Хроники Междумирья: Искра и Пепел (гет)

Под глава 1: Утро в умирающем мире

Лололошка проснулся не от боли, как ожидал, а от звука. Хриплое, прерывистое дыхание старика в углу хижины разрезало тишину, как ржавый нож, каждый вдох был борьбой, словно воздух сам по себе был ядом. Над этим звуком, почти заглушая его, плыл другой — тихий, монотонный шёпот Лирии, сидящей у очага. Её голос, низкий и ритмичный, сливался с потрескиванием углей, как древний напев, который она, возможно, и сама не осознавала. Хижина пахла горькими лекарствами, дымом и пылью, смешанными с едким привкусом кристаллической гнили, что просачивалась в этот мир, как чума. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, видимого сквозь щели в крыше, оседая на потрёпанных досках пола, на его спутанных тёмных волосах, на очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на тупую боль, пульсирующую в раненой руке.

Повязка на ладони, пропитанная мазью Лирии, натянулась, когда он шевельнулся, и боль, хоть и приглушённая, напомнила о той дикой искре, что спасла его, но оставила шрамы. Ожоги, скрытые под тканью, всё ещё жгли, как угли, тлеющие под пеплом. Он лежал на грубой лежанке из соломы и рваных одеял, чувствуя, как её неровности впиваются в спину, и смотрел в потолок, где кристаллические прожилки, как вены, вились по балкам, слабо мерцая в тусклом свете утра.

Шёпот Рощи был здесь, в этой хижине, в каждом скрипящем половице, в каждом вздохе старика, в каждом слове Лирии. Он был живым, зловещим, но, как ни странно, успокаивающим — как временное убежище в сердце мира, умирающего от чумы. Лололошка медленно сел, стараясь не потревожить раненую руку, и его взгляд упал на Лирию. Она сидела у очага, склонившись над деревянным столом, заваленным пучками сушёных трав и глиняными горшками. Её пальцы, покрытые царапинами и мозолями, двигались с точностью хирурга, перебирая стебли, отщипывая листья, бросая их в миску с тёмной, вязкой жидкостью. Она не смотрела на него, но он знал — она чувствовала, что он проснулся.

— Доброе утро, — сказал он, и его голос, хриплый от сна и боли, прозвучал тише, чем он хотел.

Лирия не ответила, только её пальцы на миг замерли, прежде чем продолжить работу. Её медные волосы, собранные в неряшливый узел, мерцали в свете очага, а амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой кристаллической коркой — тихо звякнули, когда она наклонилась за очередным стеблем.

— Не доброе, — бросила она наконец, не поднимая глаз. Её голос был холодным, но без той резкой злобы, что была вчера. — И не утро. Здесь нет утра. Только пепел и гниль.

Он сглотнул, чувствуя, как её слова оседают в груди, как тот же пепел, что падал с неба. Он посмотрел на свою руку, на повязку, которая уже начала пропитываться чем-то тёмным — мазью или, может быть, кровью. Боль была тупой, но постоянной, как напоминание о его искре, о силе, которая пугала его не меньше, чем этот мир.

— Как он? — спросил он, кивнув на старика в углу. Его голос был тише, полным осторожной жалости. Старик снова застонал, его кристаллические язвы слабо мигнули, как будто откликнулись на звук.

Лирия не обернулась, но её плечи напряглись, и он увидел, как её пальцы сжали стебель травы чуть сильнее, чем нужно.

— Жив, — сказала она, и её голос был сухим, но в нём мелькнула тень боли.

— Пока.

Она встала, её движения были резкими, но точными, как у человека, который давно привык держать себя в узде. Она подошла к столу, взяла тряпку, смоченную в горьком отваре, и направилась к старику. Её руки, несмотря на царапины и мозоли, двигались с удивительной бережностью, когда она протирала его лоб, обходя кристаллические язвы, которые, казалось, росли прямо из его кожи.

— Ты не спала, — сказал он, наблюдая за ней. Это не было вопросом, а скорее констатацией. Тёмные круги под её зелёными глазами, напряжённая линия её губ — всё говорило о том, что она не позволяла себе отдыхать.

— Спать? — Лирия фыркнула, но в этом звуке не было насмешки, только усталость.

— Спать — это роскошь, Лололошка. Здесь каждая минута, когда ты не смотришь по сторонам, может стоить тебе жизни.

Он кивнул, чувствуя, как её слова впиваются в него, как шипы. Имя — Лололошка — всё ещё звучало чуждо, но оно было его, пусть и подаренное в насмешку. Он посмотрел на свои руки, на перевязанную ладонь, и почувствовал, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто напоминая о себе.

— Ты всё ещё думаешь, что я опасен? — спросил он, и его голос был полон осторожного вызова.

Лирия остановилась, её рука с тряпкой замерла над лбом старика. Она медленно повернулась, её зелёные глаза встретились с его, и на миг он увидел в них не только подозрительность, но и что-то ещё — любопытство, смешанное с усталостью.

— Ты не просто опасен, — сказала она, и её голос был тише, но твёрже.

— Ты неизвестность. А неизвестность в этом мире убивает быстрее, чем гниль.

Она вернулась к очагу, бросив тряпку в миску с отваром, и её амулеты звякнули, как отголоски её слов. Он смотрел на неё, чувствуя, как шёпот Рощи становится громче, как будто деревня предупреждала его — или её. Но в этой хижине, среди запаха трав и дыма, он чувствовал себя в безопасности, пусть и временной. Он был Мироходцем, и, проклятие или дар, он найдёт ответы.

— Тогда расскажи мне, — сказал он, и его голос стал твёрже, несмотря на боль.

— Что такое эта гниль? И почему ты называешь меня Мироходцем?

Лирия посмотрела на него, и её губы искривились в слабой, горькой улыбке.

— Раз проснулся — слушай, — сказала она, и её голос был холодным, но в нём мелькнула искра чего-то нового.

— Но не жди, что тебе понравится то, что ты услышишь.

Она указала на стену, где висели схемы и зарисовки, и он понял, что этот разговор изменит всё. Пепел падал, шёпот Рощи звучал в ушах, и его путь, полный боли и тайн, только начинался.

Свет багрово-фиолетового неба, пробивающийся сквозь щели в крыше хижины, был холодным, но он придавал комнате странную, почти призрачную ясность. Пепел падал, как снег, оседая на потрёпанном деревянном полу, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он поправил, несмотря на тупую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная горькой мазью Лирии, натянулась, когда он сел на лежанке, и ожоги под ней запульсировали, как будто напоминая о той дикой искре, что спасла его, но оставила шрамы. Запах сушёных трав, дыма и пыли смешивался с едким привкусом кристаллической гнили, пропитавшей этот мир, но в этом запахе было что-то живое, что-то, что держало его в реальности.

Лололошка медленно осмотрел хижину, его серые глаза, усталые, но внимательные, цеплялись за каждую деталь. Это был не просто дом — это был гибрид лаборатории и полевого госпиталя, место, где борьба за выживание превратилась в науку, пропитанную отчаянием. Стены, покрытые трещинами и пятнами гнили, были увешаны картами местности, нарисованными углём и чернилами. На них красными линиями были отмечены «зоны гнили» — области, где кристаллические наросты распространялись быстрее, чем чума. Некоторые карты были старыми, с выцветшими краями, другие — свежими, с ещё влажными чернилами, как будто Лирия не прекращала свою работу даже ночью.

На грубом деревянном столе, заваленном пучками трав и глиняными горшками, лежали инструменты — грубо выточенные из металла и камня, похожие на хирургические, но с неровными краями, как будто их создавали в спешке. Рядом стояли склянки с мутными жидкостями, от которых исходил резкий, химический запах, и глиняные плошки, в которых лежали образцы кристаллических наростов — маленькие, блестящие осколки, словно вырванные из тела этого мира. На полу валялись исписанные листы пергамента, покрытые зарисовками тварей: паучьи конечности, переплетённые корни, пульсирующие огоньки вместо голов. Каждая линия, каждый штрих на этих листах был пропитан одержимостью — Лирия не просто выживала, она изучала врага, разбирала его на части, как учёный, который знает, что времени почти не осталось.

— Это... твоя работа? — спросил Лололошка, его голос был хриплым, но в нём звучало неподдельное любопытство. Он кивнул на стену, где висела схема, изображающая тварь, похожую на ту, что напала на него в поле. Её кристаллическое тело было разрисовано стрелками, указывающими на «точки разрыва» — слабые места, где корни соединялись с кристаллами.

Лирия, всё ещё сидящая у очага, подняла взгляд. Её зелёные глаза, острые, как лезвия, на миг встретились с его, но она тут же отвернулась, продолжая перебирать травы. Её пальцы, покрытые царапинами и мозолями, двигались с точностью, которая выдавала не только мастерство, но и упрямство.

— Работа? — фыркнула она, и в её голосе мелькнула горькая насмешка.

— Это не работа. Это война.

Она бросила пучок трав в миску, и её амулеты — кости и травы, переплетённые грубой нитью — звякнули, как отголоски её слов. Лололошка смотрел на неё, чувствуя, как её ответ оседает в груди, как пепел, падающий с неба. Он медленно встал, стараясь не напрягать раненую руку, и подошёл к столу, его взгляд скользил по инструментам, по склянкам, по зарисовкам.

— Ты пытаешься найти лекарство? — спросил он, его голос был тише, полным осторожного уважения. Он провёл пальцами по краю стола, стараясь не касаться ничего, что могло бы вызвать её гнев.

Лирия замерла, её рука сжала стебель травы чуть сильнее, чем нужно.

— Лекарство? — переспросила она, и её голос стал резче, но в нём чувствовалась боль.

— Лекарства нет. Есть только способы замедлить... это. — Она кивнула на старика в углу, чьё хриплое дыхание стало чуть громче, как будто он услышал её слова.

— Но даже это не спасает.

Лололошка посмотрел на старика, на его кристаллические язвы, которые слабо мерцали, как осколки стекла, впиваясь в его кожу. Он почувствовал, как холод сжимает сердце, но заставил себя отвести взгляд и вернуться к столу. Его глаза остановились на глиняной плошке, где лежал маленький кристаллический нарост, размером с ноготь. Он был почти прозрачным, но внутри него пульсировал слабый оранжево-фиолетовый свет, как в поле мёртвых огней.

— Это... гниль? — спросил он, и его голос дрогнул, выдавая страх, который он пытался скрыть.

Лирия встала, её шаги были бесшумными, но амулеты звякнули, как предупреждение. Она подошла к столу и взяла плошку, её пальцы осторожно сжали её, как будто она держала яд.

— Это её семя, — сказала она, и её голос был холодным, но в нём звучала усталость.

— Она начинается с пепла. Оседает на коже, проникает внутрь. А потом... — Она замолчала, её взгляд упал на старика, и он увидел, как её лицо напряглось, как будто она боролась с воспоминаниями.

