Дочь Принца (джен)

Боль он почувствовал раньше, чем вернулось сознание. Горячая, пульсирующая волна, исходящая от шеи. Снейп открыл глаза — небо было белым и безликим, как потолок палаты... Хотя нет, это и был потолок палаты.

Он был жив.

Это осознание пришло без облегчения, без радости. Лишь тяжелый, утомительный гнет, словно на грудь ему положили могильную плиту — ребра к слову действительно ныли, будто по ним проехался каток. Он попытался двинуться — тело не слушалось, скованное чарами и перевязками. Глубокий, хриплый вдох обжег легкие.

«Яд, — отрешенно констатировал он про себя. — Яд Нагайны. Прекрасный финал. Почему он не сработал?»

— Ах, вы с нами, профессор! — Голос прозвучал фальшиво-бодро. К его койке подошла молодая целительница с нагрудным знаком Отделения смертельных укусов. — Не шевелитесь, пожалуйста. Противоядие работает, но нейтрализация токсинов змеи Темного Лорда — процесс небыстрый. Вы очень сильны, чтобы выдержать такое, и надо отдать должное тому парнишке...

«Сильны. Какая чушь», — подумал Снейп, чувствуя, как его веки вновь отяжелевают. Он не желал слушать продолжение его истории спасения. Он был жив по чьей-то глупой случайности, по чьей-то нелепой воле и точно не по своей.

Последнее, что он помнил — холодный пол хижины, липкую теплоту крови на шее, зеленые глаза Поттера, в которых вина смешалась с отвращением и долгом. Флаконы с воспоминаниями— он отдал мальчишке все, что должен был отдать. Его служба была окончена. Его жизнь — тоже. И вот она почему-то продолжалась.

Следующие дни слились в одно мучительное полусознательное существование. Боль сменялась дремотой, дремоту прерывали целители, вливающие в него зелья, от которых во рту надолго оставался вкус пепла и полыни. Иногда он слышал обрывки разговоров за занавеской:

«Снейп, да, тот самый», «говорят, Поттер все рассказал», «двойным агентом все эти годы…»

Каждое слово было как удар бича. Он не хотел их славы, их признания и ненавидел их восхищение. Это была та самая дешевая популярность, которую он презирал в Джеймсе Поттере. А теперь она обрушилась на него, посмертная и нежеланная.

Однажды, когда ясность мысли вернулась к нему чуть больше обычного, он увидел на тумбочке сложенную газету. Заголовок «Ежедневного пророка» кричал жирными буквами: «Северус Снейп: Непризнанный герой войны. Эксклюзивное интервью Гарри Поттера».

Он сгреб газету ослабевшей рукой. Конечно, Поттер, мальчик-который-выжил, должен был завершить свой героический эпос, облагородив грязную реальность. Прочитав несколько строк, Снейп швырнул газету через всю палату. Она мягко шлепнулась о пол, недалеко от койки, сил было мало, и чувство ярости осталос. Его жизнь, его мотивы, его потеря — все было упаковано в аккуратные, удобные для потребления параграфы. Его предали гласности.

— Профессор, вам нельзя волноваться, — снова появилась целительница, поднимая газету. — Это же хорошие новости! Теперь все знают правду.

— Уберите, — проскрежетал он.

Целительница покраснела и ретировалась. Но на следующий день пришли другие — с пергаментами и фотоаппаратами.

— Профессор Снейп, всего пару вопросов от «Пророка»! Правда ли, что вы все эти годы защищали Гарри Поттера?

— Каково это — обманывать Сам-Знаете-Кого? Что вы чувствуете сейчас, будучи героем?

Они лезли за занавеску, их навязчивые лица, их дурацкие улыбки. Снейп лежал, не двигаясь, глядя на них холодным, немигающим взглядом, от которого у самых наглых пропадал энтузиазм.

— Вон, — произносил он одно слово, насыщая его такой концентрированной ненавистью, что даже закаленные репортеры отступали. Но они возвращались. И он лежал и думал о том, как жаль, что яд Нагайны не передался ему по наследству от укуса. Он бы с удовольствием покусал бы их всех.

