебя дома?

— Да. Так что? Скорую вызвать или таблетка пойдет?

— Так, стоп, — скомандовал Серёга. — Ничего не понимаю, но скорая долго, а я быстрее. Сейчас буду.

— Серёг, спасибо, — искренне поблагодарил Арс.

— Ага, — отозвался Матвиенко и, сбросив вызов, поднялся из теплой кровати. Часы утверждали, что уже два часа ночи, да и небо светлеть начало. Май месяц как ни крути. Натянув первые попавшиеся штаны, футболку и накинув лёгкую куртку, Сережа направился к другу, который жил в соседнем доме, не забыв свою аптечку. И десяти минут не прошло, как Матвиенко уже пожимал Арсу руку.

— Чего тут у тебя?

— Подробности потом. У меня на ночь остался ученик, подскочила температура, и мне кажется, что тридцать девять — это достаточно высокая.

— Окей. Пойдем знакомиться, — вздохнул Матвиенко, уверенно направившись в комнату, где горел свет. — Какая спокойная ночь, — ворвался в помещение Серега, напугав подростка.

— Здравствуйте, — нерешительно отозвался Антон, бросив вопросительный взгляд на вошедшего преподавателя.

Матвиенко в это время бесцеремонно переложил палитры на подоконник, тихо ругнувшись, испачкавшись в краске. Он вытер палец о такую же грязную тряпку и сел на табурет, придвинув его к дивану.

— Антош, это Сергей Борисович, мой друг, и по совместительству педиатр. Серёга, это Антон мой ученик, — представил Попов, и обойдя Сережу, сел рядом с подростком на диван.

Глаз у Антона расширились, сердце заколотилось быстрее, и стук его оставался в ушах, создавая ощущение, что он слышен всем в комнате. Врачей Антон не то, что не любил, а боялся. Это пошло откуда-то из детства и до сих пор не прошло. Конечно, подросток уже не показывал свой страх, да и скольких врачей пришлось пройти в прошлом году для военкомата, но вот перестать бояться их парень не мог. А при одном виде иглы Антон предпочитал терять сознание, чем изрядно потрепал нервы школьной медсестре, которая во время прививок всегда выставляла на стол нашатырный спирт. К ее счастью, последние два года он оказался не нужен.

— Лучший друг, во-первых, — назидательно заметил Матвиенко, подняв вверх указательный палец, — можно просто Сергей, это, во-вторых. — Давай ещё раз температуру измерь, —протянул Серёга градусник, а сам начал рыться в принесённой аптечке, выискивая нужные лекарства. Он был уверен, что взял их с собой.

— А при скольких люди умирают? — поинтересовался Антон, пытаясь отвлечься от пугавших мысли.

— Антон, — цокнул языком Арсений, закатив глаза.

— Не, а что?

— Сорок два, — усмехнулся Матвиенко. — А у тебя? — забрал Сергей градусник. — Тридцать девять и шесть, ты ещё нормально.

— Серёг, давай без шуток, — устало вздохнул Арсений. Он слишком устал.

— Ладно, сидите. Сейчас все приготовлю и вернусь.

Антон проводил мужчину взглядом. Ему показалось или он заметил упаковку со шприцем. Пришлось закрыть глаза и воспроизвести прошедшую сцену ещё раз, пытаясь убедиться, что его воспаленному мозгу просто показалось. Но Антон был художником, и как большинство обладал хорошей зрительной памятью, поэтому с уверенностью мог сказать, что видел шприц.

— Арсений Сергеевич, — подскочил подросток, перепугав задремавшего преподавателя, — а можно без укола?

— Что? — не въехал Попов, удивленно уставившись на ученика.

— Пожалуйста, не надо укол делать, прошу. Можно просто таблетку? Я не хочу никаких уколов, — вцепившись в руку Арсения, в панике тараторил подросток, но преподаватель понял его только после того, как в комнату вернулся Сергей в перчатках и шприцем в руке.

— Так, сейчас укольчик сделаем и все будет тип-топ, — задорно объявил Матвиенко, заставив Антона шарахнуться в сторону и повалить Арсения на спину. — Эм… Все в порядке? — неуверенно протянул педиатр, наблюдая за барахтающимися другом и его учеником.

Подросток первый свалился на пол, и подскочив на ноги, затравленно уставился на Матвиенко, до сих пор охреневавшего в дверном проходе. Антон, у которого сердце упало куда-то в пятки, а пальцы на руках заледенели и подрагивали, будто он снова полчаса отмывал кисти от разбавителя в холодной воде, следуя какому-то инстинкту, собирался кинуться в сторону окна, сам не зная зачем, но его остановил Арсений. Художник сообразил быстрее своего друга и просто схватил ученика за руку, возвращая на диван.

— Антон, успокойся, — прикрикнул Попов, крепко прижав парня к себе, ограничивая движения. — Ты же слон, все гипсовые фигуры в художке перебил, теперь решил до моей квартиры добраться.

