Тишина на бойне (джен)

* * *

Они бежали через пустое пастбище наперегонки, толкая друг друга, цепляясь руками за одежду и задыхаясь от смеха. Их было трое: девочка с длинной чёрной косой и двое мальчишек, оба рыжие, но по-разному — один почти белый, как солнечный луч, а другой потемнее, как прелая листва, — Минерва, Аластор и Руфус. Им было по семнадцать, и до их предпоследней Жатвы оставалось ещё пять счастливых часов.

Они знали где провести это время; несколько лет назад они облюбовали место под навесом скалы в тени старого дуба. Ветви служили им и скамьёй, и столом, и доской для летописи. Чтобы попасть туда, надо было пройти через поле, подняться в гору и перебраться через быстрый ручей. Непростой путь, но только там, вдалеке от повседневности Дистрикта 10, скрытые скалой с одной стороны и густой листвой с другой, они могли быть абсолютно свободны — и это ощущение стоило парочки лишних мозолей на босых ногах.

Добравшись до дерева, они устраивались на его ветвях: Минерва садилась в развилке ствола, поджав ноги; место, где одна из ветвей причудливо изгибалась возле скалы, принадлежало Руфусу; Аластор же взбирался на кривой сук, откуда открывался неплохой обзор наружу.

В этот раз, влезая на свой насест, он отцепил от штанов колючку — должно быть, приклеилась ещё на пастбище.

— Чертополох, между прочим, — заметила Минерва, поймав выброшенную головку соцветия и протянув её обратно. — Возьми его. Он приносит удачу.

Аластор пожал плечами.

— Удача для неудачников. Хотя я сегодня как раз самый обделённый в этом плане, так что давай. Талисман лишним не будет.

Проигнорировав смешок Руфуса, скептически относившегося ко всякого рода оберегам, он как следует пригляделся к цветку чертополоха, но не стал вешать его обратно на одежду, а вместо этого прицепил к коре дерева, доставая из карманов небольшой деревянный брусок странной формы и перочинный ножик. Никого из присутствующих это не удивило: и у Минервы, и у Руфуса имелось несколько фигурок, вырезанных Аластором — деревянных кошек, собак, коров, птиц и даже иногда людей. Все они напоминали оригиналы лишь отдалённо, но Аластор не сдавался, переделывая по сто раз особенно неудачные экземпляры и практикуясь на всём подряд. Соцветие чертополоха тоже показалось ему достойным образом для повторения, так что он принялся за работу, посыпая опилками траву под деревом.

— Насколько обделённый?

Вопрос Минервы, слегка запоздалый и не совсем удобный для такого уютного момента, на секунду повис в воздухе — достаточно надолго, чтобы за этим вопросом последовал ещё более неудобный — особенно в день Жатвы:

— Сколько у тебя?

"Сколько раз твоё имя вписано для Жатвы?" — никто не произносил это полностью, но все понимали. Эта цифра для каждого подростка из дистриктов была даже важнее возраста, ведь чем она меньше, тем больше шансы выжить — по крайней мере, не быть отправленным на бойню.

Аластор смахнул деревянную пыль с бруска.

— Сорок восемь.

Ровно столько набралось бы у Минервы и Руфуса только в сумме, хотя они оба брали тессеры на еду для своих семей; Аластор же, будучи сиротой, воспитывался в муниципальном приюте. Руфус нахмурился:

— Почему так много?

— У нас же старшие берут за младших. В прошлом году двенадцать исполнилось одному, а выкинули по возрасту человек семь. И трибуты прошлого года оба приютские были. Так что теперь каждый опекает как минимум шестерых. В следующем году подрастут другие...

— Но вы не семья, — перебил Руфус. — Вас не могут заставить кормить чужих детей.

— Живём под одной крышей — что семья. И лучше уж одного из нас выберут на Жатве, чем все малолетки подохнут с голоду.

— Может, и так. Но это нечестно.

— Ой, и много ты видел честного в Панеме, Скримджер? — в голосе Аластора зазвучало раздражение; продолжая при этом работать ножом, он случайно дёрнул рукой, отрезал от "талисмана" слишком большой кусок, и выругался, тут же поймав строгий взгляд Минервы.

Отрезанный кусок оказался одним из предполагаемых листьев; в целом, фигурка оказалась куда более похожей на чертополох, чем кошки, которых Аластор вырезал раньше — на кошек. Соцветие — каплевидная форма с треугольными надрезами, изображающими колючки, и цветком (чем-то вроде полосатой короны) — получилось узнаваемым. Лист — зигзагообразное нечто, напоминающее скорее схематичное изображение огня — не совсем. Но за неимением натуры Аластору пришлось резать по памяти, так что неудивительно, что получилось как с кошками.

