The Elder Scrolls: Нерождённая (гет)

Одной из ясных ночей недавно вступившей в силу осени, когда безоблачное небо уже засыпали звёзды, а Имперский город, гремевший обыденной суетой, частично погрузился в сон и затих, над горизонтом незаметно поднялись луны-близнецы Тамриэля — Массер и Секунда. В ту ночь почти никто не обратил внимания на их непривычно яркое сияние. А оно было ярким, необычайно ярким, и тому имелась одна весомая причина, об истинной природе которой, тем не менее, не смог бы догадаться даже самый пытливый ум.

Если бы не лишённый смекалки смертный имел возможность взглянуть на дремавший в сладкой истоме город с высоты птичьего полёта, он всего лишь отметил бы, что широкие его улицы и проспекты, как и узенькие переулки, полностью обнажились от теней. Это, несомненно, являлось редкостью, но едва ли наводило на мысль о чём-то необычном или потустороннем. Любой бы без особого труда понял, что заслуга исчезновения ночного покрова принадлежала не городским фонарям, которые бесконечной вереницей гирлянд опутывали каменные лабиринты, а пристальным взорам Массера и Секунды, чьи холодные лучи топили улицы в ослепительном блеске.

Однако лишь единицы за этим светом сумели бы разглядеть след истинной силы, которая не просто срывала покров тени с самых укромных уголков, а целенаправленно заглядывала в каждую подворотню, в каждый закуток, метр за метром пытливо обыскивая имперскую столицу. Только тогда у этих немногих непременно возникло бы ощущение, что перед ликом ночных светил — или тем, кто за ними стоял, — покорно открывается каждый, даже самый незначительный секрет.

Но правда была иной: даже лишённый ночной маски город не спешил покориться. Он упрямо продолжал прятать за своими стенами ещё множество старых и роковых тайн, не желая выносить их на свет. И вот-вот в его сердце готовилась появиться ещё одна — совсем новая, но оттого ничуть не менее судьбоносная. Впрочем, как и многие другие, она незаметно уйдёт в историю, не получив огласки.

В этом они убедили себя — те, кто мечтал скрыть… забыть… стереть неудобную правду. Но они ошиблись. Ибо нельзя было спрятать истину от внимания той, кто повелевала лунами в ту самую ночь, когда впервые в жизни рухнули мечты и надежды одной юной эльфийки, за мгновение потерявшей всё, что она когда-либо любила.

Витражные створки высокой арочной двери на балкон распахнулись внезапно, впустив свежий властный порыв ветра. Воздух с хлопком ворвался в просторные покои и тут же замер — окаменел. Он не прервал своего движения — нет, но остановился во времени, как и всё вокруг, всё — кроме неё…

В переливающихся потоках лунного света, словно сотканная из изящества и самой грации, возникла дева в лёгком струящемся платье. Глубокое небо за её спиной, какое бывает лишь в самую ясную ночь, покорно вторило васильковому цвету её одеяний.

Облик её был пронизан божественной чистотой и прохладой: нежно-голубая кожа светилась изнутри, создавая призрачный ореол. Длинные пряди волос, ослепительно-белые, точно мерцающее серебро, не спадали на плечи, а медленно и плавно струились в воздухе за её спиной. Повинуясь незримому течению силы, они оставались на весу, словно в толще воды. Глаза, лишённые зрачков, сияли пронзительным белым, подобно блеску далёких звёзд. В них отражалось негодование и даже ярость, но в то же время они полнились неземным спокойствием, воспитанным мудростью веков.

Она сделала шаг до того, как тело её обрело законченную форму. Поступь её оказалась бесшумной. Каждое её движение воплощало уверенность и неземное великолепие. Тонкий шлейф из звёздной пыли и холодной дымки с едва слышным, кристально чистым шелестящим звоном тянулся за ней, незаметно завершая формирование её стройного тела. Она не шла, она скользила по воздуху, точно видение — чарующий образ из ожившего сна, несущий в себе отстранённое величие, неоспоримую власть и едва уловимое, но леденящее душу чувство опасности.

В глубине покоев на резном, королевском ложе под белоснежной простыней лежала девушка, чья пепельная кожа в неподвижном свете свечей придавала ей вид неживого, каменного изваяния. Лишь её огненно-рыжие волосы, разметавшись по подушке, как будто продолжали кричать о том, что она жива и полна сил, надежды, протеста.

Склонившись над ней, в безвременье застыл высокий эльф в богатых, но помятых одеждах. Его пальцы сжимали пустой стеклянный флакон, едва отнятый от пухлых алых губ со следами тёмного снадобья.

Справа, у изножья кровати, стояла фигура мужчины в ослепительно белой ночной рубахе. Кулаки его были крепко сжаты, плечи подняты, локти подобраны — то была печать томительного ожидания, оставившая на его позе налёт отчаяния и сомнений.

Ночная гостья, невидимая и неслышимая для застывших, почти уже прошла мимо последнего, но вдруг остановилась. Время её было ограничено; даже для неё подобные заклятия, меняющие реальный ход вещей, требовали неимоверной концентрации и затраты сил. И всё же, подумав мгновение, она позволила себе поддаться мимолетному порыву.