Единственным спасением были окна. Он мог повернуть голову и смотреть на серое лондонское небо. Он думал оразрушенном Хогвартсе. Его крепость, его единственный дом. Библиотека, которую он пополнял годами, подвал, где в тишине и прохладе можно было варить зелья, зал, где он два десятка лет наблюдал за сменяющими друг поколениями болванов. — все это было изуродовано, залито кровью, завалено обломками. И кто будет восстанавливать? Победители. Те, кто верит в силу дружбы и важность магловских исследований. Те, для кого Альбус Дамблдор был добрым дедушкой. Они построят новый, яркий, прощенческий мир. Мир, в котором ему не было места.

Теперь у него не было цели. Была лишь жизнь, навязанная ему вопреки всем планам. Он открыл глаза, уставившись в белый потолок Мунго.

«Так чего же ты хочешь?» — спросил он себя с привычной беспощадностью. Снейп не мог ответить. Целители, судя по тому, как они называли его, вчерашние студенты, выводили яд змеи из его организма, но его собственный оставался при нем. Горечь, злость и отсутствие принадлежности к чему либо, вот награда, достойная двойного шпиона.

За окном снова рассветало солнце в мире, который его поджидал за стенами палаты.

* * *

Выписка из Мунго была таким же медленным и унизительным процессом, как и лечение. Каждое утро целитель проверял остаточный уровень токсинов в крови, ворча под нос. Снейп каждый раз сжимал зубы, чтобы не зашипеть.

Внешний мир просачивался в стерильную тишину палаты через те же газеты, что он теперь презирал пуще горькой редьки. Заголовки менялись, отражая судорожные попытки общества прийти в себя.

«Восстановление Хогвартса: Фонд помощи жертвам войны собирает пожертвования» — под фотографией сияющих выпускников Гриффиндора.

«Новая угроза: стаи оборотней атакуют отдаленные поселения. Министерство ищет решение».

«Дементоры отказываются от охраны Азкабана. Кингсли Шеклболт объявляет чрезвычайное положение».

Снейп читал это с циничной усмешкой. Победители разгромили Тёмного Лорда, но оказались не готовы к вакууму, который он оставил после себя. Порядок, даже жестокий и ужасный, рухнул, и на его месте прорастал хаос, пахнущий кровью, страхом и вседозволенностью.

Однажды статью принесла молчаливая санитарка, бросив взгляд, полный теперь не любопытства, а чего-то более сложного — страха, смешанного с брезгливостью.

«Малфой получает снисхождение: в обмен на сотрудничество со следствием семья избегает Азкабана».

Люциус. Конечно. Змея всегда найдет щель, чтобы ускользнуть. Снейп представил его, с холодным блеском в глазах дающего показания, сдавая своих бывших соратников с изяществом заправского аукциониста. Он продавал их свободу в обмен на свою, своей семьи, имущество. В этом была какая-то гнусная поэзия. Мир, который строили Поттер и ему подобные, начинался с грязи и предательства.

Подходящий фундамент.

Шум за стенами больницы тоже менялся. Раньше слышны были в основном голоса целителей и плач пациентов с повреждениями от темных артефактов. Теперь доносились крики совсем иного рода — яростные споры, проклятия, рыдания, полные не боли, а отчаяния. Привозили новых: детей с пустыми глазами, чьи родители погибли от оборотней; женщин и мужчин, атакованных на пустынных дорогах взбесившимися дементорами, почувствовавшими слабость закона. Магический Лондон захлебывался последствиями своей «победы».

И на этом фоне явилась Минерва Макгонагалл .

— Северус, — устала сказала она, и в ее голосе не было прежней неприязни. Ещё бы, с такими лаврами, что навесил на него безмозглый очкарик. Впрочем ничто не мешало ему, Снейпу, по-прежнему ненавидеть эту даму, попустительствующую своему факультету.

— Директор, — кивнул он, не приглашая сесть.