— Вполне прилично, — заметил Руфус. — Не так криво, как раньше.

Минерва закатила глаза на сомнительную похвалу друга и поспешила исправить ситуацию, видя, как у Аластора начинают краснеть кончики ушей:

— Мне тоже нравится: видно, что ты тренируешься. И кстати, если найти шнурок... — она поискала в карманах, вокруг себя, а затем сняла с волос нитку, которой подвязала косу; длинные волосы, почувствовав свободу, тут же попытались расплестись. Аластор, без лишних слов понявший замысел, тут же прорезал в оставшемся листе отверстие для нити, но получившийся кулон надевать отказался; вместо этого он сполз по стволу в развилку, чтобы повесить его на шею Минерве.

— День Жатвы хоть и унылый праздник, дарить подарки на него никто не запрещал, — торжественно заявил он.

— Кстати о подарках.

Внезапное включение Руфуса в разговор, да ещё и с такой ухмылкой на лице, обычно не предвещало ничего хорошего, особенно если в последние пару минут до этого он молчал, будто что-то обдумывая или замышляя. Однако, сунув руку в карман мешковатой отцовской куртки, он всего лишь вытащил оттуда апельсин. Впрочем, нет; не всего лишь. Немного переспелый и с чуть побитыми боками, он всё равно произвёл впечатление. Аластор, кажется, впервые видевший настоящий апельсин своими глазами, на секунду даже перестал дышать. Но прежде чем снять кожуру, Руфус предупредил, шёпотом, боясь спугнуть волшебство момента:

— Это от матери.

Молчание тут же стало неловким. Волшебство улетучилось. Слово "мама", у любого другого человека звучавшее как доброе заклинание, из уст Руфуса слышалось как приговор. Миссис Скримджер была добра и к своему сыну, и к его друзьям, но подарки, переданные от неё, не пахли радостью. Все прекрасно понимали, как именно достался ей этот апельсин — и от кого.

Когда Руфусу было одиннадцать, его отец, всегда отличавшийся крутым нравом, ударил миротворца. Всё произошло в какой-то драке, которую миротворческий отряд бросили разнимать; почти наверняка удар не был целенаправленным. И всё-таки, это был повод для смертного приговора. Чтобы спасти мужа, мать Руфуса пошла на сделку с миротворцами, променяв на безвременную отсрочку казни свою честь — а вместе с ней любовь мужа и уважение всего дистрикта. Первая красавица Десятого, с тех пор вместо влюблённых взглядов она получала вслед только плевки; спасённый от смерти отец Руфуса выгнал её из дома — и запил, ища утешения в самогоне.

Несмотря на отцовский запрет "даже приближаться к этой шлюхе", Руфус ежегодно брал для матери еду на свои тессеры. Всё, что они могли себе позволить — встречи раз в месяц через стенку, на минуту, втайне ото всех — кроме Аластора и Минервы. Они знали. "Не лгать" было их единственным правилом, о котором они договорились почти сразу — не столько потому что боялись предательства со стороны друг друга, сколько потому что каждый из них троих нуждался в возможности хоть кому-нибудь говорить правду.

Всё-таки разделив апельсин, они съели по две дольки; ещё одну Минерва спрятала в карман платья — для Роберта, младшего из двух её братьев. Аластор и Руфус заставили её взять все четыре — две для Роберта, две для Малкольма. Положив половину в карман, Минерва протянула оставшиеся обратно Руфусу.

— Малкольм не будет.

Руфус опустил глаза. Ощущение нормальности, укутывавшее его на этом дереве, улетучивалось при этом заочном отказе, за который он злился и на Малкольма, и на Минерву — за то что честно напомнила о том, что один из её братьев — тот, что не болен, тот, которого ценят в дистрикте, — наверняка откажется от "шлюшьей подачки".

Средний ребёнок в семье — и при этом старший мужчина (отец Макгонагаллов погиб несколько лет назад, его взял на рога бык, ведомый на убой) — Малкольм в свои пятнадцать старался принимать самостоятельные решения не только за себя, но и за других. С двенадцати лет он брал тессеры на еду на себя и брата, не позволяя Минерве рисковать одной за всю семью; он сам вызвался стричь овец, когда понял, что ветеринарной работы матери и сестры не хватает на лекарства для Роберта. С Малкольмом было легко выживать и тяжело жить; он составлял своё мнение о явлениях и людях за одну секунду — и никогда его не менял. С друзьями своей старшей сестры он мирился постольку, поскольку уважал саму Минерву — а она была для него б́о́льшим авторитетом, чем мать. Но уважать Аластора и Руфуса вовсе не значило уважать приютских оборванцев или женщину, которую весь дистрикт считал падшей, — и уж тем более есть апельсины, подаренные ею.