— А потом ты становишься одним из них, — закончил он тихо, и его голос был полон горечи. Он посмотрел на свою перевязанную руку, чувствуя, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная.

— Но моя рана... ты сказала, она другая.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза были острыми, но в них мелькнула тень любопытства.

— Да, — сказала она, и её голос стал тише, почти шёпотом.

— Твоя искра... она не от гнили. Она чистая. И я хочу знать, почему.

Она поставила плошку на стол и указала на схему на стене — человеческий силуэт, пронизанный серебристыми прожилками, которые вились, как вены.

— Раз проснулся, — сказала она, и её голос стал твёрже, — слушай. Это не просто хижина. Это место, где я пытаюсь понять, как остановить этот мир от падения. И ты, Лололошка, можешь быть либо ключом, либо ещё одной проблемой.

Он кивнул, чувствуя, как её слова впиваются в него, как шипы. Шёпот Рощи звучал в ушах, пепел падал, и он знал, что эта хижина — не просто убежище. Это был фронт войны, которую Лирия вела в одиночку. И он, с его искрой и пустотой в памяти, теперь был частью этой войны.

Хижина травницы была пропитана запахом горьких лекарств, дыма и пыли, смешанных с едким привкусом кристаллической гнили, что просачивалась в этот мир, как чума. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, просачиваясь сквозь щели в крыше и оседая на потрёпанном деревянном полу, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на тупую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная мазью Лирии, натянулась, и ожоги под ней запульсировали, напоминая о дикой искре, что спасла его, но оставила шрамы. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была единственным, что казалось реальным в этом мире, где шёпот Рощи звучал, как предупреждение.

Лирия стояла у стены, её фигура, освещённая слабым светом очага, казалась вырезанной из тени. Её медные волосы мерцали, а амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой кристаллической коркой — тихо звякнули, когда она указала на схему, приколотую ржавым гвоздём. Человеческий силуэт, нарисованный углём и чернилами, был пронизан серебристыми прожилками, которые вились, как вены, от ног до головы, заканчиваясь кристаллическими наростами, что разрывали кожу. Рядом, на другом листе, была зарисовка лица — искажённого, с кристаллом, прорастающим прямо из глаза, как слеза, застывшая в агонии. Лололошка почувствовал, как холод сжимает сердце, и невольно сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке.

— Раз проснулся — слушай, — бросила Лирия, не оборачиваясь. Её голос был холодным, но в нём звучала сталь, как будто она не просто объясняла, а готовила его к войне.

— Это «Гниль».

Она ткнула пальцем в схему, её движения были резкими, но точными, как у человека, который видел слишком много и слишком мало надежды.

— Она начинается с пепла, — продолжила она, и её зелёные глаза мельком взглянули на него, проверяя, слушает ли он.

— Он падает с неба, оседает на коже, проникает в кровь. Сначала ты не замечаешь. Лёгкий зуд, слабость. Потом появляются они. — Она указала на кристаллические наросты на схеме.

— Они растут изнутри, пожирая тебя, пока ты не станешь одним из них. Или... — Она замолчала, её взгляд упал на зарисовку с кристаллом в глазу, и её лицо напряглось.

— Или одной из тех тварей в поле.

Лололошка смотрел на схему, чувствуя, как его желудок сжимается. Он вспомнил поле мёртвых огней, тварь с паучьими конечностями и пульсирующим огоньком вместо головы. Он вспомнил силуэты, застывшие внутри наростов, их искажённые лица, как будто они кричали, но не могли вырваться.

— Это... болезнь? — спросил он, его голос был хриплым, полным ужаса и непонимания.

— Как чума?

Лирия фыркнула, но в этом звуке не было насмешки, только горечь.

— Чума? — Она повернулась к нему, её глаза сузились, и он увидел в них тень боли, которую она пыталась скрыть.

— Чума забирает жизнь. Гниль... она забирает всё. Тело, разум, душу. Она превращает тебя в часть этого мира. В его раба.

Она подошла к столу, где лежали глиняные плошки с кристаллическими наростами, и взяла один из них. Он был маленький, почти прозрачный, но внутри пульсировал слабый оранжево-фиолетовый свет, как в поле. Лололошка невольно отшатнулся, чувствуя, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто откликнулась на этот осколок.

— Это её семя, — сказала Лирия, держа нарост так, чтобы свет очага отразился в нём.

— Оно повсюду. В пепле, в воздухе, в воде, если её не очистить. Оно ждёт. И когда ты слаб, оно начинает расти.

Он посмотрел на старика в углу, чьё хриплое дыхание стало тише, но всё ещё разрывало тишину.

Кристаллические язвы на его коже слабо мерцали, как будто они были живыми, как будто они дышали вместе с ним.

— А он... — начал Лололошка, его голос дрогнул.

— Он уже...

— Не говори этого, — оборвала его Лирия, и её голос стал резче, но в нём мелькнула тень отчаяния. Она поставила плошку на стол и сжала кулаки, её пальцы, покрытые царапинами и мозолями, побелели.

— Он ещё жив. И пока он дышит, я буду бороться.

Лололошка посмотрел на неё, чувствуя, как её слова оседают в груди, как пепел. Он видел её решимость, её боль, её одержимость. Она не просто выживала — она вела войну, и эта хижина, с её схемами и склянками, была её крепостью.

— А моя искра? — спросил он, и его голос стал тише, почти умоляющим.

— Ты сказала, она чистая. Она... может остановить это?

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза были острыми, но в них мелькнула тень надежды — слабая, но настоящая.

— Может, — сказала она, и её голос был холодным, но в нём звучала осторожная искренность.

— А может, она уничтожит нас всех. Но пока ты здесь, я хочу знать, что она такое. И что ты такое.

Она указала на схему, где кристалл прорастал из глаза, и её голос стал твёрже.

— Это твой первый урок, Лололошка, — сказала она.

— Гниль не просто враг. Это часть этого мира. И если ты хочешь выжить, ты должен понять, как она работает.

Он кивнул, чувствуя, как шёпот Рощи становится громче, как будто деревня откликалась на её слова. Пепел падал, очаг тлел, и он знал, что этот урок — только начало. Он был Мироходцем, и, проклятие или дар, его искра была ключом. Но к чему — к спасению или к концу?

Хижина травницы была пропитана тяжёлым запахом горьких отваров, дыма и пыли, смешанных с едким привкусом кристаллической гнили, что медленно пожирала этот мир. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, просачиваясь сквозь щели в крыше и оседая на потрёпанном деревянном полу, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на тупую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная мазью Лирии, натянулась, и ожоги под ней запульсировали, как эхо той дикой искры, что спасла его, но оставила шрамы. Шёпот Рощи, низкий и зловещий, звучал в ушах, как дыхание самой деревни, но в этой хижине, среди схем и склянок, он казался почти приглушённым, как будто её стены были последним бастионом против чумы.

Лололошка сидел на грубом стуле, его взгляд всё ещё цеплялся за схему на стене — человеческий силуэт, пронизанный серебристыми прожилками, с кристаллом, прорастающим из глаза, как кошмар, застывший в чернилах. Слова Лирии о гнили — о том, как она начинается с пепла, проникает в кровь и превращает людей в тварей — всё ещё жгли его, как ожоги на ладони. Но тишину разорвал новый звук — хриплый, мучительный стон старика в углу, чьё дыхание было таким слабым, что казалось, будто каждый вдох мог стать последним.

Лололошка повернулся, и его сердце сжалось. Старик лежал на лежанке из соломы и рваных одеял, его серая, потрескавшаяся кожа была покрыта кристаллическими язвами, которые слабо мерцали, как осколки стекла, впиваясь в его плоть. Из одной язвы сочилась молочно-белая жидкость, оставляя влажный след на одеяле. Его глаза, мутные от боли, смотрели в потолок, но в них не было жизни — только тень чего-то, что когда-то было человеком.

Лирия, стоявшая у стола, замерла, её пальцы, покрытые царапинами и мозолями, сжали пучок трав. Она медленно повернулась, и Лололошка увидел, как её зелёные глаза, обычно острые, как лезвия, на миг потемнели от боли. Она взяла глиняную миску с отваром, смочила в нём грубую тряпку и подошла к старику. Её движения были осторожными, почти нежными, как будто она боялась причинить ему ещё больше страдания. Она присела рядом, обходя кристаллические язвы, и начала протирать его лоб, её пальцы дрожали, несмотря на всю её силу.

— Это Элдер, — сказала она тихо, и её голос, впервые лишившись стальной резкости, был полон тоски.

— Он был нашим травником. Единственный, кто знал, как замедлить гниль.

Она замолчала, её рука замерла над его лбом, и Лололошка увидел, как её губы сжались, как будто она боролась с чем-то внутри.

— Теперь он... — продолжила она, её голос стал ещё тише, почти шёпотом, — сам стал моим учебным пособием.

Лололошка смотрел на неё, чувствуя, как её слова впиваются в него, как шипы. Он видел, как она борется — не с гнилью, не с этим миром, а с собой. Элдер был не просто пациентом. Он был её наставником, возможно, кем-то ближе, и его страдания были её личной болью, её причиной сражаться, несмотря на отчаяние.

Его взгляд скользнул к прикроватной тумбочке, где лежала книга в потрёпанном кожаном переплёте. Её страницы, пожелтевшие и потрескавшиеся, начинали покрываться тонкой кристаллической коркой, как будто гниль добралась даже до знаний, которые Элдер оставил. Лололошка почувствовал, как холод сжимает сердце, и невольно сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке.

— Он научил тебя всему этому? — спросил он, его голос был хриплым, полным осторожной жалости.

Он кивнул на схемы, на склянки, на инструменты, разбросанные по столу.

Лирия не ответила сразу. Она продолжала протирать лоб Элдера, её движения были медленными, почти ритуальными.

— Он научил меня выживать, — сказала она наконец, и её голос был полон горечи.

— Он говорил, что знание — это единственное, что сильнее гнили. Но... — Она замолчала, её взгляд упал на книгу, и он увидел, как её глаза блестят, но она быстро моргнула, прогоняя слабость.

— Даже знание не спасло его.

Лололошка смотрел на неё, чувствуя, как её боль отзывается в нём. Он не знал, кто он, не помнил своего прошлого, но её борьба, её упрямство, её тоска по человеку, которого она теряла, были такими человеческими, такими настоящими, что он невольно почувствовал связь с ней.

— Ты всё ещё борешься, — сказал он, и его голос стал твёрже, несмотря на усталость.

— За него. За всех.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза были острыми, но в них мелькнула тень чего-то нового — не надежды, но признания.

— Борьба — это всё, что у меня осталось, — сказала она, и её голос был холодным, но в нём звучала сталь.

— Но не думай, что я делаю это ради тебя, Лололошка. Ты всё ещё загадка. И я не люблю загадки.