Она села, все равно. Осмотрела его изучающе — бледное лицо, повязку на шее, мертвенную вялость позы.

— Ты выглядишь живее, чем я ожидала, учитывая обстоятельства.

— Разочарованы? — язвительно спросил он.

— Озадачена и озабочена. Школа открывается после ремонта в январе. Мне нужен завуч и профессор зельеварения.

— Вы просто исчерпали список мазохистов, готовых занять этот пост? — Он уставился на нее, не веря своим ушам. После стольких лет? После трупов в Большом зале, после того, как он сам чуть не умер в ее глазах в Хогвартсе. Она предлагала ему вернуться к котлам и надзирательству над толпой несносных отпрысков?

— Школе нужна стабильность. Нужна связь с прошлым, пусть и сложным. Ты блестящий преподаватель… — Ее губы сжались в тонкую ниточку.

— Я — инвалид войны, которого вы до последней секунды считали убийцей Дамблдора, — перебил он резко. — Вы хотите, чтобы я пугал первокурсников? Или чтобы их родители писали вам гневные письма, требуя уволить бывшего Пожирателя Смерти,?

— Люди должны научиться прощать, — сказала она, но в ее глазах не было убежденности.

— Я не хочу, чтобы меня прощали, — прошипел он. — И не собираюсь прощать их глупость. Мой ответ — «нет». Безоговорочно. Теперь, если вы закончили этот фарс, у меня есть дела поважнее. Например, смотреть в окно.

Он видел, как ее гордость уязвлена. Она рассчитывала на примирение? Он выставил ее сухой, скучной дуэньей, которая не понимает, о чем говорит.

Ты делаешь ошибку, Северус. — Она встала, выпрямившись.

— Это моя специальность, не провожаю.

Она ушла, и с ее уходом исчез последний призрак того, что могло бы стать жизнью. Теперь его будущее было окончательно чистым листом. Чистым, как саван.

В день выписки к нему зашел не целитель, а щеголеватый клерк из Министерства, пахнущий дешевым одеколоном и самодовольством.

— Профессор Снейп! Поздравляю с выздоровлением и собственно, вот! — Он протянул лакированную шкатулку. В ней на бархате лежал тяжелый золотой орден Мерлина Первой степени. Он блестел тускло, как безделушка из сувенирной лавки.

Снейп взял его двумя пальцами, словно подбирая с земли что-то неприятное.

— Заочно? — уточнил он.

— Ну, вы же были не в состоянии присутствовать на церемонии, — замялся клерк. — Но все формальности соблюдены! Вы — герой. Пользуйтесь уважением.

Он положил орден обратно в шкатулку и щелкнул крышкой.

— Выпейте его с чаем.

Клерк смутился, и ретировался, пристроив шкатулку на тумбочку и бормоча что-то о неблагодарности. Снейп посмотрел ему вслед. Теперь они могли забыть о нем. Они выполнили свой долг: осыпали героя прахом славы. Теперь этот герой мог спокойно сгнить где-нибудь на окраине.

Последним актом этого цирка стал счет. Его вручила главная целительница, стараясь не смотреть ему в глаза. Сумма была астрономической. Противоядие от яда Нагайны, редкие ингредиенты, круглосуточный уход в отдельной палате… Он пробежался глазами по колонке цифр. На это ушла бы львиная доля его сбережений, копившихся годами скромной профессорской зарплаты (и нескольких темных, но прибыльных сделок в прошлом).

Он молча подписал квитанцию о переводе средств со своего грингоцкого счета. Деньги. Еще одна нить, связывающая его со старым миром, перерезана.

Дверь Мунго захлопнулась за его спиной пятого ноября 1998 года. Лондонский воздух был влажным, дул пронизывающий ветер, стоял запах дыма, мокрого асфальта да лимонного средства для мытья полов — его использовали в Мунго.

Куда идти? К себе в дом на Тисовой улице в Паучьем тупике? Там он гнездился во время недолгого возвращения Темного лорда. В Хогвартс? Ну уж нет. В гостиницу? Он засунул руки в карманы, нащупав там несколько случайных монет. Пожалуй, не сегодня. Ни планов, ни целей, лишь долг, уже оплаченный, и шрам на шее, который будет ныть при каждой смене погоды до конца его дней.

