Король, Дама, Джокер (джен)

Шоу оказалось никудышным — именно таким, о котором говорят: «не в коня корм». Поначалу Катя даже пыталась найти в нём хоть что‑то заслуживающее внимания. Может, новый режиссёр и был талантлив — в отдельных мизансценах угадывалась рука мастера, в некоторых ракурсах проступала дерзкая художественная мысль. Но гонщики… О них нельзя было сказать ничего хорошего. Ни одного, буквально ни одного чистого круга! Машины то и дело срывались в заносы, пилоты теряли управление на самых простых виражах, а обещанная «революционная динамика» превратилась в хаотичное мельтешение огней и скрежет металла.

А эта придуманная рампа… Она торчала обнажённым каркасом — уродливым, нелепым, будто насмешкой над всеми ожиданиями. То ли остатки сгоревшей декорации, то ли брошенный строителями остов из‑за нехватки материалов. Ветер гулял между прутьями, издавая жалобный скрип, и это звучало как издевательский аккомпанемент к провалу.

Катины будущие коллеги вели себя по‑разному. Большинство вежливо прятали улыбки, стараясь не выдать разочарования. Они переглядывались, едва заметно качали головами, но сохраняли лицо — профессиональную маску невозмутимости. Все, кроме одного.

Всеволод — тот самый, что представился ей при первой встрече с нарочитой официальностью, — умирал со смеху в открытую. Его хохот разносился по трибунам, эхом отражаясь от металлических конструкций. Он хлопал себя по коленям, вытирал слёзы, даже привставал, чтобы лучше видеть очередной конфуз на трассе. Его следовало бы убрать с трибуны за откровенную нетактичность, но никто не решался — то ли из вежливости, то ли из страха нарушить хрупкое равновесие вечера.

Когда отдел МРГ, скромно извинившись, начал расходиться, Джокер подошёл к Кате. Его лицо было серьёзным, почти торжественным, как у пророка, чьё предсказание сбылось.

— В первый раз меня не услышала? — многозначительно произнёс он, глядя ей прямо в глаза. — Я верил и знал: будет именно так.

В его тоне не было злорадства — лишь спокойная уверенность человека, который давно понял природу вещей. Но Катя не могла не заметить, как изменился его тон, его манера держаться. Он говорил не как старый знакомый, с которым она встретилась пару недель назад после долгого перерыва, а как человек, претендующий на более высокое положение — не в иерархии, а в её личном пространстве.

«Пожалуй, это проблема», — подумала она. — «Надо сразу ставить на место. Хороший ведь человек, просто от одиночества дуреет…»

Но тут же одёрнула себя: «Нет, и ещё раз нет. С Джокером ничего подобного не будет. Он человек книжный, хоть и начинает разговор всегда невпопад».

* * *

После шоу они устроились в старом кафе — за потрёпанным столиком у окна, за которым, казалось, перебывала половина города. Лампы под потрёпанными абажурами отбрасывали тёплый свет, превращая капли дождя на стекле в россыпь крошечных звёзд.

Джокер заговорил внезапно, словно продолжая давно начатый внутренний монолог. Голос прозвучал тихо, но отчётливо, пробиваясь сквозь приглушённый гул кафе:

— Екатерина! Не нервничай. Отдел тебя полюбит. Не верь этим пресным книжкам с их шаблонными советами и сахарной мудростью. Я к тому… Современные истории про любовь — такая откровенная фальшь, что если представить: они доживут до пятисотлетнего юбилея, — станет стыдно за наш век. Словно мы разучились чувствовать по‑настоящему.

— Не доживут, — перебил Родимин, развалившись в кресле с беспечностью человека, которому всё нипочём. Его поза говорила больше слов: «Мир может рушиться — мне всё равно». — Можешь не переживать.

— Теперь любовь — всегда пополам с лесоповалом, с выполнением норм, с общественной работой… — продолжал Джокер, будто не слыша его. Взгляд его блуждал где‑то за окном, среди мокрых силуэтов деревьев, словно он вёл диалог не с собеседниками, а с призраками собственных мыслей. — Всё перемешалось, и уже не разобрать, где чувство, а где обязанность.

— А сейчас ты смотришь на любовь сквозь призму расизма, — вставил Дмитрий, прищурившись. В его голосе звучала не насмешка, а холодная точность хирурга, вскрывающего истину. — Если тебя смущают лишь «примеси» в этом тонком деле, то они были всегда. Даже у древнего человека. Чистой, отрешённой от мира любви не существует — и не может существовать. Она всегда вплетена в жизнь, как нить в ткань.

— Я не люблю винегретов, — отозвался Джокер с лёгкой досадой, проведя рукой по волосам, будто пытаясь собрать мысли в единый узел. — Вот почему меня не отпускает Шекспир. Что там было на самом деле? Была ли любовь Джульетты — лишь игрой пера? Или она жила, дышала, рвала сердце на части? Была ли она настоящей — вот что важно.