Она встала, её амулеты звякнули, и она вернулась к столу, бросив тряпку в миску с отваром. Лололошка смотрел на неё, на её напряжённые плечи, на её руки, покрытые шрамами, и чувствовал, как шёпот Рощи становится громче, как будто деревня предупреждала их обоих. Он был Мироходцем, и его искра, его боль, его пустота в памяти были частью этой войны. Но теперь он знал, что Лирия — не просто воин. Она была человеком, который терял всё, но не сдавался. И это делало её сильнее, чем он мог себе представить.

— Расскажи мне больше, — сказал он, и его голос был полон решимости.

— Если знание — это оружие, я хочу его.

Лирия посмотрела на него, и её губы искривились в слабой, горькой улыбке.

— Тогда держись крепче, — сказала она.

— Потому что знание в этом мире ранит не меньше, чем твоя искра.

Пепел падал, очаг тлел, и шёпот Рощи звучал, как обещание новых тайн. Его путь, полный боли и вопросов, только начинался.

Хижина травницы была пропитана запахом горьких отваров, дыма и пыли, смешанных с едким привкусом кристаллической гнили, что медленно пожирала этот мир. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, просачиваясь сквозь щели в крыше и оседая на потрёпанном деревянном полу, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на тупую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная мазью Лирии, натянулась, и ожоги под ней запульсировали, напоминая о дикой искре, что спасла его, но оставила шрамы. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была единственным, что казалось реальным в этом мире, где шёпот Рощи звучал, как предупреждение.

Стены хижины, покрытые трещинами и пятнами гнили, были увешаны схемами — человеческие силуэты, пронизанные серебристыми прожилками, и зарисовки тварей с паучьими конечностями, их кристаллические тела размечены стрелками, указывающими на слабые места. На столе лежали грубо выточенные инструменты, склянки с мутными жидкостями и глиняные плошки с кристаллическими наростами, которые слабо мерцали, как осколки больного мира. В углу лежал Элдер, его хриплое дыхание разрывало тишину, а кристаллические язвы на его коже мигали в такт его слабым вдохам. Книга на прикроватной тумбочке, покрытая тонкой кристаллической коркой, казалась последним свидетельством его знаний, которые гниль медленно пожирала.

Лирия стояла у стола, её медные волосы мерцали в свете очага, а амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — тихо звякнули, когда она повернулась к Лололошке. Её зелёные глаза, острые, как лезвия, изучали его, но в них не было тепла — только холодная настороженность, смешанная с тенью любопытства. Она только что рассказала ему о гнили, о том, как она проникает в кровь, превращая людей в тварей, и её слова всё ещё висели в воздухе, как пепел, оседая в его груди.

Лололошка смотрел на неё, чувствуя, как её боль и решимость отзываются в нём. Он видел её борьбу, её одержимость, её тоску по Элдеру, который был не просто наставником, а, возможно, последним человеком, связывавшим её с прошлым. Но её холодность, её недоверие всё ещё стояли между ними, как невидимая стена. Он сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и решился задать вопрос, который жёг его изнутри.

— Почему ты мне помогаешь? — спросил он, его голос был хриплым, но в нём звучала смесь любопытства и вызова.

— Ты могла убить меня. Но вместо этого ты перевязала мою руку. Почему?

Лирия замерла, её пальцы, покрытые царапинами и мозолями, сжали пучок трав, который она держала. Она медленно повернулась, её зелёные глаза снова стали холодными, как лёд, и в них не было ни капли той уязвимости, что он видел, когда она говорила об Элдере.

— Я не помогаю, — отрезала она, и её голос был резким, как удар ножа.

— Я изучаю.

Она шагнула ближе, её движения были плавными, но напряжёнными, как у хищника, который ещё не решил, нападать или отступить. Она остановилась в шаге от него, её глаза сузились, и он почувствовал, как её взгляд проникает в него, как будто она пыталась разобрать его на части.

— Твоя рана от искры, — продолжила она, её голос стал тише, но в нём звучала сталь.

— Она затягивается не так, как от гнили. Она чистая. Ты — аномалия. А любая аномалия может быть либо оружием, либо ключом.

Она наклонилась ближе, так что он почувствовал запах трав от её амулетов, и её глаза, холодные и внимательные, встретились с его.

— Так что это не помощь, Лололошка, — сказала она, и её голос был полон холодной решимости.

— Это сделка. Ты даёшь мне ответы о своей силе, а я... я пока не убиваю тебя.

Лололошка смотрел на неё, чувствуя, как её слова впиваются в него, как шипы. Он видел её подозрительность, её страх перед неизвестностью, но он видел и её ум — острый, как её нож, и её отчаяние, которое она прятала за холодной маской. Он сжал кулак, чувствуя, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто откликнулась на её слова.

— Сделка? — переспросил он, и его голос стал твёрже, несмотря на усталость.

— А что, если я не знаю ответов? Я не помню, кто я. Не помню, откуда эта искра.

Лирия фыркнула, но в этом звуке не было насмешки, только усталость.

— Тогда тебе лучше начать вспоминать, — сказала она, и её губы искривились в горькой усмешке.

— Потому что в этом мире незнание — это смерть.

Она отступила назад, её амулеты звякнули, и она повернулась к столу, начав перебирать склянки, как будто разговор был закончен. Но Лололошка не сводил с неё глаз. Он видел, как её плечи напряглись, как её пальцы, покрытые шрамами, двигались с точностью, но дрожали от усталости. Она не доверяла ему, но она не убила его. И это, в этом умирающем мире, было чем-то большим, чем просто сделка.

— А если я найду ответы? — спросил он, и его голос был полон осторожного вызова.

— Что тогда?

Лирия замерла, её рука остановилась над склянкой с мутной жидкостью. Она не обернулась, но он увидел, как её голова слегка наклонилась, как будто она обдумывает его слова.

— Тогда, — сказала она, и её голос был тише, но в нём звучала тень надежды, — мы, возможно, сможем остановить эту гниль. Или хотя бы умереть, пытаясь.

Она повернулась, её зелёные глаза встретились с его, и на миг он увидел в них не только холод, но и искру — не силы, а чего-то человеческого. Пепел падал, шёпот Рощи звучал в ушах, и он знал, что их сделка — это не дружба, не доверие, а хрупкое, напряжённое партнёрство, рождённое в сердце умирающего мира. Он был Мироходцем, и его искра, его пустота, его вопросы были частью этой войны. Но теперь у него была цель — не просто выжить, а доказать, что он больше, чем аномалия.

Подглава 2: Искра не только в груди

Хижина травницы была пропитана запахом горьких отваров, едкого дыма и пыли, смешанных с приторной сладостью кристаллической гнили, что медленно пожирала этот мир. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, просачиваясь сквозь щели в крыше и оседая на потрёпанном деревянном полу, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на пульсирующую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная мазью Лирии, натянулась, и ожоги под ней жгли, как тлеющие угли, напоминая о дикой искре, что спасла его, но оставила шрамы. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их грубая тяжесть была якорем в этом мире, где шёпот Рощи звучал, как предостережение.

Стены хижины, покрытые трещинами и пятнами гнили, были увешаны схемами — человеческие силуэты, пронизанные серебристыми прожилками, и зарисовки тварей с паучьими конечностями, их кристаллические тела размечены стрелками, указывающими на слабые места. На столе громоздились грубо выточенные инструменты, склянки с мутными жидкостями и глиняные плошки с кристаллическими наростами, которые слабо мерцали, как осколки больного мира. В углу лежал Элдер, его хриплое дыхание разрывало тишину, а кристаллические язвы на его коже мигали в такт его слабым вдохам. Книга на прикроватной тумбочке, покрытая тонкой кристаллической коркой, казалась последним свидетельством его знаний, которые гниль медленно пожирала.

Лирия стояла у стола, её медные волосы мерцали в свете очага, а амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — тихо звякнули, когда она с раздражением бросила инструмент на стол. Перед ней возвышалась сложная конструкция — фильтр для воды, собранный из глиняных сосудов, кусков угля и переплетённых трубок, выточенных из выдолбленных стеблей какого-то растения. Трубки, грубые и неровные, были соединены металлической скобой, но она была погнута, и из щели сочилась мутная вода, пахнущая ржавчиной и гнилью. Лирия сжала кулаки, её пальцы, покрытые царапинами и мозолями, побелели от напряжения.

— Проклятье! — вырвалось у неё, и она ударила кулаком по столу, так что склянки задребезжали, а одна из них едва не опрокинулась.

— Без чистой воды отвары бесполезны!

Её голос, обычно холодный и твёрдый, дрожал от злости и отчаяния. Она схватила погнутую скобу и попыталась выпрямить её, но металл не поддавался, и она швырнула её на стол, так что та звякнула, как сломанная надежда. Лололошка, сидевший на стуле у стены, смотрел на неё, чувствуя, как её гнев отзывается в нём. Он видел её борьбу, её упрямство, её страх, спрятанный за маской решимости.

— Что случилось? — спросил он, его голос был хриплым, но в нём звучала осторожная забота. Он медленно встал, стараясь не напрягать раненую руку, и подошёл к столу, его взгляд скользнул по фильтру.

Лирия повернулась, её зелёные глаза сузились, и на миг он подумал, что она сейчас прикажет ему отойти. Но вместо этого она фыркнула, её губы искривились в горькой усмешке.

— Сломалось, — бросила она, кивнув на фильтр.

— Скоба, что держит трубки, погнулась. Без неё вода не проходит через уголь. А без чистой воды... — Она замолчала, её взгляд упал на Элдера, чьё хриплое дыхание стало чуть громче, как будто он откликнулся на её слова.

— Без чистой воды он умрёт быстрее.

Лололошка посмотрел на фильтр, на глиняные сосуды, покрытые пятнами гнили, на трубки, которые выглядели так, будто их вырезали из костей этого мира. Он почувствовал, как что-то в груди шевельнулось — не искра, а что-то другое, смутное, как эхо забытого знания.

— Можно посмотреть? — спросил он, и его голос был тише, но в нём звучала странная уверенность.

Лирия прищурилась, её взгляд был полон недоверия, но она отступила на шаг, скрестив руки на груди.

— Валяй, — сказала она, и её голос был холодным, но в нём мелькнула тень любопытства.

— Только не сломай ещё больше.

Лололошка наклонился над фильтром, его пальцы, несмотря на боль в раненой руке, осторожно коснулись погнутой скобы. Металл был грубым, покрытым ржавчиной, но он чувствовал, как его руки двигаются почти сами по себе, как будто знали, что делать. В голове вспыхивали образы — схемы, чертежи, механизмы, которых он не помнил, но которые казались знакомыми. Он взял нож Лирии, лежавший на столе, и начал осторожно подправлять скобу, его движения были медленными, но точными.

— Ты хоть знаешь, что делаешь? — спросила Лирия, её голос был резким, но она не отводила глаз от его рук.

— Не знаю, — честно ответил он, не поднимая взгляда.

— Но... я чувствую, что могу это починить.

