Дочь Принца (джен)

Автобус до Паучьего тупика шел медленно, словно разделяя нежелание посещать этот район. Снейп смотрел в запотевшее окно на проплывавшие пейзажи — унылые промзоны, грязные каналы, ряды одинаковых кирпичных домов, приземистых и угрюмых, втайне злился, что нельзя аппарировать после больницы. Война, потрясшая магическую вселенную, прошла мимо этого места, меж тем по нему протопталось немало тёмных магов.

Паучий тупик встретил его дракой двух пьяниц. Его лачуга, зажатая между заводами, выглядела ещё более обшарпанной, чем он помнил. Кривая дверь, отслоившаяся краска, забитое досками окно на втором этаже и запущенная лужайка перед домом — осеннее солнце подсветило убожество, сделав его, однако почти пасторальным. Он прошептал отпирающее заклинание. Дверь с визгом открылась внутрь, выпустив клуб спертого, пыльного воздуха.

Он замер на пороге. Крошечная темноватая гостиная, производила впечатление не то тюремной камеры. Пыль висела в луче света, пробивавшемся сквозь грязное окно. Полки по стенам были сплошь уставлены книгами, большей частью в старинных коричневых или черных кожаных переплетах — его единственное богатство. Потертый диван, старое кресло и колченогий столик стояли тесной группой в лужице тусклого света. Все выглядело заброшенным, как будто здесь не было никого несколько лет.

А меж тем прошло всего лишь полгода

На Снейпа нахлынули воспоминания. В этом кресле, сидел Питер Петтигрю — «Хвост» — дрожащий, воняющий крысиной мочой, пока Снейп варил для Темного Лорда зелья. Он помнил жалобный писк его голоса, бегающие глазки, сейчас он признавал, что хвост был самым мерзким из всей четверки уродцев. Снейп сжёг кресло первым делом. Вспыхнувший ярким оранжевым пламенем от одного взмаха палочки, оно обратилось в пепел за считанные секунды, оставив лишь горсть серого праха на полу, запах гари и клуб дыма.

Снейп поднялся наверх. Маленькая спальня была почти пуста. Но в углу валялся смятый платок из тонкого шёлка с вышитыми инициалами «N.M.». Нарцисса. Она стояла здесь, в этой самой комнате, её красивое лицо искажено материнским ужасом, а рядом — её сестра, безумная Беллатриса, направлявшая на него палочку. «Ты поклялся… поклялся защитить его!» Нарцисса умоляла. Беллатриса шипела угрозы. А он, стиснув зубы, давал Непреложный Обет, вгоняя себя в ещё более глубокую ловушку. Платок он взял кончиком палочки, словно поднимая ядовитую змею, и швырнул в камин на первом этаже. Шёлк вспыхнул мгновенно, сверкнув синим от вплетённых в него защитных чар.

Очищение напоминало ковыряние скальпелем в гангренозной конечности. Каждый найденный предмет был инфицированным кусочком прошлого. Снейп сжег чёрный пергамент с посланием лакмусовыми чернилами, расплавил серебряный кинжал с рукоятью в виде змеи, распылил флаконы с высохшими каплями крови, взятые для оборотного зелья. Он не испытывал сожаления, глядя на потенциальную ценность артефактов. Их ценой были кровь, страх и потерянные души, страхе и потерянных душах. Он выжигал заразу без колебаний.

В процессе он наткнулся на другие вещи. Потёртый учебник по зельеварению с его же пометками на полях. Записи об экспериментах с составом аконитового зелья. Трактат по невербальной магии в потрёпанном переплёте. Книги не были невинны — многие содержали знания, граничащие с Тёмными искусствами. Но в этих знаниях была холодная, чистая правда, не запятнанная чьими-то глупыми идеалами или жаждой власти. Он аккуратно смахивал с них пыль и расставлял обратно на полки, в строгом, знакомом только ему порядке.

