Крылья Пери (джен)

В тёмных прохладных коридорах дворца струилась ночная мгла. Ни масляные факелы на стенах, ни продолговатые окошки под потолком, впускавшие под крышу салтана Абу Давуда свет звёзд, ни блики от начищенных до зеркального блеска бронзовых табличек, усеянных письменами — оберегами от нечисти — не могли рассеять эту мглу.

Внезапно в узком переходе — том самом, что вёл от восточной анфилады салтанского дивана,⁽¹⁾ — тьма зашевелилась. Непростая тьма — она была чернее и гуще, чем обычный ночной сумрак, и куда тяжелее него. Вязкие дымчатые клубы забурлили в воздухе, поднимаясь с пола: они рождались на уровне порога одного из покоев, лениво вздымались над расписными паласами и неспешно пускались в путь. Струи тьмы ползли строго в одном направлении, переплетаясь в движении, как клубок жирных агатовых змей, почуявших добычу. Всё дальше и дальше, мимо дверей и лестниц, поворот за поворотом. Ползли так, словно тьма точно знала, куда ей было нужно. Так, словно тьма была разумна.

Была ли она каким-то проявлением злых сил? Как знать. Увидь эту плотную живую поволоку придворный богослов, то, конечно, завопил бы что есть мочи: «Во имя солнцеликого Митры, сие есть колдовство, чёрное колдовство!». И тут же схватился бы сухонькой рукой за сердце, поняв, что ни одна бронзовая табличка на стене не то, что не защитила — даже не звякнула, дабы предупредить обитателей дворца о недобрых чарах. А вот принц Кайс Мирза бы, хохотнув, выпустил прямо в зловещий туман порцию собственного — всегда набитая отборным шахдане⁽²⁾ трубка, казалось, давно и намертво приросла к его руке. И пьяно захихикал бы в голос, воскликнув, что считает преступлением раскуривать столь ядрёный сабз⁽³⁾ в его дворце и без него. Маленькая принцесса Кумринисса сказала бы, что наверняка самой Ночи приспичило погулять и размять свои натруженные ноженьки — чистая детская душа не заметила бы и крупинки опасности в этой клубящейся мгле. И лишь старшая принцесса Кибрия поняла бы сразу, что это и почему оно здесь, но, улыбнувшись, просто подмигнула бы загадочной субстанции.

Однако ни придворного богослова, ни салтанзаде,⁽⁴⁾ никакой другой живой души в коридоре не было, и никто не стал свидетелем того, как тьма, доползя до некой богато украшенной резными вензелями двери, замедлилась, осела и замерла. Из её плотной массы родилось тонкое чёрное щупальце и, скрутившись тугой струйкой, скользнуло в замочную скважину.

За дверью доносились голоса. Голоса спорили. Обладатели голосов, к слову, оказались далеко не дураками, и предусмотрительно озаботились тем, чтобы спор их в коридоре слышен не был — у порога громко журчали шадраваны.⁽⁵⁾ Однако живая лоза тьмы, просочившаяся внутрь покоев, легко миновала узорчатые фонтанчики, юркнула в угол комнаты и, свернувшись на ковре дымчатым котом, навострила призрачные уши.

— Мой товар — шедевр всех шедевров, Бурхан-дженаб! — горячо бахвалился обладатель высокого, до приторности елейного голоса. — Клянусь бородами семи пророков, в этот раз я привёз юношей и девушек слаще пряного щербета! Сколько зим живу, таких прелестных не видал — тонкостанные, как кипарисы, юные, как молочные ягнята! И кого только нет: занджистанки с агатовой кожей, белокурые русы из Ях-зема, сары-дали с лицами цвета старого золота, пышногрудые волоокие синдийки из Хиндувара, чинийки с маленькими ступнями и раскосыми глазами... Пусть покарает меня солнцеликий Митра, если это — не лучшая поставка за двадцать лет!