Лирия фыркнула, но не остановила его. Она стояла рядом, её амулеты тихо звякнули, когда она склонилась ближе, наблюдая за его работой. Лололошка нашёл кусок проволоки среди инструментов на столе и начал обматывать скобу, укрепляя её, чтобы она держала трубки. Его пальцы, несмотря на боль, двигались с уверенностью, как будто они помнили то, что забыл его разум.

Через несколько минут он отступил назад, и фильтр издал тихий булькающий звук — вода начала медленно просачиваться через уголь, очищаясь. Лололошка посмотрел на свои руки, как будто видел их впервые, и почувствовал, как искра в груди шевельнулась, но на этот раз не с болью, а с чем-то похожим на удовлетворение.

Лирия уставилась на фильтр, её зелёные глаза расширились, и на миг её лицо утратило привычную холодность.

— Как ты... — начала она, но замолчала, её взгляд метнулся к нему, полный удивления и подозрения.

— Не знаю, — сказал он, и его голос был полон усталости, но в нём мелькнула слабая улыбка.

— Просто... получилось.

Лирия посмотрела на него, её губы сжались, но в её глазах мелькнула тень уважения — неохотного, но искреннего. Она отвернулась, скрывая эмоции, и пробормотала:

— Может, ты и не совсем бесполезен, Лололошка.

Пепел падал, шёпот Рощи звучал в ушах, и он знал, что этот момент — его умение, его инстинкт — был ещё одной частью пазла, который он не мог собрать. Он был Мироходцем, и его искра, его руки, его забытые знания были частью этой войны. Но теперь он доказал, что может быть не только угрозой, но и союзником.

Хижина травницы была пропитана густым запахом горьких отваров, едкого дыма и пыли, смешанных с приторной сладостью кристаллической гнили, что медленно пожирала этот мир. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, просачиваясь сквозь щели в крыше и оседая на потрёпанном деревянном полу, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на пульсирующую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная мазью Лирии, натянулась, и ожоги под ней жгли, как тлеющие угли, напоминая о дикой искре, что спасла его, но оставила шрамы. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их грубая тяжесть была якорем в этом мире, где шёпот Рощи звучал, как зловещее предупреждение.

Стены хижины, покрытые трещинами и пятнами гнили, были увешаны схемами — человеческие силуэты, пронизанные серебристыми прожилками, и зарисовки тварей с паучьими конечностями, их кристаллические тела размечены стрелками, указывающими на слабые места. На столе громоздились грубо выточенные инструменты, склянки с мутными жидкостями и глиняные плошки с кристаллическими наростами, которые слабо мерцали, как осколки больного мира. В углу лежал Элдер, его хриплое дыхание разрывало тишину, а кристаллические язвы на его коже мигали в такт его слабым вдохам. Книга на прикроватной тумбочке, покрытая тонкой кристаллической коркой, казалась последним свидетельством его знаний, которые гниль медленно пожирала.

Лирия стояла у стола, её медные волосы мерцали в свете очага, а амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — звякнули, когда она с раздражением швырнула погнутую металлическую скобу на стол. Фильтр для воды — сложная конструкция из глиняных сосудов, кусков угля и переплетённых трубок, выточенных из выдолбленных стеблей — был сломан, и мутная вода сочилась из щели, оставляя лужу на столе, пахнущую ржавчиной и гнилью. Лирия сжала кулаки, её пальцы, покрытые царапинами и мозолями, побелели от напряжения, и она ударила по столу, так что склянки задребезжали.

— Проклятье! — вырвалось у неё, и её голос дрожал от злости и отчаяния.

— Без чистой воды отвары бесполезны!

Лололошка, сидевший на стуле у стены, смотрел на неё, чувствуя, как её гнев отзывается в нём. Он видел её борьбу, её упрямство, её страх, спрятанный за маской решимости. Их сделка — его ответы о силе в обмен на её временное милосердие — всё ещё висела между ними, как натянутая струна, но он чувствовал, что должен что-то сделать. Он медленно встал, стараясь не напрягать раненую руку, и шагнул к столу, его взгляд скользнул по фильтру, по погнутой скобе, по луже мутной воды.

— Дай посмотреть, — сказал он, его голос был хриплым, но в нём звучала странная уверенность, как будто что-то внутри него знало, что делать.

Лирия повернулась, её зелёные глаза сузились, и на миг он подумал, что она сейчас прикажет ему отойти. Её лицо было напряжённым, полным недоверия, но она отступила на шаг, скрестив руки на груди, её амулеты тихо звякнули.

— Ты серьёзно? — спросила она, и её голос был резким, с лёгкой насмешкой.

— Ты даже не знаешь, кто ты, а теперь хочешь чинить это?

Лололошка не ответил, его взгляд был прикован к фильтру. Он взял погнутую скобу, его пальцы, несмотря на боль в раненой руке, двигались с удивительной ловкостью, как будто они помнили то, что забыл его разум. В голове вспыхивали образы — схемы, чертежи, механизмы, которых он не мог вспомнить, но которые казались знакомыми, как старый сон. Он повернул скобу, изучая её трещины, её слабые места, и его пальцы, словно по инстинкту, потянулись к ножу Лирии, лежавшему на столе.

— Эй, осторожно, — буркнула она, но её голос был тише, и она не остановила его, её глаза внимательно следили за его движениями.

Лололошка не ответил. Его пальцы, грубые и покрытые грязью, двигались сами собой, как будто ведомые невидимой силой. Он взял кусок проволоки из кучи инструментов на столе, его здоровая рука ловко обмотала её вокруг скобы, укрепляя слабое место. Нож Лирии, острый, но потёртый, стал продолжением его руки — он аккуратно подрезал края, выравнивая металл, пока скоба не начала держать трубки. Его движения были точными, почти механическими, но в них была странная грация, как будто он не думал, а просто знал.

Лирия стояла рядом, её дыхание было тихим, но напряжённым, и он чувствовал её взгляд, острый, как её нож. Он вставил скобу обратно в фильтр, затянул проволоку, и конструкция издала тихий булькающий звук — вода начала медленно просачиваться через уголь, очищаясь. Лололошка отступил назад, его пальцы всё ещё дрожали от напряжения, и он посмотрел на свои руки, как будто видел их впервые. Повязка на раненой ладони натянулась, ожоги жгли, но в груди не было боли — только тепло, как будто искра в нём откликнулась на этот маленький триумф.

— Как ты это сделал? — спросила Лирия, её голос был тише, полным неподдельного удивления. Она наклонилась к фильтру, её пальцы коснулись трубок, проверяя, держат ли они. Вода текла чистая, без мутного осадка.

Лололошка пожал плечами, его серые глаза были полны растерянности, но в них мелькнула слабая улыбка.

— Не знаю, — честно сказал он, его голос был хриплым, но в нём звучала странная гордость.

— Мои руки... они просто знали, что делать.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза сузились, но в них не было прежней холодности. Она склонила голову, изучая его, как будто он был ещё одной схемой на её стене — загадкой, которую она не могла разгадать.

— Ты не просто Мироходец, — сказала она, и её голос был полон осторожного уважения.

— У тебя есть... что-то ещё. Инстинкт.

Она отвернулась, её амулеты звякнули, и она начала переставлять склянки на столе, как будто пыталась скрыть своё удивление. Но Лололошка видел, как её плечи расслабились, как её маска непроницаемости дала трещину. Он посмотрел на фильтр, на чистую воду, капающую в глиняный сосуд, и почувствовал, как шёпот Рощи стал чуть тише, как будто деревня признала его вклад.

— Это значит, что я полезен? — спросил он, и в его голосе мелькнула лёгкая насмешка, но за ней скрывалась надежда.

Лирия фыркнула, но её губы искривились в слабой улыбке.

— Не обольщайся, Лололошка, — сказала она, но её голос был мягче, чем раньше.

— Но, возможно, ты не совсем бесполезен.

Пепел падал, очаг тлел, и он знал, что этот момент — его инстинкт, его умение — был ещё одной частью пазла его прошлого. Он был Мироходцем, но его искра была не только в груди. Она была в его руках, в его разуме, в знаниях, которые он не помнил, но которые всё ещё жили в нём. И теперь, в этой умирающей деревне, он начал доказывать, что может быть больше, чем аномалия.

Хижина травницы была пропитана тяжёлым запахом горьких отваров, едкого дыма и пыли, смешанных с приторной сладостью кристаллической гнили, что медленно пожирала этот мир. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, просачиваясь сквозь щели в крыше и оседая на потрёпанном деревянном полу, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на пульсирующую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная мазью Лирии, натянулась, и ожоги под ней жгли, как тлеющие угли, напоминая о дикой искре, что спасла его, но оставила шрамы. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их грубая тяжесть была якорем в этом мире, где шёпот Рощи звучал, как зловещий напев.

Стены хижины, покрытые трещинами и пятнами гнили, были увешаны схемами — человеческие силуэты, пронизанные серебристыми прожилками, и зарисовки тварей с паучьими конечностями, их кристаллические тела размечены стрелками, указывающими на слабые места. На столе громоздились грубо выточенные инструменты, склянки с мутными жидкостями и глиняные плошки с кристаллическими наростами, которые слабо мерцали, как осколки больного мира. В углу лежал Элдер, его хриплое дыхание разрывало тишину, а кристаллические язвы на его коже мигали в такт его слабым вдохам. Книга на прикроватной тумбочке, покрытая тонкой кристаллической коркой, казалась последним свидетельством его знаний, которые гниль медленно пожирала.

Фильтр для воды, стоящий на столе, издал тихий булькающий звук, и чистая вода, лишённая мутного осадка, начала медленно капать в глиняный сосуд. Лололошка отступил назад, его пальцы всё ещё дрожали от напряжения, и он смотрел на свои руки, как будто видел их впервые. Повязка на раненой ладони натянулась, ожоги жгли, но в груди не было боли — только тепло, как будто искра в нём откликнулась на этот маленький триумф. Он починил фильтр — не задумываясь, не понимая, как, но его руки знали, что делать, словно в них жила другая искра, не та, что горела в груди, а та, что рождалась из забытых знаний.

Лирия стояла у стола, её зелёные глаза, обычно холодные и острые, как лезвия, были широко раскрыты. Она смотрела на фильтр, на капли чистой воды, стекающие в сосуд, и её лицо, всегда скрытое маской непроницаемости, дало трещину. Её губы приоткрылись, как будто она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Она перевела взгляд на Лололошку, и в её глазах мелькнуло чистое, неподдельное удивление, как будто она впервые увидела его не как угрозу, не как аномалию, а как человека.

— Как ты... — начала она, её голос был тише, чем обычно, и в нём звучала растерянность, смешанная с чем-то похожим на восхищение.

Лололошка пожал плечами, его серые глаза, усталые и потерянные, были полны той же растерянности. Он посмотрел на свои руки, на перевязанную ладонь, на пальцы, всё ещё испачканные ржавчиной от погнутой скобы и проволоки.

— Не знаю, — честно ответил он, и его голос был хриплым, но в нём мелькнула слабая улыбка.