Прежде чем Минерва успела извиниться, а Руфус огрызнуться, вмешался Аластор:

— Ну и дурак — без обид, Мин. Думаю, он будет не прочь пожертвовать свою порцию сиротам, — сунув дольку в рот, он довольно замурчал. — Передай спасибо маме, Скримджер.

Его нарочито громким чавканьем и капающим с дерева апельсиновым соком обстановка была разряжена. Да уж, пожалуй, главный талант Аластора был вовсе не в резьбе по дереву; ни у кого другого не получалось с такой непринуждённостью в нужный момент перевести внимание на себя, всех успокоить, смягчить напряжение. Аластора любили за это. И за готовность заступиться за младшего. И за его способность достать еду где угодно — воровством, как правило, но не только: он неплохо знал, где именно природа прячет свои дары и какие из них съедобны.

Родители Аластора погибли, когда ему было восемь. Бешенство — не такая уж и редкость для Десятого. Аластор два дня просидел спрятавшись в ванной комнате; на третий миротворцы пришли забрать тела — и отвести напуганного сироту в приют.

Двухэтажное здание с потрескавшимися стенами и хмурыми обитателями должно было стать ему домом, но мало у кого оно ассоциировалось с таким понятием. Благодаря приюту он не умер с голоду — что тоже было весьма сомнительно, поскольку финансирование из муниципального бюджета было весьма скудное. На завтрак, обед и ужин детей кормили пустой похлёбкой и капитолийской пропагандой. Чтобы сводить концы с концами, воспитатели настаивали на том, чтобы старшие брали тессеры на младших; за это некоторые старшие вымещали на младших свою злость на несправедливость системы. Не все; некоторые могли и помочь — так одна из выпускниц приюта научила Аластора, в какие часы и откуда удобнее всего сбегать, чтобы тебя не поймали, а ещё один мальчишка всего на пару лет старше водил на границу дистрикта за земляникой — и подарил свой перочинный нож, которым Аластор потом научился вырезать фигурки из дерева. К тринадцати годам он выучил наизусть признаки перемены настроения каждого из воспитателей, расположение всех тайных и не очень ходов за пределы территории приюта и расписание дежурств миротворцев во всех районах дистрикта — в последнем ему помогла встреча с Руфусом, который однажды спас Аластора от плети — после того как тот стащил буханку хлеба; так они и начали дружить, хотя вообще-то были знакомы давно, потому что ходили в одну школу. По всем законам дистрикта этой дружбы не должно было случиться: приют был забором, отгораживающим Аластора от мира его ровесников. Но для Руфуса таким же забором стали суеверия дистрикта: сын шлюхи миротворцев и беспробудного пьяницы, приговорённого к казни, после школы обескровливающий скот, был по определению обречён на одиночество. Минерва была в "правильном" мире почти своей: ветеринаров в Десятом ценили, тем более что большинство из них, включая Макгонагаллов, при случае охотно лечили людей, пусть это и было нелегально; почти — потому что вместо того, чтобы завести себе "нормальных" друзей, она стала недостающим связующим звеном между Аластором и Руфусом. Их общение не было бескорыстной дружбой изначально; каждый из троих был полезен другому. Минерва лечила их обоих, будь то от простуды или последствий неудачной драки, миротворческой плети, воспитательских розг, отцовских кулаков. Руфус был для них источником информации о миротворцах — и иногда полезных трофеев, со скотобойни или от матери. Аластор делился добычей — травами, ягодами, если повезёт особенно — мелкой дичью. Но всё-таки, дороже всего было то, что в компании друг друга они могли забыть о тяжёлой рутине Десятого, страхе, голоде и смерти. Сорок восемь карточек с именем Аластора, по двадцать с лишним — с именами Минервы и Руфуса ждали их в стеклянных шарах на сцене перед Домом правосудия, пока они сидели на дереве и болтали. Не об Играх — хотя они то и дело норовили вмешаться в разговор.

Апельсиновую кожуру повесили на ветку. Просто так, в шутку; её снесло первым же порывом ветра.

Аластор, спрыгивая с дерева, зацепился за сук и порвал рубашку. Минерва предложила зашить — после Жатвы, потому что солнце уже было высоко и их время подходило к концу. Руфус по привычке сорвал лист, уходя, но не выбросил его, а положил в карман.