Брезгливо наморщив нос, она осмотрела безупречную, слишком белую, слишком чистую, слишком выглаженную ткань его ночной рубахи, его картинно сжатые кулаки, затем плечи и, наконец, скользнув по его лицу, заглянула в бездонные голубые глаза. Её взор, полный древнего негодования, сверкнул немым упрёком, словно осуждая его за совершённый поступок. Сам воздух вокруг него сгустился и задрожал, налившись невыносимой тяжестью её презрения; пальцы её невольно сложились в кулаки, но она лишь неслышно фыркнула. Судорога раздражения едва заметно прокатилась по её лицу и оставила после себя прежнее спокойствие. Она отвернулась от него и проскользнула к изголовью кровати.

Прежде чем опуститься на колени возле несчастной, она заглянула в лицо эльфа, склонившегося над ложем. В глубине его глаз, за ширмой застывшего безразличия, трепетал отблеск невольной вины и бессильного смирения. Ироничная усмешка, полная горького осуждения и одновременного сочувствия, тронула губы ночной гостьи. Взгляд её, наконец, скользнул ниже, и в этот самый момент ей почудилось, что её собственное сердце замерло, испытав чувства, обычно чуждые существам её порядка.

Свет крошечной жизни, еще такой слабый, такой беспомощный и уязвимый, нежно дремал в уютной темноте материнского лона. Согреваясь в лучах её любви, нежась в тепле её тела, разве он способен был кому-то угрожать или навредить? Один неосторожный выдох, взмах крыла даже крошечной бабочки мог разом погасить этот «огонёк». Он требовал заботы и ухода, любви и тепла, но черное снадобье на губах и в крови его спящей матери готовило ему лишь забвение и тьму. Мышцы на лице ночной гостьи дрогнули, как если бы она очнулась от легкой дрёмы. И она вновь вспомнила, что время её в мире смертных было ограничено.

Уверенным невесомым движением она сложила ладони над животом спящей, а когда развела их в стороны, комната озарилась мягким и ровным светом. Над ложем в мерном танце, рассыпая вокруг калейдоскоп белоснежных лучей, закружились два символа, сотканные из первозданной энергии, — восьмиконечная звезда и полумесяц.

Мгновение спустя распростёртые длани ночной гостьи, напитавшись силой созидания, окутались туманным сиянием, и Азура — Королева Ночного Неба — опустила их, направив свой свет на лоно юной эльфийки.

Едва её пальцы коснулись тонкой простыни, новый пучок световых лучей ударил в потолок. Они переливались и пульсировали, исчезали и появлялись, издавая мягкий убаюкивающий перезвон, словно то была мелодия дыхания самой жизни. Свет струился прямо из живота спящей девушки, окутывая место касания. Руки Азуры, сложенные пригоршней, погрузились внутрь уже по самые запястья, и вот плавно подались вверх…

«Огонёк»... Это был он — маленький, размером всего в несколько сантиметров. Он парил над её открытыми ладонями в мерцающей защитной сфере — крошечная, точно игрушечная фигурка, уже успевшая обрести черты: маленькие ручки, нежные пальчики, крохотные ноготки, едва заметные на кончиках. Его малюсенькое личико ещё не было до конца сформировано. Крохотные веки плотно сомкнуты — он мирно спал, ни о чем не подозревая, укрытый в своём светящемся коконе, ещё не готовый к пробуждению. Он был чист и прекрасен, как едва распустившийся бутон, дышащий тишиной и спокойствием.

Азура вновь вспомнила о времени и разомкнула ладони. Освободив правую, она отвела её в сторону, а затем сложила губы трубочкой и нежно подула на мерцающую сферу в левой.

Тонкие молочные струйки звёздной пыли окутали магический кокон, облизывая его и издавая шёпот. Покружившись короткий миг, сверкающие частицы устремились к свободной ладони. Собравшись прямо над ней, они закружились в неистовстве, уплотнились, переплетаясь серебряными нитями, и, наконец, лопнули, просыпавшись на постель остатками лунной пыльцы.

Теперь над каждой рукой Азуры мерно парило по одному «огоньку». Они ничем не отличались друг от друга, и лишь она знала, что в одном из них никогда не было жизни. Погрузив этот пустой свет в лоно бедняжки, Азура поднялась в полный рост. Прижимая к сердцу эфирную сферу с настоящим дитя, она взглянула на девушку в последний раз. Губы её дрогнули от сострадания: в этот самый миг она уже видела пробуждение юной эльфийки и тот кошмарный ужас, который принесло ей новое утро.

Королева Ночного Неба растаяла в лучах лунного света, прежде чем переступила порог балкона. В тот же миг невидимая рука сняла оковы со времени, воздух в комнате рявкнул. Ветер, до этого словно посаженный на цепь, сорвался и с яростью взметнул тяжёлые шторы. Огни канделябров легли, едва не захлебнувшись от резкого порыва, и тут же бросились в пляс, игрой светотени оживляя сюжеты на гобеленах. Мужчина в ночной рубахе и эльф в дорогих одеждах вздрогнули. Мир вокруг них ожил, вернувшись в прежние рамки. Однако за распахнутой сквозняком дверью никто из них не заметил невидимый след божественного присутствия, как никто никогда не заметит одной маленькой, но колоссальной по своей значимости подмены.