— Я просто... почувствовал, что могу это сделать.

Лирия склонила голову, её медные волосы, мерцающие в свете очага, упали на плечо, а амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой кристаллической коркой — тихо звякнули, когда она шагнула ближе. Она наклонилась к фильтру, её пальцы, покрытые царапинами и мозолями, осторожно коснулись трубок, проверяя, держат ли они. Вода текла ровно, без мутного осадка, и она медленно выпрямилась, её взгляд снова вернулся к Лололошке.

— Ты починил его, — сказала она, и её голос был полон сложного любопытства, как будто она пыталась разгадать головоломку.

— Не просто починил. Улучшил. Эта скоба... она прочнее, чем была.

Лололошка посмотрел на фильтр, на чистую воду, капающую в сосуд, и почувствовал, как в груди шевельнулось что-то новое — не искра силы, а искра гордости. Он не знал, откуда взялись эти знания, эти движения, но они были частью него, как кремень и сталь в его кармане.

— Это... случайно вышло, — сказал он, и его голос был полон неуверенности, но в нём звучала надежда.

— Я не думал. Мои руки просто... знали.

Лирия фыркнула, но в этом звуке не было насмешки, только лёгкое удивление. Она скрестила руки на груди, её амулеты звякнули, и она посмотрела на него, как будто видела его впервые. Её маска холодной решимости, которую она носила, как броню, треснула, и за ней мелькнула тень чего-то человеческого — не доверия, но сложного, осторожного интереса.

— Знали, значит, — сказала она, и её губы искривились в слабой, почти неохотной улыбке.

— Ты не только Мироходец с этой своей искрой. Ты... что-то ещё.

Она замолчала, её взгляд скользнул по его лицу, по нелепым очкам-гогглам на лбу, по потрёпанной одежде, по перевязанной руке. Лололошка почувствовал, как её слова оседают в груди, как пепел, падающий с неба. Он не знал, кто он, но в этот момент он почувствовал себя больше, чем просто аномалией. Он был полезен. Он был нужен.

— Это значит, что я не совсем бесполезен? — спросил он, и в его голосе мелькнула лёгкая насмешка, но за ней скрывалась надежда.

Лирия посмотрела на него, и её зелёные глаза, всё ещё острые, но уже не такие холодные, встретились с его.

— Не обольщайся, Лололошка, — сказала она, но её голос был мягче, чем раньше, и в нём звучала тень уважения.

— Но... да, ты не совсем бесполезен.

Она отвернулась, её амулеты звякнули, и она начала переставлять склянки на столе, как будто пыталась скрыть своё удивление. Но Лололошка видел, как её плечи расслабились, как её маска дала ещё одну трещину. Он посмотрел на фильтр, на чистую воду, капающую в сосуд, и почувствовал, как шёпот Рощи стал чуть тише, как будто деревня признала его вклад.

Пепел падал, очаг тлел, и он знал, что этот момент — его инстинкт, его умение — был ещё одной частью пазла его прошлого. Он был Мироходцем, но его искра была не только в груди. Она была в его руках, в его разуме, в знаниях, которые он не помнил, но которые всё ещё жили в нём. И теперь, в этой умирающей деревне, он начал доказывать, что может быть больше, чем угроза. Он был союзником — хрупким, но настоящим.\

Тени в хижине травницы дрожали в свете очага, их длинные, изломанные силуэты плясали на стенах, покрытых трещинами и пятнами кристаллической гнили. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, просачиваясь сквозь щели в крыше и оседая на потрёпанном деревянном полу, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на тупую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная горькой мазью Лирии, натянулась, и ожоги под ней пульсировали, как эхо дикой искры, что спасла его, но оставила шрамы. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их грубая тяжесть была якорем в этом мире, где шёпот Рощи звучал, как зловещий напев, проникающий в кости.

Стены хижины были увешаны схемами — человеческие силуэты, пронизанные серебристыми прожилками, и зарисовки тварей с паучьими конечностями, их кристаллические тела размечены стрелками, указывающими на слабые места. На столе громоздились грубо выточенные инструменты, склянки с мутными жидкостями и глиняные плошки с кристаллическими наростами, которые слабо мерцали, как осколки больного мира. В углу лежал Элдер, его хриплое дыхание стало тише, но всё ещё разрывало тишину, а кристаллические язвы на его коже мигали, как угасающие звёзды. Книга на прикроватной тумбочке, покрытая тонкой кристаллической коркой, казалась последним свидетельством его знаний, которые гниль медленно пожирала.

Лололошка сидел у очага, его взгляд был прикован к языкам пламени, которые лизали почерневшие поленья, отбрасывая тёплый, но зыбкий свет. Напротив него сидела Лирия, её медные волосы мерцали, как расплавленный металл, а амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — тихо звякнули, когда она подбросила в огонь ещё одно полено. Её зелёные глаза, обычно острые, как лезвия, были мягче в этот вечер, словно усталость и тепло очага на миг смягчили её броню. Фильтр для воды, который Лололошка починил, стоял на столе, и чистая вода, капля за каплей, падала в глиняный сосуд, издавая едва слышный плеск — звук, который в этой умирающей деревне казался почти чудом.

Лирия молчала, её пальцы, покрытые царапинами и мозолями, перебирали пучок трав, лежавший на коленях, но её взгляд был устремлён в огонь, как будто она видела там что-то большее, чем просто пламя. Лололошка чувствовал, что их сделка — его ответы о силе в обмен на её временное милосердие — начала превращаться в нечто иное, в хрупкое понимание, рождённое его умением починить фильтр. Он доказал, что он не только аномалия, но и союзник, и теперь, в тишине хижины, он ждал, что она откроет ещё одну часть этого мира.

— Ты так и не рассказала, — начал он, его голос был хриплым, но в нём звучала осторожная решимость.

— Кто сделал это? Кто принёс гниль?

Лирия замерла, её пальцы сжали травы, и на миг он подумал, что она снова закроется, спрятавшись за своей маской. Но вместо этого она вздохнула, её плечи опустились, и она посмотрела на него, её зелёные глаза были полны сложной смеси боли и усталости.

— Его зовут Варнер, — сказала она тихо, и её голос был полон горечи, как будто само имя оставляло на языке привкус пепла.

— Он называл себя магом-спасителем. Обещал избавить мир от гнили.

Она замолчала, её взгляд вернулся к огню, и Лололошка видел, как её лицо напряглось, как будто воспоминания жгли её не меньше, чем искра жгла его руку. Он наклонился чуть ближе, стараясь не нарушить хрупкий момент, и спросил:

— И что случилось?

Лирия фыркнула, но в этом звуке не было насмешки, только тоска. Она бросила травы на стол и потёрла руки, как будто пыталась стереть с них невидимую грязь.

— Он пришёл сюда много лет назад, — начала она, её голос был низким, почти шёпотом, но в нём звучала сталь.

— Когда гниль только начинала распространяться. Он был... харизматичным. Высокий, в длинном плаще, с глазами, которые, казалось, видели тебя насквозь. Он говорил, что знает, как остановить гниль, как очистить мир. Принёс магию — ритуалы, заклинания, которые действительно работали. На время.

Она замолчала, её пальцы сжали амулет на поясе — маленький череп, покрытый кристаллической коркой, — и он увидел, как её лицо исказилось от боли.

— Но была цена, — продолжила она, её голос стал тише, но в нём звучала ярость.

— Он называл это «излишками жизненной силы». Говорил, что берёт только то, что людям не нужно. Но это была ложь. Он забирал больше — их здоровье, их разум, их волю. Люди становились пустыми, как куклы, а он питал свои ритуалы их жизнями.

Лололошка почувствовал, как холод сжимает сердце. Он вспомнил поле мёртвых огней, силуэты, застывшие в кристаллических наростах, их искажённые лица, как будто они кричали. Он сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и спросил:

— И Шёпот Рощи? Что он сделал с вами?

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза блестели в свете очага, и он увидел в них не только боль, но и гнев, который она прятала за своей бронёй.

— Мы отказались, — сказала она, и её голос стал твёрже.

— Элдер, он... он видел, что Варнер не спаситель. Он сказал, что его магия — это не исцеление, а ещё одна форма гнили. Мы прогнали его. И тогда он отрезал нас от мира. Закрыл пути, отравил воду, оставил нас умирать в этой деревне, где пепел падает, как снег, а гниль растёт, как сорняк.

Она замолчала, её взгляд упал на Элдера, чьё хриплое дыхание стало едва слышным. Лололошка видел, как её пальцы сжали амулет так сильно, что костяшки побелели. Он чувствовал её боль, её гнев, её отчаяние, и это отозвалось в нём, как эхо его собственной пустоты.

— Он всё ещё там? — спросил он, его голос был хриплым, но в нём звучала решимость.

— Варнер?

Лирия кивнула, её губы сжались в тонкую линию.

— Где-то там, — сказала она, и её голос был полон холодной ярости.

— В Городе Огней, где он строит свои ритуалы, питаясь жизнями тех, кто ещё верит в его ложь.

Лололошка посмотрел в огонь, чувствуя, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто откликнулась на её слова. Варнер был не просто злодеем — он был человеком, чья мотивация, пусть и извращённая, казалась понятной. Он хотел спасти мир, но его спасение было хуже болезни.

— Мы можем остановить его? — спросил он, и его голос был полон осторожной надежды.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза были острыми, но в них мелькнула тень чего-то нового — не доверия, но возможности.

— Может быть, — сказала она, и её голос был тише, но в нём звучала сталь.

— Если твоя искра так сильна, как я думаю. Но не думай, что это будет легко, Лололошка.

Пепел падал, очаг тлел, и шёпот Рощи звучал в ушах, как предупреждение. Лололошка смотрел на Лирию, на её лицо, освещённое огнём, и знал, что этот рассказ — не просто история. Это была война, в которой он теперь был частью. Он был Мироходцем, и его искра, его забытые знания, его хрупкий союз с Лирией были его оружием. Путь впереди был опасен, но теперь он знал, против кого они сражаются.

Тени в хижине травницы дрожали в тусклом свете очага, их длинные, изломанные силуэты извивались на стенах, покрытых трещинами и пятнами кристаллической гнили, словно пытаясь вырваться из этого умирающего мира. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, просачиваясь сквозь щели в крыше и оседая на потрёпанном деревянном полу, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на пульсирующую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная горькой мазью Лирии, натянулась, и ожоги под ней жгли, как тлеющие угли, напоминая о дикой искре, что спасла его, но оставила шрамы. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их грубая тяжесть была якорем в этом мире, где шёпот Рощи звучал, как зловещий напев, вплетённый в дыхание самой деревни.