— Без «примесей» существует только секс, — бросил Родимин с вызывающей прямотой. Он посмотрел на Джокера, словно бросал камень в пруд: «Ну что, поймала волна? Оценишь ли мою смелость? Мой угол зрения? Широту мысли?»

Анисимова вздохнула — гневно, но с затаённым любопытством. В ней боролись два начала: раздражение, готовое вспыхнуть искрой, и жадное внимание, цепляющееся за каждую фразу. Эти люди одновременно выводили её из себя и заставляли мыслить, будили что‑то дремавшее внутри.

— Я согласна с Димой, — произнесла она твёрдо, словно ставя точку. — Любовь не живёт в вакууме. Она всегда среди людей, в гуще жизни. Это жизнь внутри жизни. Она не бывает «чистой» — она бывает настоящей.

«Мама!» — вздрогнуло сердце Анисимовой, будто ударилось о край забытой боли. Образ матери возник перед глазами: хрупкий, но несгибаемый, словно тонкий стебель, пробившийся сквозь камень. В её взгляде — невысказанные надежды, в улыбке — тихая стойкость. Как она говорила когда‑то: «Любовь — это не вспышка, это ежедневный труд».

— Понятно? — Родимин хлопнул Джокера по спине с нарочитой бодростью, словно пытался встряхнуть его, вернуть в реальность. — Так что готовься: из‑за любви получишь весь набор «примесей». Выговоры на работе, скандалы дома, а потом — что совершенно естественно — лесоповал в чистом виде. Жизнь, она такая.

— Виделась мне такая любовь в гробу и белых тапочках, — ответил Джокер, качая головой. В его голосе звучала не злость, а усталая горечь, словно он уже видел финал истории, которую ещё не написал. — Любовь сама по себе — целый мир. Должна быть таким миром, во всяком случае. Иначе зачем всё это?

Они расходились по‑доброму — с улыбками, шутками, лёгкими поддёвками. Но в воздухе, словно невидимая дымка, витало ощущение: возможно, это последний раз, когда они собираются вот так — без масок, без ролей, без груза грядущих решений. Словно время на мгновение замерло, давая им шанс увидеть друг друга настоящими, прежде чем мир снова наденет на них привычные личины.

* * *

Позже, когда город погрузился в сон, а часы показывали глухую полночь, Катя лежала в постели, уставившись в потолок. Сон не шёл — мысли кружились, как листья в осеннем вихре. И тогда, как всегда в самые тихие часы, к ней пришла мама.

Она села в ногах кровати в своём старом‑престаром махровом халате, таком знакомом, таком родном. Голос её звучал тихо, сломленный болезнью, но полный невысказанной тоски:

— …Я всё думаю о любви, Катя! Это невероятно, сколько я о ней думаю. Мы поженились с папой перед самым твоим рождением, и у нас была возможность поехать на пару недель к морю. Мы отказались. Папа из‑за каких‑то цеховых дел, я из‑за ремонта в институте. Без меня, видите ли, не могли покрасить наличники, а ведь через пару недель должна была родиться ты.

Мама замолчала, глядя куда‑то вдаль, будто видела перед собой тот самый пляж, которого у неё никогда не было.

— И сейчас я думаю о том, как я не ходила с папой босиком по пляжному песку, как он не растирал мне спину маслом для загара. Понятия не имею, было ли тогда такое? Как мы не целовались в море, в брызгах… Сплошное «не»… Недавно у одной писательницы прочла абзац о поцелуях. Ей не нравится, как теперь целуются: откровенно, бесстыдно… А мне нравится… Я бы так хотела… Я буду думать о любви до самой смерти… Ах, чёрт, как не хочется умирать! Что за судьба у нас с отцом — он в сорок семь, я в пятьдесят семь… Вся надежда на тебя, Катюш. Чтоб ты жила взахлёб за нас троих…

Катя слушала, и в груди разрасталась боль — острая, щемящая. Мама была всю жизнь поглощена делами института, делами лаборатории, и эта тоскующая о пляжном песке женщина становилась для неё непонятной и даже чужой. Как будто две матери существовали параллельно: одна — строгая, целеустремлённая, другая — мечтательная, полная невысказанных желаний.

Только на похоронах, среди венков и соболезнований, среди невероятно большой толпы вокруг такой маленькой, почти невесомой женщины, Анисимова вновь обрела ту маму, которую всегда знала, любила и побаивалась. Ту, что умела говорить жёстко, но любила безмерно.

«Почему же так получилось, что теперь — и чем дальше, тем чаще — в ногах моей кровати садится женщина в махровом халате, тоскующая о любви?» — думала Катя.

И знала ответ: мать приходит, потому что дочь не оправдала её надежд. Она не живёт взахлёб, за троих. В сущности, у неё, как и у мамы, в жизни после колонии есть только одно — работа.

Ночь всё длилась, и утро решающей встречи с экспертной комиссией приближалось с каждой минутой, отсчитывая секунды, как метроном судьбы.