— И это, любезный Азиз, не имеет никакого значения, — парировал второй голос — глубже и холоднее первого. — Пернатая ведьма как коршун бдит над всеми халват-хана⁽⁶⁾ города. Даже в харабаты, где льются не пот и семя, а лишь танцы, песни и вино, она теперь запустила когтистые лапы. Туда и мышь без её ведома не проскочит, а ты про своих «ягнят». С каждым годом хватка проклятой всё сильней — не продохнуть. Так что не расхваливай, не береди душу. Не выйдет ничего. Пока не поздно, вези ты свой товар дальше, в Турфан или Хиндувар — здесь им места не найдётся.

— Бурхан-дженаб, неужели никак? Ведь в прошлый раз нам удалось... Ягнёночек тут, ягнёночек там, так и пристроили самых сочных — и все остались довольны. Вы не беспокойтесь, знаете ведь, достопочтенный, покорный ваш Азиз — купец честный, благодетеля своего не обидит. Трёх самых красивых синдиек оставит для вас, и солидный бахшиш, конечно, куда без бахшиша…

— Не в бахшише дело, Азиз, — возразил дженаб, едва сдерживая раздражение. — В ведьме. В прошлый раз человек лишился жизни из-за наших дел. Хороший человек, мой человек. В этот раз я рисковать не буду. Ни людьми, ни собственной головой. Не стоят твои рабы и твоё золото моего места и моей жизни. Раз есть запрет на торговлю наложниками, то ничего не поделать. Увози.

— Но как же это, милостивый господин? — запричитал купец. — Гулистан — столица мира, а вы, Бурхан-дженаб, Бурхан-шах — один из столпов, на котором зиждется его благополучие! Ваше слово здесь закон, все это знают, от Ях-зема до Занджистана! Нельзя товар скромного слуги вашего, Азиза, устроить по халват-хана и харабатам — то вашим высоким повелением давайте оставим их в серали повелителя! Он ведь совсем не стар ещё, а мои девочки, мои сахарные куколки, смогут подарить славному салтану много сыновей!

— Азиз, ты ведь вроде человек неглупый. Почему же пытаешься выставить глупцом меня? Почему льстивым своим языком решил копать мне могилу? — Бурхан-дженаб явно злился. — Сераль давно закрыт для любой, кто не вступит с благословенным салтаном в законный брак. Ложе повелителя охраняется как крепость — никто пернатой ведьме не указ. И бдит проклятая за ним днём и ночью. Рабство в Гулистане она искореняет калёным железом, а началось это безумие с покоев повелителя. Нашептала, заворожила милостивого нашего Абу Давуда, пусть славится его род в веках. Ты знаешь это отлично, не можешь не знать! Будь всё иначе, ты сразу предложил бы своих «ягнят» во дворец, ещё и цену бы заломил втридорога. Будь всё иначе, открыто пришвартовал бы свой корабль к городской пристани, а не оставил бы его под охраной в бухте контрабандистов. Будь всё иначе, Азиз, явился бы ты сюда днём, с официальным визитом, а не как вор в ночи. Но всё так, как есть. Всем, в том числе и тебе, известно, что легче слепому попасть стрелой в игольное ушко, чем делать дела под носом у этой… этой…

Бурхан-дженаб разгневался настолько, что не договорил. Подорвался с места, вцепился руками в вышитый бархат на груди и принялся нервно вышагивать туда-сюда. Наконец, ярость возобладала над сдержанностью, и он выпалил:

— Я бы и не принял тебя, не будь ты сыном моей тётки! Явился с целым трюмом «ягнят» в то время, как мы и муху без позволения прихлопнуть боимся. Да я уже одним только разговором с тобой рискую! Только погляди, где мне приходится тебя принимать! У неё прямо под носом! Хитрая ведьма что-то напела повелителю — и все чиновники отныне лишь во дворце жить могут, никаких частных резиденций нам больше не полагается. Без её ведома ни поесть, ни испражниться! Всё выискивает предателей, дрянь пернатая. Дышать уже, дышать невозможно! А ведь будет хуже. И в том сами мы виноваты. Посадили на голову, разрешили верховодить — вот и поделом нам. Ещё мой отец говорил отцу нашего салтана — нельзя, нельзя так привечать бабьё. Дай им волю, тут же покажут нутро! Волос длинный, ум короткий, а желание разрушать — бескрайнее. А эта — полу-пери, тут и дураку понятно, что хуже обычной бабы во стократ. Но нет, покойный наш салтан был слишком благороден, защитницей её назвал, титулы дал, власть. Визирией сделал! Диван был тогда слаб, возразить не сумел. Вот и зазналась нелюдь. И всё подмяла под себя! Время, Азиз, оно на её стороне. Была бы человеком, давно на тот свет отправилась бы, но нет же, она ещё и меня, и сына моего переживёт. Кровь пери, будь она неладна. А ты — «бахшиш»…