Стены хижины были увешаны схемами — человеческие силуэты, пронизанные серебристыми прожилками, и зарисовки тварей с паучьими конечностями, их кристаллические тела размечены стрелками, указывающими на слабые места. На столе громоздились грубо выточенные инструменты, склянки с мутными жидкостями и глиняные плошки с кристаллическими наростами, которые слабо мерцали, как осколки больного мира. В углу лежал Элдер, его хриплое дыхание стало едва слышным, а кристаллические язвы на его коже мигали, как угасающие звёзды. Книга на прикроватной тумбочке, покрытая тонкой кристаллической коркой, казалась последним свидетельством его знаний, которые гниль медленно пожирала.

Очаг тлел, отбрасывая тёплый, но зыбкий свет на Лирию и Лололошку, сидящих на грубых деревянных стульях у стола. Фильтр для воды, который Лололошка починил, стоял в углу, и чистая вода, капля за каплей, падала в глиняный сосуд, издавая едва слышный плеск — звук, который в этой умирающей деревне был почти священным. Лирия, её медные волосы мерцающие в свете огня, развязала небольшой мешочек из грубой ткани и достала пресную лепёшку, твёрдую, как камень, и горсть варёных корней, чей горький запах смешивался с дымом очага. Она разломила лепёшку пополам, одну часть положила перед Лололошкой, а другую взяла себе. Затем она поставила между ними миску с корнями, сваренными в чистой воде из починенного фильтра.

— Ешь, — сказала она, её голос был низким, лишённым привычной резкости, но всё ещё настороженным. Она не смотрела на него, её зелёные глаза были устремлены на лепёшку, которую она разламывала пальцами, покрытыми царапинами и мозолями.

Лололошка взял свою половину лепёшки, её шершавая поверхность царапала пальцы, и откусил кусок. Она была сухой, почти безвкусной, но в этом мире, где всё пропитано гнилью, даже такая еда казалась роскошью. Он прожевал, чувствуя, как горечь корня, который он взял из миски, обжигает язык, но тёплая вода из фильтра смягчала вкус, делая его почти сносным. Они ели в молчании, и тишина между ними была тяжёлой, но не враждебной. Это не была дружеская трапеза, не было тепла или доверия, но это было перемирие — момент, когда они не были врагами, не были партнёрами по сделке, а просто двумя людьми, пытающимися пережить ещё одну ночь.

Лололошка смотрел на Лирию, на её напряжённые плечи, на её пальцы, которые ломали лепёшку с почти механической точностью. Её рассказ о Варнере, маге-спасителе, чья магия оказалась хуже гнили, всё ещё звучал в его голове, как эхо шёпота Рощи. Он чувствовал, как её слова — о цене, которую Варнер требовал, о деревне, отрезанной от мира, — оседают в груди, как пепел. Он сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и посмотрел на огонь, который тлел в очаге, отбрасывая тени на её лицо.

— Ты думаешь, он всё ещё там? — спросил он, его голос был хриплым, полным осторожной решимости.

— Варнер. В Городе Огней.

Лирия замерла, её пальцы остановились на куске лепёшки, и она посмотрела на него, её зелёные глаза блестели в свете очага, но в них не было прежней холодности — только усталость и тень боли.

— Он там, — сказала она, и её голос был твёрдым, но в нём звучала горечь.

— Прячется за своими ритуалами, за своими тварями. Он не уйдёт, пока не высосет этот мир до конца.

Она откусила кусок лепёшки, её челюсти сжались, как будто она пыталась раздавить не только еду, но и свои воспоминания. Лололошка смотрел на неё, чувствуя, как её гнев, её тоска отзываются в нём. Он не знал, кто он, не помнил своего прошлого, но её борьба, её упрямство были такими человеческими, такими настоящими, что он невольно чувствовал связь с ней.

— А если мы найдём его? — спросил он, его голос стал тише, но в нём звучала надежда.

— Если мы остановим его, это спасёт Шёпот Рощи?

Лирия посмотрела на него, её губы сжались в тонкую линию, и на миг он подумал, что она снова закроется, спрячется за своей маской. Но вместо этого она вздохнула, её плечи опустились, и она отложила лепёшку на стол.

— Может быть, — сказала она, и её голос был полон усталости, но в нём мелькнула тень чего-то нового — не доверия, но возможности.

— Но это не так просто, Лололошка. Варнер — не просто человек. Он... как гниль. Он везде.

Лололошка кивнул, чувствуя, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто откликнулась на её слова. Он посмотрел на свои руки, на перевязанную ладонь, на пальцы, которые починили фильтр, словно ведомые забытой памятью. Он был Мироходцем, и его искра, его инстинкт, его хрупкий союз с Лирией были его оружием. Но в этот момент, сидя у очага, разделяя пресную лепёшку и горький корень, он чувствовал себя не воином, а просто человеком, который пытается пережить ночь.

— Спасибо, — сказал он вдруг, и его голос был тихим, почти шёпотом.

— За еду.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза сузились, но в них мелькнула слабая, почти неохотная улыбка.

— Не привыкай, — буркнула она, но её голос был мягче, чем раньше.

— Это не значит, что я тебе доверяю.

Он кивнул, чувствуя, как шёпот Рощи становится тише, как будто деревня дала им этот момент затишья. Пепел падал, очаг тлел, и они ели в молчании, разделяя не только еду, но и хрупкое перемирие. Это был не конец их пути, а лишь затишье перед бурей, но в этом мире, где всё пропитано гнилью, даже такой момент был драгоценным.

Подглава 3: Охота на Шёпот

Хижина травницы была погружена в тяжёлую тишину, нарушаемую лишь слабым потрескиванием очага, где угли тлели, отбрасывая зыбкие тени на стены, покрытые трещинами и пятнами кристаллической гнили. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, просачиваясь сквозь щели в крыше и оседая на потрёпанном деревянном полу, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он не снимал даже во сне. Повязка на его раненой руке, пропитанная горькой мазью Лирии, натянулась, когда он шевельнулся на грубой лежанке из соломы и рваных одеял, и ожоги под ней пульсировали, как тлеющие угли, напоминая о дикой искре, что спасла его, но оставила шрамы. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была единственным, что казалось реальным в этом мире, где шёпот Рощи звучал, как зловещий напев, вплетённый в дыхание самой деревни.

Стены хижины были увешаны схемами — человеческие силуэты, пронизанные серебристыми прожилками, и зарисовки тварей с паучьими конечностями, их кристаллические тела размечены стрелками, указывающими на слабые места. На столе громоздились грубо выточенные инструменты, склянки с мутными жидкостями и глиняные плошки с кристаллическими наростами, которые слабо мерцали, как осколки больного мира. В углу лежал Элдер, его хриплое дыхание стало почти неслышным, а кристаллические язвы на его коже мигали, как угасающие звёзды. Книга на прикроватной тумбочке, покрытая тонкой кристаллической коркой, казалась последним свидетельством его знаний, которые гниль медленно пожирала.

Лололошка спал беспокойно, его разум метался между обрывками снов — поле мёртвых огней, силуэты в кристаллических наростах, голос Варнера, которого он никогда не слышал, но который звучал в его голове, как яд. Их хрупкое перемирие с Лирией, рождённое за ужином из пресной лепёшки и горького корня, всё ещё грело его, как слабый луч света в этом умирающем мире. Но спокойствие было разрушено резким, скрежещущим звуком, который разорвал тишину, как нож — ткань.

Это был не стон Элдера, не шёпот ветра, гуляющего по пустынной деревне. Это был звук, от которого кровь стыла в жилах — резкий, металлический скрежет, как будто кто-то царапал сталью по камню. Он доносился снаружи, оттуда, где тьма сгущалась, а багрово-фиолетовое небо казалось ещё темнее, чем днём. Лололошка подскочил на лежанке, его сердце заколотилось, а искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто предчувствуя угрозу.

Лирия уже была на ногах. Её движения были молниеносными, точными, как у хищника, почуявшего добычу. Она схватила с пояса нож — острый, но потёртый, с рукоятью, обмотанной грубой нитью, — и небольшой арбалет, лежавший у стола. Её медные волосы, выбившиеся из узла, мерцали в свете очага, а амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой кристаллической коркой — звякнули, когда она метнулась к двери. Её зелёные глаза, обычно холодные, теперь горели напряжённым, почти диким огнём.

— Что это? — прошептал Лололошка, его голос был хриплым от сна и страха. Он вскочил, игнорируя боль в раненой руке, и шагнул к ней, его пальцы невольно сжали кремень и сталь в кармане.

Лирия не ответила, её взгляд был прикован к двери, где деревянные доски дрожали от очередного скрежета — медленного, методичного, как будто кто-то или что-то проверяло их на прочность. Она подняла руку, требуя тишины, и её пальцы, покрытые царапинами и мозолями, сжали рукоять арбалета так, что костяшки побелели.

— Это не ветер, — прошептала она, её голос был низким, почти рычащим.

— И не человек.

Лололошка почувствовал, как холод пробежал по спине. Он посмотрел на Элдера, чьё дыхание стало ещё тише, как будто даже он чувствовал угрозу. Шёпот Рощи, обычно монотонный, стал громче, резче, как будто деревня предупреждала их. Пепел падал на пол, оседая на его ботинках, и он невольно поправил очки-гогглы, пытаясь унять дрожь в руках.

— Что там? — спросил он, его голос был тише, но в нём звучала решимость.

— Ещё одна тварь?

Лирия повернулась к нему, её зелёные глаза сузились, и он увидел в них не только страх, но и стальную решимость, которая делала её сильнее, чем этот умирающий мир.

— Хуже, — сказала она, и её голос был холодным, но в нём звучала тревога.

— Это не просто тварь. Это посланник.

Она шагнула к двери, её арбалет был наготове, и Лололошка почувствовал, как искра в груди запульсировала, как будто откликнулась на её слова. Он не знал, что ждёт их снаружи, но знал, что спокойствие, которое они нашли за ужином, было разрушено. Угроза вернулась, и она была ближе, чем он мог себе представить.

— Оставайся здесь, — бросила Лирия, её голос был резким, но в нём мелькнула тень заботы.

— Если это то, о чём я думаю, тебе лучше не лезть.

Лололошка покачал головой, его пальцы сжали кремень и сталь, и он шагнул к ней, игнорируя боль в руке.

— Я не останусь, — сказал он, и его голос был твёрже, чем он ожидал.

— Если это война, я в ней.

Лирия посмотрела на него, её губы сжались в тонкую линию, но она не стала спорить. Она лишь кивнула, её амулеты звякнули, и она приоткрыла дверь, впуская в хижину холодный воздух, пропитанный запахом пепла и гнили. Скрежет стал громче, и Лололошка почувствовал, как шёпот Рощи превратился в крик. Пепел падал, очаг тлел, и ночь, полная угроз, ждала их за порогом.

Хижина травницы была окутана мраком, лишь слабое мерцание очага отбрасывало дрожащие тени на стены, покрытые трещинами и пятнами кристаллической гнили. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, просачиваясь сквозь щели в крыше и оседая на потрёпанном деревянном полу, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на пульсирующую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная горькой мазью Лирии, натянулась, и ожоги под ней жгли, как тлеющие угли, напоминая о дикой искре, что спасла его, но оставила шрамы. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была единственным, что удерживало его в реальности этого мира, где шёпот Рощи звучал, как крик, полный угрозы.