Он сделал шаг вперед, затем еще один, растворившись в серой, безымянной толпе магловского Лондона.

Автобус до Паучьего тупика шел медленно, словно разделяя нежелание посещать этот район. Снейп смотрел в запотевшее окно на проплывавшие пейзажи — унылые промзоны, грязные каналы, ряды одинаковых кирпичных домов, приземистых и угрюмых, втайне злился, что нельзя аппарировать после больницы. Война, потрясшая магическую вселенную, прошла мимо этого места, меж тем по нему протопталось немало тёмных магов.

Паучий тупик встретил его дракой двух пьяниц. Его лачуга, зажатая между заводами, выглядела ещё более обшарпанной, чем он помнил. Кривая дверь, отслоившаяся краска, забитое досками окно на втором этаже и запущенная лужайка перед домом — осеннее солнце подсветило убожество, сделав его, однако почти пасторальным. Он прошептал отпирающее заклинание. Дверь с визгом открылась внутрь, выпустив клуб спертого, пыльного воздуха.

Он замер на пороге. Крошечная темноватая гостиная, производила впечатление не то тюремной камеры. Пыль висела в луче света, пробивавшемся сквозь грязное окно. Полки по стенам были сплошь уставлены книгами, большей частью в старинных коричневых или черных кожаных переплетах — его единственное богатство. Потертый диван, старое кресло и колченогий столик стояли тесной группой в лужице тусклого света. Все выглядело заброшенным, как будто здесь не было никого несколько лет.

А меж тем прошло всего лишь полгода

На Снейпа нахлынули воспоминания. В этом кресле, сидел Питер Петтигрю — «Хвост» — дрожащий, воняющий крысиной мочой, пока Снейп варил для Темного Лорда зелья. Он помнил жалобный писк его голоса, бегающие глазки, сейчас он признавал, что хвост был самым мерзким из всей четверки уродцев. Снейп сжёг кресло первым делом. Вспыхнувший ярким оранжевым пламенем от одного взмаха палочки, оно обратилось в пепел за считанные секунды, оставив лишь горсть серого праха на полу, запах гари и клуб дыма.

Снейп поднялся наверх. Маленькая спальня была почти пуста. Но в углу валялся смятый платок из тонкого шёлка с вышитыми инициалами «N.M.». Нарцисса. Она стояла здесь, в этой самой комнате, её красивое лицо искажено материнским ужасом, а рядом — её сестра, безумная Беллатриса, направлявшая на него палочку. «Ты поклялся… поклялся защитить его!» Нарцисса умоляла. Беллатриса шипела угрозы. А он, стиснув зубы, давал Непреложный Обет, вгоняя себя в ещё более глубокую ловушку. Платок он взял кончиком палочки, словно поднимая ядовитую змею, и швырнул в камин на первом этаже. Шёлк вспыхнул мгновенно, сверкнув синим от вплетённых в него защитных чар.

Очищение напоминало ковыряние скальпелем в гангренозной конечности. Каждый найденный предмет был инфицированным кусочком прошлого. Снейп сжег чёрный пергамент с посланием лакмусовыми чернилами, расплавил серебряный кинжал с рукоятью в виде змеи, распылил флаконы с высохшими каплями крови, взятые для оборотного зелья. Он не испытывал сожаления, глядя на потенциальную ценность артефактов. Их ценой были кровь, страх и потерянные души, страхе и потерянных душах. Он выжигал заразу без колебаний.

В процессе он наткнулся на другие вещи. Потёртый учебник по зельеварению с его же пометками на полях. Записи об экспериментах с составом аконитового зелья. Трактат по невербальной магии в потрёпанном переплёте. Книги не были невинны — многие содержали знания, граничащие с Тёмными искусствами. Но в этих знаниях была холодная, чистая правда, не запятнанная чьими-то глупыми идеалами или жаждой власти. Он аккуратно смахивал с них пыль и расставлял обратно на полки, в строгом, знакомом только ему порядке.