Щупальце тьмы лениво потянулось и тихонько заскользило промеж шадраванов к двери, юркнуло в скважину. Тягучее чёрное облако неспеша потекло обратно.

В нескольких пролётах от покоев великого визиря Бурхана распахнулись чернильные, лишённые белков глаза. Насурьмлённые брови презрительно изогнулись. Тяжёлая, едва различимая в зыбком полумраке тень от громадных крыльев ещё впитывала в себя остатки живой тьмы, когда изящные пальцы с длинными, выкрашенными золотой краской ногтями потянулись к письменному столу и резким движением толкнули язычок прикреплённого к сандаловой столешнице колокольчика.

Раздался звон. В следующую секунду на пороге тонувшей в золотом трепете свечей дафтар-ханы⁽⁷⁾ появился маленький мальчик-синд в зелёной атласной кабе.⁽⁸⁾ В ухе мальчугана сверкнула драгоценная серьга, когда он почтительно поклонился.

— Моя госпожа.

Та, кого он кликал госпожой, коротко кивнула. Едва проступившая благосклонная улыбка тотчас преобразила хищный тонкогубый рот, сделав нечеловеческие черты неуловимо мягче.

— Саид. Скажи девочкам: купец Азиз. Родич Бурхана, турфанец. Пришвартовался в бухте Дахан-е-Тарлик. Следить за каждым шагом.

Саид поклонился вновь и шустро юркнул за дверь. Впрочем, уйти далеко он не успел.

— Саид!

Служка вернулся на оклик, в два прыжка оказавшись на пороге.

«Госпожа» покачала головой и улыбнулась шире.

— Необязательно тебе торчать здесь всю ночь. Как передашь — сходи на кухню, поешь. И не забудь: сегодня готовили халву с шафраном. Угостись кусочком-другим.

Саид вытянулся как степенный бай, почтительно сложил руки на груди, поклонился. А потом, уже выйдя в коридор, припустил исполнять поручение, совершенно по-детски хихикая в голос.

«Госпожа» хмыкнула. Откинулась в кресло с высокой спинкой — насколько позволили крылья. Поесть. Поесть и правда было неплохой идеей.

На столе стояло небольшое медное блюдо, накрытое украшенным каменьями сарпушем⁽⁹⁾ с ручкой в виде золотого павлина. Изысканная вещица словно была создана для того, чтобы прятать под собой халву с шафраном. Но, когда сарпуш был снят, никакой халвы под ним не оказалось. На блюде лежало несколько кусков самой обыкновенной тандырной лепёшки.

1) Совета. Здесь используется в значении «зал заседания совета».

Вернуться к тексту

2) Дословно — «Королевское зерно». «Благородное» название качественной курительной конопли.

Вернуться к тексту

3) Дословно — «зелень», «трава». Эвфемизм марихуаны.

Вернуться к тексту

4) Дословно — «дети салтана». Отпрыски правителя обоих полов.

Вернуться к тексту

5) Фонтаны, где вода, переливаясь через края чаш, создаёт плотный звуковой барьер — защита от подслушивания.

Вернуться к тексту

6) Дословно — «дом уединения». Иными словами, бордель.

Вернуться к тексту

7) Дословно — «Дом свитков» или «Архив». В данном контексте — рабочий кабинет.

Вернуться к тексту

8) Распашной кафтан длиной до колен или чуть выше.

Вернуться к тексту

9) Дословно — «наголовник». Аналог клоша.

Вернуться к тексту