Стены хижины были увешаны схемами — человеческие силуэты, пронизанные серебристыми прожилками, и зарисовки тварей с паучьими конечностями, их кристаллические тела размечены стрелками, указывающими на слабые места. На столе громоздились грубо выточенные инструменты, склянки с мутными жидкостями и глиняные плошки с кристаллическими наростами, которые слабо мерцали, как осколки больного мира. В углу лежал Элдер, его хриплое дыхание стало почти неслышным, а кристаллические язвы на его коже мигали, как угасающие звёзды. Книга на прикроватной тумбочке, покрытая тонкой кристаллической коркой, казалась последним свидетельством его знаний, которые гниль медленно пожирала.

Резкий, скрежещущий звук, как будто сталь царапала по камню, всё ещё раздавался снаружи, и Лололошка чувствовал, как его сердце колотится в груди, а искра, горячая и болезненная, пульсирует в такт этому звуку. Лирия, стоя у двери, приоткрыла её, и холодный воздух, пропитанный запахом пепла и гнили, ворвался в хижину, заставив огонь в очаге затрепетать. Её зелёные глаза, острые и напряжённые, вглядывались в темноту, а пальцы, покрытые царапинами и мозолями, сжимали нож и небольшой арбалет с такой силой, что костяшки побелели. Лололошка, стоя за её спиной, чувствовал, как его собственный страх борется с решимостью, которую он заявил всего минуту назад. Он не отступит. Не теперь.

Они осторожно выглянули в узкую щель между дверью и косяком, и Лололошка замер, его дыхание сбилось. По деревне, освещённой лишь слабым багровым светом неба, двигалась тварь. Она не была похожа на ту, что он видел в поле мёртвых огней, с её паучьими конечностями и пульсирующим огоньком вместо головы. Эта была меньше, но не менее жуткой — словно гигантский броненосец, сотканный из кристаллов и костей. Её панцирь, покрытый острыми, мерцающими пластинами, отражал багровый свет, а четыре короткие, но мощные лапы, заканчивающиеся когтистыми клешнями, двигались с методичной точностью. На спине твари, между кристаллическими пластинами, был мешок из собственной плоти — бледный, полупрозрачный, пульсирующий, как живое сердце. Тварь не нападала. Она медленно обходила дома, её клешни соскребали кристаллическую гниль со стен, и Лололошка видел, как она аккуратно собирала эти осколки в свой мешок, который вздрагивал, поглощая их.

— Собиратель, — прошептала Лирия, её голос был низким, почти рычащим, и в нём звучала смесь ужаса и ненависти.

— Они приходят за «урожаем» для Варнера.

Лололошка почувствовал, как холод пробежал по спине. Он посмотрел на тварь, на её механические, почти ритуальные движения, и понял, что это не просто монстр. Это был инструмент, часть чего-то большего, организованного. Варнер, о котором Лирия рассказала за ужином, не просто посылал хаотичных тварей. Он управлял ими, как армией.

— Урожай? — переспросил он, его голос был хриплым шёпотом, и он невольно сжал кремень и сталь в кармане, пытаясь унять дрожь в руках.

— Что это значит?

Лирия повернулась к нему, её зелёные глаза сузились, и он увидел в них не только страх, но и стальную решимость, которая делала её сильнее, чем этот умирающий мир.

— Это значит, что он знает, что мы здесь, — прошептала она, её голос был холодным, но в нём звучала тревога.

— Собиратели не просто собирают гниль. Они ищут. Они доносят. Если он уйдёт, Варнер узнает, что мы живы. И что у нас есть ты.

Лололошка почувствовал, как искра в груди запульсировала, горячая и болезненная, как будто откликнулась на её слова. Он посмотрел на тварь, которая методично соскребала гниль с очередного дома, и её мешок на спине дрогнул, поглощая новый осколок. Он вспомнил слова Лирии о Варнере, о его ритуалах, питаемых жизнями людей, и понял, что этот «урожай» — не просто кристаллы. Это была часть его плана, его магии, его власти.

— Мы можем остановить его? — спросил он, его голос был тише, но в нём звучала решимость. Он посмотрел на Лирию, на её напряжённое лицо, освещённое багровым светом, и понял, что их хрупкое перемирие теперь было их единственным щитом.

Лирия сжала арбалет, её пальцы дрожали, но её взгляд был твёрдым.

— Мы должны, — сказала она, и её голос был полон холодной ярости.

— Если он уйдёт, мы потеряем шанс. Нам нужно заманить его. И уничтожить.

Она осторожно приоткрыла дверь чуть шире, и холодный воздух ворвался в хижину, неся с собой запах пепла и гнили. Скрежет твари стал громче, и Лололошка почувствовал, как шёпот Рощи превратился в низкий, угрожающий гул, как будто деревня предупреждала их о том, что бой неизбежен. Пепел падал, очаг тлел, и ночь, полная ужаса, ждала их за порогом. Лололошка сжал кремень и сталь, его сердце колотилось, но он знал, что отступать некуда. Он был Мироходцем, и его искра, его страх, его решимость были частью этой войны.

— Что делать? — спросил он, его голос был твёрже, чем он ожидал.

Лирия посмотрела на него, её губы искривились в слабой, но решительной улыбке.

— Следуй за мной, — прошептала она.

— И не вздумай умереть.

Хижина травницы дрожала от напряжения, словно сама впитала страх, пронизывающий ночь. Тусклый свет очага отбрасывал зыбкие тени на стены, покрытые трещинами и пятнами кристаллической гнили, а пепел падал с багрово-фиолетового неба, просачиваясь сквозь щели в крыше и оседая на потрёпанном деревянном полу, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на пульсирующую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная горькой мазью Лирии, натянулась, и ожоги под ней жгли, как тлеющие угли, напоминая о дикой искре, что спасла его, но оставила шрамы. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем в этом мире, где шёпот Рощи звучал, как угрожающий гул, вплетённый в дыхание самой деревни.

Стены хижины были увешаны схемами — человеческие силуэты, пронизанные серебристыми прожилками, и зарисовки тварей с паучьими конечностями, их кристаллические тела размечены стрелками, указывающими на слабые места. На столе громоздились грубо выточенные инструменты, склянки с мутными жидкостями и глиняные плошки с кристаллическими наростами, которые слабо мерцали, как осколки больного мира. В углу лежал Элдер, его хриплое дыхание стало почти неслышным, а кристаллические язвы на его коже мигали, как угасающие звёзды. Книга на прикроватной тумбочке, покрытая тонкой кристаллической коркой, казалась последним свидетельством его знаний, которые гниль медленно пожирала.

Скрежет Собирателя — твари, похожей на гигантского броненосца из кристаллов и костей, — всё ещё раздавался снаружи, методичный и зловещий, как будто кто-то царапал сталью по камню. Лололошка стоял у двери, его сердце колотилось, а искра в груди пульсировала, горячая и болезненная, как будто предчувствуя бой. Лирия, сжимая нож и небольшой арбалет, приоткрыла дверь, и холодный воздух, пропитанный запахом пепла и гнили, ворвался в хижину, заставив огонь в очаге затрепетать. Её зелёные глаза, острые и напряжённые, следили за тварью, которая обходила дома, соскребая кристаллическую гниль со стен и собирая её в мешок из собственной плоти на спине. Лололошка чувствовал, как страх борется с решимостью, но отступать было некуда.

— Мы не можем дать ему уйти, — прошептала Лирия, её голос был низким, почти рычащим, полным холодной ярости.

— Он отнесёт Варнеру сведения о нас. О тебе.

Она отступила от двери, её амулеты — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — звякнули, когда она метнулась к столу. Схватив кусок потрёпанного пергамента и обугленный уголёк, она начала быстро набрасывать план, её пальцы, покрытые царапинами и мозолями, двигались с лихорадочной точностью. Лололошка шагнул ближе, его взгляд скользнул по схеме, которую она рисовала — грубый набросок деревни, узкий проулок между домами и старый сарай с подгнившей крышей, отмеченный крестом.

— Что ты делаешь? — спросил он, его голос был хриплым, но в нём звучала смесь страха и решимости. Он наклонился над столом, игнорируя боль в раненой руке, и его очки-гогглы чуть сползли на нос.

Лирия не подняла взгляда, её уголёк летал по пергаменту, рисуя стрелки и линии.

— План, — бросила она, её голос был резким, но в нём чувствовалась стальная уверенность.

— Мы заманим Собирателя в проулок между домами. Там есть старый сарай — его крыша едва держится. Если мы обрушим её, тварь будет погребена.

Лололошка посмотрел на схему, его разум метался между страхом и инстинктом, который помог ему починить фильтр. Он видел проулок в своих воспоминаниях — узкий, заваленный обломками, с домами, чьи стены были покрыты кристаллической гнилью. Он кивнул, его пальцы сжали кремень и сталь в кармане, как будто они могли дать ему смелости.

— Как мы это сделаем? — спросил он, его голос стал твёрже, несмотря на дрожь в руках.

— Как заманить его?

Лирия подняла взгляд, её зелёные глаза встретились с его, и он увидел в них не только решимость, но и тень уважения, рождённого его умением починить фильтр.

— Собиратели идут на запах гнили, — сказала она, её голос был холодным, но в нём звучала тактическая точность.

— У меня есть порошок из кристаллов — я делала его для опытов. Мы рассыплем его в проулке, он пойдёт туда. А ты... — Она замолчала, её взгляд скользнул по его перевязанной руке.

— Ты поможешь мне обрушить крышу.

Лололошка почувствовал, как искра в груди запульсировала, горячая и болезненная, как будто откликнулась на её слова. Он не знал, сможет ли он, но её уверенность, её план, её взгляд, полный сложного доверия, заставили его кивнуть.

— Я справлюсь, — сказал он, и его голос был полон решимости, несмотря на страх.

— Но как мы обрушим крышу?

Лирия указала на схему, её уголёк обвёл крест на сарае.

— Там есть балка, — сказала она. — Она гнилая, но держит крышу. Если мы её сломаем, всё рухнет. Я займусь приманкой, а ты... — Она посмотрела на него, её губы сжались в тонкую линию.

— Ты знаешь, как ломать вещи, да?

Лололошка усмехнулся, несмотря на напряжение, и его пальцы невольно коснулись крема и стали в кармане.

— Думаю, я разберусь, — сказал он, и в его голосе мелькнула слабая насмешка, но за ней скрывалась надежда.

Лирия кивнула, её амулеты звякнули, и она быстро собрала с полки небольшой мешочек с порошком, от которого исходил резкий, едкий запах гнили. Она бросила на него взгляд, и на миг её лицо смягчилось, как будто их хрупкое перемирие стало чем-то большим — командой, работающей ради общей цели.

— Не облажайся, Лололошка, — сказала она, и её голос был резким, но в нём мелькнула тень улыбки.