К вечеру комната преобразилась. Она стала ещё пустее, ещё больше похожей на келью. Но воздух, кажется, стал чуть чище. Исчезли материальные следы пожирателей, Малфоев и войны.

Он стоял посреди опустевшей гостиной, прислушиваясь к гулу фабрик за окном. Ирония была горькой: он сжёг вещественные доказательства своего прошлого, но главные шрамы — в памяти, на шее, на душе — остались. Будет ли этого достаточно? Сохранил ли он здоровые ткани? Он не знал. Он сомневался, что в нём вообще осталось что-то здоровое.

Он подошёл к окну, глядя на темнеющий переулок. Где-то там, в Лондоне, кипела новая жизнь, полная хаоса и ложного оптимизма.

Здесь же, в Паучьем тупике, была лишь гарь, чувство вины и пустота. Он зажёг свечи на люстре одним небрежным движением палочки, и комната наполнилась дрожащим жёлтым светом.

На второй день, после того как Снейп убрал пыль и вымел пепел, он перешел к зельям. Его зелья, доведенные до идеального, кристального совершенства. При свете свечи они переливались зловещими оттенками: глубоким багровым «Уидосорос», мерцающим нефритово-зеленым «Нектар раскаяния», черным, поглощающим свет — прекурсор воскрешающего из крестража. Шедевры темного искусства зельеварения, каждый флакон — месяцы расчетов, поисков редчайших ингредиентов, бессонных ночей у котла.

Снейп взял в руки флакон с багровой жидкостью. Он помнил каждый этап его создания, каждую помеху, которую ему удалось преодолеть. Это была симфония распада, застывшая в стекле. Он вытащил пробку и, не дрогнув, вылил содержимое в раковину, давно отключенную от водопровода. Жидкость с шипением прожгла эмаль, оставив дымящееся черное пятно и едкий, сладковато-гнилостный запах. Удовлетворение, холодное и ядовитое, кольнуло его. Столько труда, столько мастерства — и вот, лишь дыра в старой раковине. Он повторил то же с «Нектаром раскаяния». Зеленое пламя на миг вспыхнуло в сливе.

Но когда он взял флакон с черной жижей и, вязкая субстанция, капля за каплей, прожгла не только эмаль, но и чугун, оставив после себя сквозную, оплавленную дыру, ведущую в темноту под полом, идея перестала казаться столь благостной. Вместо того, чтобы очищать дом, он методично уничтожал его, как и все остальное в своей жизни. Оставалась, как обычно, дырка.

Он захлопнул дверь в ванную, словно мог запереть там последствия своих действий. Дом, стал еще более аварийным и зловонным,. Изоляция была полной. Он мог бы затопить это чувство, как делали многие — в огненной воде огневиски. Но мысль о том, чтобы уподобиться Тобиасу Снейпу, своему отцу, чей образ был навсегда связан с запахом дешевого виски и немым, тупым насилием, вызывала у него физическое отвращение. Нет, не этот путь.

Существовали, конечно, и более изощренные способы свести счеты с жизнью. С его подорванным здоровьем, отравленной кровью и полным отсутствием инстинкта самосохранения дело было нехитрое. Парочка неверно смешанных ингредиентов, один неосторожный вдох над особенно летучим составом… Но тут в памяти, всплывало лицо Лили. То самое выражение ледяного, непреодолимого презрения, которое он видел последний раз у озера. «Мне отвратительно.» Она бы не просто не одобрила. Она бы и в посмертии ещё раз отвернулась. И даже мертвая, даже будучи лишь воспоминанием, она сохраняла над ним эту власть.

Так время, тягучее и бесцельное, растянулось до декабря. Изоляция от магического мира, сначала желанная, стала давить. Он ловил себя на том, что листает «Ежедневный пророк», чтобы быть в курсе новостей. Хаос с дементорами, набеги оборотней, политические склоки в Министерстве, что угодно, лишь бы не сидеть в тишине. Как-никак он уже пару десятков лет только и делал что собирал, систематизировал и выдавал информацию. Информацию, которая должна была сделать тупиц умниками, а умника тупицей. Какая ирония.