К вечеру комната преобразилась. Она стала ещё пустее, ещё больше похожей на келью. Но воздух, кажется, стал чуть чище. Исчезли материальные следы пожирателей, Малфоев и войны.

Он стоял посреди опустевшей гостиной, прислушиваясь к гулу фабрик за окном. Ирония была горькой: он сжёг вещественные доказательства своего прошлого, но главные шрамы — в памяти, на шее, на душе — остались. Будет ли этого достаточно? Сохранил ли он здоровые ткани? Он не знал. Он сомневался, что в нём вообще осталось что-то здоровое.

Он подошёл к окну, глядя на темнеющий переулок. Где-то там, в Лондоне, кипела новая жизнь, полная хаоса и ложного оптимизма.

Здесь же, в Паучьем тупике, была лишь гарь, чувство вины и пустота. Он зажёг свечи на люстре одним небрежным движением палочки, и комната наполнилась дрожащим жёлтым светом.

На второй день, после того как Снейп убрал пыль и вымел пепел, он перешел к зельям. Его зелья, доведенные до идеального, кристального совершенства. При свете свечи они переливались зловещими оттенками: глубоким багровым «Уидосорос», мерцающим нефритово-зеленым «Нектар раскаяния», черным, поглощающим свет — прекурсор воскрешающего из крестража. Шедевры темного искусства зельеварения, каждый флакон — месяцы расчетов, поисков редчайших ингредиентов, бессонных ночей у котла.

Снейп взял в руки флакон с багровой жидкостью. Он помнил каждый этап его создания, каждую помеху, которую ему удалось преодолеть. Это была симфония распада, застывшая в стекле. Он вытащил пробку и, не дрогнув, вылил содержимое в раковину, давно отключенную от водопровода. Жидкость с шипением прожгла эмаль, оставив дымящееся черное пятно и едкий, сладковато-гнилостный запах. Удовлетворение, холодное и ядовитое, кольнуло его. Столько труда, столько мастерства — и вот, лишь дыра в старой раковине. Он повторил то же с «Нектаром раскаяния». Зеленое пламя на миг вспыхнуло в сливе.

Но когда он взял флакон с черной жижей и, вязкая субстанция, капля за каплей, прожгла не только эмаль, но и чугун, оставив после себя сквозную, оплавленную дыру, ведущую в темноту под полом, идея перестала казаться столь благостной. Вместо того, чтобы очищать дом, он методично уничтожал его, как и все остальное в своей жизни. Оставалась, как обычно, дырка.

Он захлопнул дверь в ванную, словно мог запереть там последствия своих действий. Дом, стал еще более аварийным и зловонным,. Изоляция была полной. Он мог бы затопить это чувство, как делали многие — в огненной воде огневиски. Но мысль о том, чтобы уподобиться Тобиасу Снейпу, своему отцу, чей образ был навсегда связан с запахом дешевого виски и немым, тупым насилием, вызывала у него физическое отвращение. Нет, не этот путь.

Существовали, конечно, и более изощренные способы свести счеты с жизнью. С его подорванным здоровьем, отравленной кровью и полным отсутствием инстинкта самосохранения дело было нехитрое. Парочка неверно смешанных ингредиентов, один неосторожный вдох над особенно летучим составом… Но тут в памяти, всплывало лицо Лили. То самое выражение ледяного, непреодолимого презрения, которое он видел последний раз у озера. «Мне отвратительно.» Она бы не просто не одобрила. Она бы и в посмертии ещё раз отвернулась. И даже мертвая, даже будучи лишь воспоминанием, она сохраняла над ним эту власть.

Так время, тягучее и бесцельное, растянулось до декабря. Изоляция от магического мира, сначала желанная, стала давить. Он ловил себя на том, что листает «Ежедневный пророк», чтобы быть в курсе новостей. Хаос с дементорами, набеги оборотней, политические склоки в Министерстве, что угодно, лишь бы не сидеть в тишине. Как-никак он уже пару десятков лет только и делал что собирал, систематизировал и выдавал информацию. Информацию, которая должна была сделать тупиц умниками, а умника тупицей. Какая ирония.