— Не надо, пожалуйста, — пискнул Антон, спрятав лицо на груди у преподавателя.

— Антон, ты же взрослый парень, — снисходительно отозвался Матвиенко, подойдя ближе, но руку со шприцем все же убрал за спину, чтобы лишний раз не нервировать парня. Сергей, работавший с детьми, с подобной реакцией как у маленьких, так и у подростков сталкивался достаточно часто, поэтому совершенно не удивился. — Минуту потерпеть и все. Тебе же самому легче станет.

Антон ничего не ответил. Мозг снова начал соображать. Подросток устыдился своей реакции. Не показывая глаз, он отстранился от Арсения и покорно лег на живот, крепко сжав подушку, видимо, пытаясь задушить ее.

— Вот и молодец, — по привычке похвалил Матвиенко, кинув на друга многозначительный взгляд.

Арсений коротко кивнул, подошёл к изголовью дивана и, устроившись на подлокотнике, начал мягко поглаживать Антона по голове, отвлекая.

— Так бабушка всегда делала, — безэмоционально заметил подросток. — Я маленьким был, заболел, температура поднялась и не спадала, она скорую вызвала. Смутно помню тот день, но было плохо, потом больно, а она сидела рядом и гладила, то по голове, то по спине, и говорила, что скоро пойдем пить ромашковый чай и смотреть мультики, — Антон невесело усмехнулся, зажмурившись, потому что воспоминания снова отозвались болью в груди.

Матвиенко, который уже успел немного приспустить штаны подростка и смочить вату спиртом, кинул на Арса вопросительный взгляд, и получив ответный кивок, сочувствующе посмотрел на парня.

— Мы с тобой тоже чай попьем, — заверил преподаватель, не прекращая перебирать светлые кудряшки, — и мультик посмотрим, и порисуем, все, что не пожелаешь.

Сергей, выбрав момент, когда Антон немного расслабился под мягкие поглаживания Арса, быстро протер кожу спиртом и резко воткнул иглу в мышцу.

— Не напрягайся, — предупредил Матвиенко, когда подросток болезненно пискнул, а Арсений поспешил погладить по спине. — Так значит это ты, тот талантливый ученик, что не любит рисовать гипсовые головы, — решил отвлечь Сергей, медленно надавив на поршень, постепенно вводя лекарство. Педиатр знал, что укол болезненный, и маленькие дети на него обычно реагировали слезами или даже истерикой, но мужчина надеялся, что подросток, как бы он не боялся, все же будет благоразумнее. — Арс рассказывал, что ты умудрился убить Нефертити, чуть не доведя Павла Алексеевича до инфаркта, а потом гипсовую розетку, разбив ее только зайдя в кабинет, — лекарство постепенно заканчивалось, Антон поскуливал в подушку, до побеления костяшек сжимая наволочку и пытаясь сосредоточить все свое внимание на голосе Сергея Борисовича и мягких руках Арсения Сергеевича. — Все, — объявил о конце пытки педиатр, когда Антон начал опасаться, что нарастающая боль в мышце достигнет своего пика. Матвиенко смоченной в спирте ватой прижал место укола и резким движением вынул иглу. — Выдыхайте, господа, пока у деда Арса не подскочило давление. Антон, лежи и не дергайся, — предупредил подростка мужчина, и оставив друга массировать ваткой травмированную мышцу, ушел избавляться от мусора.

— Антош, ты как? — обеспокоенно спросил Арсений, когда парень натянул штаны и укрылся одеялом, которое резко сорвал вернувшийся Матвиенко.

— Нормально он, оставь в покое, ему отоспаться надо, а вот укрываться нет. Принеси лучше плед какой-нибудь или простынь.

— Спасибо и извините, — выдохнул Антон. Он все ещё был бледным, как мел, у него подрагивали кончики пальцев, и немного покраснели глаза.

— Обращайся, — улыбнулся Матвиенко, и забрав у вошедшего друга плед, укрыл им Антона. — Отдыхайте, лечитесь, не пропадайте, — помахал рукой Сережа и скрылся в коридоре.

Когда Арсений распрощался с другом и вернулся в комнату, Антон уже крепко спал. Мужчина убедился, что температура спала, и тоже отправился спать. В голове крутилось сотни мыслей, о том, что скоро экзамены, после них сразу выставка, Антона к врачу отвести надо, что, видимо, тоже будет проблематично, и все эти мошки кружились в сознании, шумели, окончательно утомив преподавателя, который заснул, стоило голове коснуться подушки.

А на улице уже медленно рассветало. До первых лучей было ещё далеко, но небо приобрело светло-голубой оттенок, с лёгким сиреневым, даже ближе к розовому отливу, спрятав звёзды. Для кого-то ночь уже кончалась, а для кого-то только начиналась.

Примечания:

Кому интересно, можете заглянуть в мой тг: https://t.me/+9CJoaep-9nZiYzFi