От ручья они не бежали, а шли — уже молча, потому что мысли у всех были заняты своими заботами. Аластор думал, как бы незаметно примкнуть к группе приютских, пока воспитатели не начнут их пересчитывать. Руфус — о том, будет ли отец ещё достаточно трезв, чтобы выйти из дома и самостоятельно пойти на площадь. Минерва — о слабом болезненном Роберте, которому предстояло впервые участвовать в Жатве. Никому даже в голову не пришло оглянуться, чтобы в последний раз увидеть место, где им больше не было суждено собраться втроём.

* * *

— Руфус Скримге... джиур!

Капитолийский эскорт явно растерялся, столкнувшись с незнакомой фамилией, впрочем, весь Десятый понял, о ком идёт речь. Понял и обладатель фамилии. Ругая себя за то, что позволил себе впасть в ступор в первую секунду, он шёл к сцене выученно твёрдым шагом, сжимая кулаки под рукавами отцовской куртки. Вся сила воли требовалась ему, чтобы сохранять спокойствие и не выказывать страх, но маска безразличия была ненадёжной; Руфус с ужасом понимал это и молился, чтобы ни с кем не встретиться взглядом, чтобы ничто не нарушило его хрупкой концентрации. Просто дойти до своего места, просто держать лицо, пока камеры снимают...

Но камеры уже снимали не его.

Аластор протиснулся в проход, поднимая руку над головой; впрочем, его было видно и без этого. И без того немаленького роста, в этот момент он казался гигантом. Солнечные лучи играли в его светлых волосах, создавая подобие ореола. Руфус обернулся в его сторону — и ему стало страшнее, чем когда его исковерканная фамилия прозвучала из уст капитолийца; надо было броситься к Аластору, заставить его уйти, отвесить ему затрещину если придётся, но тело не слушалось. Где-то в толпе, избежавшая участи трибута, затаила дыхание Минерва.

— Я пойду вместо него. Я доброволец, — голос Аластора звучал спокойно, будто он вызывался добровольцем, чтобы помыть посуду.

— Не надо, — крикнул Руфус; вместо крика вырвался сдавленный шёпот. Минерва, очнувшаяся быстрее, выбежала в проход — но вместо того, чтобы остановить Аластора, схватила за запястье Руфуса; его рука дрожала, как у отца с похмелья. Толпа засуетилась, загудела. Но миротворцы были тут как тут: оставив в покое одного, они проводили к сцене другого. Эскорт из Капитолия торопливо, будто боялся, что неожиданный доброволец передумает — хотя такого права Аластор уже не имел — зачитал имена ещё раз.

— Трибуты Дистрикта Десять — Вильгельмина Граббли-Дёрг и Аластор Грюм!

"Интересно, это фамилия такая или этот капитолийский придурок не смог её нормально выговорить?" — подумал Грюм, пожимая руку будущей сопернице — коренастой девчонке лет шестнадцати с обрезанными волосами. И ещё о том, что это не имеет значения — как и его смерть на Арене, если так будет суждено. В отличие от Руфуса (и тем более Минервы), никакая семья не будет ждать его дома; даже в комнате прощаний — где у каждого трибута есть час, чтобы в последний раз поговорить с близкими — для него не предусмотрены посещения. Кто-то вообще приходит к приютским? Воспитатели, разве что...

Аластор даже надеялся, что никто к нему не придёт. Наставлений он уже наслушался на жизнь вперёд — тем более если она куда короче, чем он надеялся раньше. Чужие слёзы по себе тоже не хотелось видеть — по правде говоря, он боялся, что вся его решимость куда-то денется, если он их увидит. Да и кому было плакать...

Под конец отведённого часа дверь отворилась. Вошла Минерва. Следом Руфус.

Сняв с шеи деревянный "талисман", Минерва протянула его Аластору, как всего лишь несколько часов назад (а как будто бы в прошлой жизни) протягивал ей его он сам.

— А если я умру или потеряю его на арене?

— А это чтобы не потерял и не умер, — ответила она с вызовом. И лишь слегка смягчившись, добавила:

— Победи, пожалуйста.

Они обнялись — коротко, некрепко, будто все трое сочли это лишним, слишком эмоциональным, слишком... прощальным.

Руфус, молчавший до конца, перед уходом, будто предупреждая, сказал:

— Тебе не стоило этого делать, Грюм.

— Не мог же я оставить женщину, которая кормит меня апельсинами, без единственного сына, — улыбнулся Аластор.

Если это и была шутка, никто не засмеялся.

Их время вышло.