К тому же, его сбережения таяли. Нужны были деньги.

Взгляд упал на полки с зельями. Не все они были откровенно темными. Были и полезные, хоть и сложные: «Исцеляющий бальзам для ран, нанесенных магическими существами», «Многокомпонентный антидот от обычных ядов», «Укрепляющий эликсир для волшебных палочек со сломанным сердечником». Безобидные, с точки зрения закона и ценные.

С тяжелым вздохом, он отобрал несколько флаконов, упаковал их в потертый кожаный саквояж и, накинув плащ, отправился в Лондон. Магический квартал Косой аллеи был в своём репертуаре: следы битвы еще виднелись — закопченные стены, заново отстроенные фасады, но их уже активно теснила аляповатая и агрессивная праздничная мишура. Мерцающие гирлянды, летающие золотые шары, толпы волшебников и волшебниц, смеющихся, суетящихся с покупками, создавали гул, от которого закладывало уши. Снейп, прижимая саквояж к боку, пробирался сквозь эту толпу, излучая такое леденящее отвращение, что люди инстинктивно расступались.

В «Дырявом котле» было не лучше. Заведение гудело, было украшено ветвями омелы, под которой парочки с глупыми улыбками целовались. Том, хозяин, выглядел уставшим, но довоьным — выручка явно обещала быть приличной.

— Снейп! Рад видеть, — пробормотал он, бросая быстрый взгляд на его шею, где из-под высокого воротника виднелся край шрама.

— Не взаимно, — отрезал Снейп. — У меня есть товар и мне нужны деньги.

Он выложил флаконы на стойку. Том, опытный бармен и негласный торговец с рук, оценивающе покрутил один в руках, посмотрел на свет.

— Качество… безупречное, как всегда. Возьму всё, пристраивать есть куда. Ты кстати в мелком опте заинтересован?

Он отсчитал несколько галеонов и сиклей. Сумма была смехотворной по сравнению с тем, что он потратил в Мунго, но хоть что-то. Пока Том пересчитывал монеты, он пробормотал, глядя на полку с бутылками:

— Восстанавливаемся, да? Министерство новых дементоров ловить наняло, Шеклболт держит удар. Школа к январю почти готова. Живем.

— С чем вас и поздравляю, — язвительно произнес Снейп, забирая деньги и чувствуя, как раздражение поднимается в нем, как желчь. Весь этот фальшивый оптимизм, это трусливое стремление поскорее забыть и надеть праздничный колпак…

Он не мог дышать этим воздухом.

Он вырвался из толпы Косой аллеи, и, аппарировал. Он ненавидел Рождество и связанную с ним надежду, политую розовым сахарным сиропом вперемешку со слюнями купидонов. За что спасибо Лорду, он никогда не праздновал ни Рождество, ни собственный день рождения, из соображений конспирации, но всё же.

Поздний декабрьский вечер в Паучьем тупике был тих, сыр и беспросветно темн. Единственный свет — жёлтый отсвет уличного фонаря у входа в переулок. Снейп, глухо ступая по мерзлой земле, уже предвкушал ледяную сырость своей конуры, когда его взгляд упал на порог.

Там, прямо у его кривой двери, лежала симпатичная плетеная корзина. Очень типичная корзина. И она шевелилась — не сама корзина, а то, что в ней. Так же оттуда исходил тонкий прерывистый и жалкий…

Детский плач.

Снейп замер, как вкопанный. Ледяная волна, не имеющая ничего общего с декабрьским холодом, прокатилась по его спине. Все его раздражение, усталость, злость мгновенно испарились, сменившись немой, животной тревогой. Одно он понимал точно:

«Это не сулит Северусу Тобиасу Снейпу абсолютно ничего хорошего».

Он медленно, как в кошмаре, сделал шаг к корзине. Плач стал чуть громче.