К тому же, его сбережения таяли. Нужны были деньги.

Взгляд упал на полки с зельями. Не все они были откровенно темными. Были и полезные, хоть и сложные: «Исцеляющий бальзам для ран, нанесенных магическими существами», «Многокомпонентный антидот от обычных ядов», «Укрепляющий эликсир для волшебных палочек со сломанным сердечником». Безобидные, с точки зрения закона и ценные.

С тяжелым вздохом, он отобрал несколько флаконов, упаковал их в потертый кожаный саквояж и, накинув плащ, отправился в Лондон. Магический квартал Косой аллеи был в своём репертуаре: следы битвы еще виднелись — закопченные стены, заново отстроенные фасады, но их уже активно теснила аляповатая и агрессивная праздничная мишура. Мерцающие гирлянды, летающие золотые шары, толпы волшебников и волшебниц, смеющихся, суетящихся с покупками, создавали гул, от которого закладывало уши. Снейп, прижимая саквояж к боку, пробирался сквозь эту толпу, излучая такое леденящее отвращение, что люди инстинктивно расступались.

В «Дырявом котле» было не лучше. Заведение гудело, было украшено ветвями омелы, под которой парочки с глупыми улыбками целовались. Том, хозяин, выглядел уставшим, но довоьным — выручка явно обещала быть приличной.

— Снейп! Рад видеть, — пробормотал он, бросая быстрый взгляд на его шею, где из-под высокого воротника виднелся край шрама.

— Не взаимно, — отрезал Снейп. — У меня есть товар и мне нужны деньги.

Он выложил флаконы на стойку. Том, опытный бармен и негласный торговец с рук, оценивающе покрутил один в руках, посмотрел на свет.

— Качество… безупречное, как всегда. Возьму всё, пристраивать есть куда. Ты кстати в мелком опте заинтересован?

Он отсчитал несколько галеонов и сиклей. Сумма была смехотворной по сравнению с тем, что он потратил в Мунго, но хоть что-то. Пока Том пересчитывал монеты, он пробормотал, глядя на полку с бутылками:

— Восстанавливаемся, да? Министерство новых дементоров ловить наняло, Шеклболт держит удар. Школа к январю почти готова. Живем.

— С чем вас и поздравляю, — язвительно произнес Снейп, забирая деньги и чувствуя, как раздражение поднимается в нем, как желчь. Весь этот фальшивый оптимизм, это трусливое стремление поскорее забыть и надеть праздничный колпак…

Он не мог дышать этим воздухом.

Он вырвался из толпы Косой аллеи, и, аппарировал. Он ненавидел Рождество и связанную с ним надежду, политую розовым сахарным сиропом вперемешку со слюнями купидонов. За что спасибо Лорду, он никогда не праздновал ни Рождество, ни собственный день рождения, из соображений конспирации, но всё же.

Поздний декабрьский вечер в Паучьем тупике был тих, сыр и беспросветно темн. Единственный свет — жёлтый отсвет уличного фонаря у входа в переулок. Снейп, глухо ступая по мерзлой земле, уже предвкушал ледяную сырость своей конуры, когда его взгляд упал на порог.

Там, прямо у его кривой двери, лежала симпатичная плетеная корзина. Очень типичная корзина. И она шевелилась — не сама корзина, а то, что в ней. Так же оттуда исходил тонкий прерывистый и жалкий…

Детский плач.

Снейп замер, как вкопанный. Ледяная волна, не имеющая ничего общего с декабрьским холодом, прокатилась по его спине. Все его раздражение, усталость, злость мгновенно испарились, сменившись немой, животной тревогой. Одно он понимал точно:

«Это не сулит Северусу Тобиасу Снейпу абсолютно ничего хорошего».

Он медленно, как в кошмаре, сделал шаг к корзине. Плач стал чуть громче.