— Если мы это сделаем, Варнер не узнает, что ты здесь.

Она шагнула к двери, её нож и арбалет были наготове, и Лололошка последовал за ней, чувствуя, как шёпот Рощи становится громче, как будто деревня предупреждала их о цене ошибки. Пепел падал, скрежет Собирателя раздавался всё ближе, и ночь, полная угроз, ждала их за порогом. Они были не просто союзниками — они были командой, и их первый бой был неизбежен.

Ночь в Шёпоте Рощи была густой, как смола, и багрово-фиолетовое небо над деревней отбрасывало зловещий свет, от которого тени домов казались живыми, извивающимися, как кристаллические твари. Пепел падал, оседая на потрескавшихся крышах, на выщербленных досках заборов, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на пульсирующую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная горькой мазью Лирии, натянулась, и ожоги под ней жгли, как тлеющие угли, напоминая о дикой искре, что спасла его, но оставила шрамы. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем в этом мире, где шёпот Рощи звучал, как угрожающий гул, вплетённый в дыхание самой деревни.

Скрежет Собирателя — твари, похожей на гигантского броненосца из кристаллов и костей — раздавался всё ближе, методичный и зловещий, как сталь, царапающая камень. Его клешни соскребали кристаллическую гниль со стен заброшенных домов, и мешок из собственной плоти на его спине пульсировал, поглощая «урожай» для Варнера. Лололошка и Лирия стояли у двери хижины, их дыхание было быстрым, но тихим, как будто они боялись, что тварь услышит их. Лирия сжимала нож и арбалет, её зелёные глаза горели напряжённым огнём, а амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — тихо звякнули, когда она повернулась к Лололошке.

— Мы не можем дать ему уйти, — прошептала она, её голос был низким, полным холодной ярости.

— Если он донесёт Варнеру, что ты здесь, нам конец.

Она показала ему схему на куске пергамента — грубый набросок деревни, узкий проулок между домами и старый сарай с подгнившей крышей, отмеченный крестом. Лололошка кивнул, его сердце колотилось, а искра в груди пульсировала, горячая и болезненная, как будто предчувствуя бой. Их план был прост, но рискован: заманить Собирателя в проулок и обрушить на него крышу сарая. Впервые они работали как команда, их навыки — её храбрость и его ум — дополняли друг друга, как кремень и сталь.

— Я займусь приманкой, — сказала Лирия, её голос был резким, но в нём звучала стальная уверенность. Она сжала небольшой мешочек с порошком кристаллической гнили, от которого исходил резкий, едкий запах.

— А ты... сделай так, чтобы крыша рухнула.

Лололошка кивнул, его пальцы невольно коснулись крема и стали в кармане. Он чувствовал, как страх борется с инстинктом, который помог ему починить фильтр. Его разум вспыхивал образами — схемы, рычаги, механизмы, — и он знал, что может это сделать.

— Дай мне пять минут, — сказал он, его голос был хриплым, но твёрдым.

— Я подготовлю механизм.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза сузились, но в них мелькнула тень уважения. Она кивнула и метнулась к выходу, её амулеты звякнули, как предупреждение. Лололошка повернулся к столу, его взгляд скользнул по грубым инструментам и мотку верёвки, валявшемуся среди склянок. Он схватил верёвку, кусок дерева, лежавший у стены, и нож Лирии, его пальцы, несмотря на боль в раненой руке, двигались с удивительной ловкостью, как будто ведомые забытой памятью.

Он выбежал из хижины, следуя за Лирией, и они быстро направились к проулку, где стоял старый сарай. Воздух был холодным, пропитанным запахом пепла и гнили, и Лололошка чувствовал, как шёпот Рощи становится громче, как будто деревня предупреждала их о цене ошибки. Сарай был ветхим, его крыша, покрытая трещинами и кристаллической коркой, едва держалась на гнилой балке. Лололошка присел у стены, его пальцы начали обматывать верёвку вокруг куска дерева, создавая импровизированный рычаг. Его разум вспыхивал схемами — он видел, как балка может быть выдернута, как крыша обрушится, если правильно рассчитать угол.

— Быстрее, — прошипела Лирия, стоя у входа в проулок. Она держала мешочек с порошком в одной руке и камень в другой, её взгляд был прикован к Собирателю, который двигался в их сторону, его клешни соскребали гниль с очередного дома.

— Почти готов, — ответил Лололошка, его голос был напряжённым, но в нём звучала уверенность. Он закрепил верёвку на балке, пропустив её через деревянный рычаг, и проверил, чтобы узлы держались. Его пальцы, покрытые грязью и ржавчиной, двигались с точностью, как будто они помнили то, что забыл его разум. Он чувствовал, как искра в груди шевельнулась, не с болью, а с теплом, как будто его инстинкт инженера был частью той же силы.

— Готово, — сказал он, отступая назад и проверяя механизм. Он потянул за верёвку, и балка скрипнула, готовая рухнуть при следующем рывке.

— Тяни, когда он будет под крышей.

Лирия кивнула, её губы сжались в тонкую линию, но в её глазах мелькнула искра — не силы, а доверия. Она шагнула в проулок, её движения были быстрыми, но бесшумными, как у охотника. Она бросила камень в сторону Собирателя, и тот с глухим стуком ударился о стену дома, заставив тварь резко повернуть голову. Её кристаллический панцирь блеснул в багровом свете, а мешок на спине дрогнул, как живое сердце. Лирия рассыпала порошок гнили на землю, и едкий запах разнёсся по проулку, как ядовитый туман.

— Давай, тварь, — пробормотала она, её голос был полон холодной ярости.

— Иди сюда.

Собиратель замер, его клешни поднялись, как будто принюхиваясь, и затем он двинулся к проулку, его лапы оставляли глубокие борозды в земле, покрытой пеплом. Лололошка затаил дыхание, его пальцы сжали верёвку, готовые к рывку. Он смотрел на Лирию, на её напряжённую фигуру, на её нож, блестящий в свете неба, и чувствовал, как их навыки — её храбрость и его ум — сплетаются, как нити в механизме.

— Когда он войдёт, — прошептала Лирия, её голос был едва слышен, но в нём звучала стальная уверенность.

— Не промахнись.

Лололошка кивнул, его сердце колотилось, а искра в груди пульсировала, как будто предчувствуя момент истины. Собиратель вошёл в проулок, его клешни задели стены, и кристаллическая гниль посыпалась на землю, как снег. Пепел падал, шёпот Рощи звучал, как боевой клич, и Лололошка знал, что их первый бой как команды начался. Он сжал верёвку, готовый к рывку, и посмотрел на Лирию, чьи глаза горели решимостью. Они были не просто союзниками — они были механизмом, работающим в унисон, и их успех зависел от того, насколько точно они сыграют свои роли.

Ночь в Шёпоте Рощи была густой и холодной, как смола, пропитанная запахом пепла и кристаллической гнили. Багрово-фиолетовое небо отбрасывало зловещий свет, от которого тени заброшенных домов извивались, как живые, а пепел падал, оседая на потрескавшихся крышах, на выщербленных заборах, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на пульсирующую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная горькой мазью Лирии, натянулась, и ожоги под ней жгли, как тлеющие угли, напоминая о дикой искре, что спасла его, но оставила шрамы. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем в этом мире, где шёпот Рощи звучал, как боевой клич, вплетённый в дыхание самой деревни.

Узкий проулок между домами был завален обломками, стены, покрытые кристаллической коркой, блестели в багровом свете, а едкий запах порошка гнили, который Лирия рассыпала, висел в воздухе, как ядовитый туман. Собиратель — тварь, похожая на гигантского броненосца из кристаллов и костей — вошёл в проулок, его клешни задели стены, и осколки гнили посыпались на землю, как снег. Его панцирь, усеянный острыми пластинами, отражал свет неба, а мешок из собственной плоти на спине пульсировал, поглощая собранный «урожай» для Варнера. Лололошка затаился за углом сарая, его пальцы сжимали верёвку, привязанную к гнилой балке, а сердце колотилось так, что казалось, оно разорвёт грудь. Искра в груди пульсировала, горячая и болезненная, как будто предчувствуя момент истины.

Лирия стояла в нескольких шагах, её зелёные глаза горели напряжённым огнём, а амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — тихо звякнули, когда она подняла арбалет, готовая к бою. Её нож блестел в руке, а лицо, освещённое багровым светом, было напряжённым, но решительным. Она бросила ещё один камень в сторону Собирателя, и тот с глухим стуком ударился о стену, заставив тварь ускорить шаг. Её клешни загребали землю, оставляя глубокие борозды, а мешок на спине дрогнул, как живое сердце.

— Давай, тварь, — прошипела Лирия, её голос был полон холодной ярости.

— Прямо под крышу.

Лололошка кивнул, его пальцы сжали верёвку так, что костяшки побелели. Он чувствовал, как шёпот Рощи становится громче, как будто деревня подталкивала их к бою. Собиратель вошёл под крышу сарая, его клешни задели гнилые доски, и Лололошка, не теряя ни секунды, дёрнул за верёвку с такой силой, что раненая рука взорвалась болью. Балка с треском поддалась, и крыша сарая — ветхая, покрытая кристаллической коркой — рухнула с оглушительным грохотом. Обломки досок, камней и кристаллов обрушились на тварь, погребая её под собой, и облако пыли и пепла поднялось в воздух, застилая проулок.

Лирия отступила назад, её арбалет был наготове, но она не успела среагировать. Одна из клешней Собирателя, блестящая, как обсидиан, вырвалась из-под обломков и с ужасающей скоростью схватила её за ногу. Лирия вскрикнула, её голос был полон боли и ярости, и она упала на колено, пытаясь вырваться. Клешня сжалась сильнее, её острые края впились в кожу, и кровь, тёмная в багровом свете, потекла по её ноге.

— Лирия! — крикнул Лололошка, его голос разорвал тишину, и он рванулся к ней, игнорируя боль в руке. Его сердце колотилось, страх и адреналин смешались в груди, но он не поддался панике. Он видел её лицо, искажённое болью, её зелёные глаза, полные ярости, и знал, что должен действовать.

Искра в груди запульсировала, горячая и болезненная, но на этот раз он не дал ей вырваться слепым снопом пламени, как в поле. Он сжал кулак, чувствуя, как ожоги под повязкой жгут кожу, и сосредоточился, как будто его разум вспомнил что-то, чего он не знал. Он вытянул раненую руку, и вместо дикого огня из его ладони вырвалась короткая, точечная искра — яркая, как раскалённый металл, и острая, как стрела. Она ударила точно в сустав клешни, где кристаллические пластины были тоньше, и с треском разорвала его. Клешня разжалась, и Лирия вырвалась, отползая назад, её дыхание было тяжёлым, но полным облегчения.

Собиратель издал низкий, скрежещущий звук, как будто металл ломался о камень, и его тело под обломками задёргалось, но уже не могло выбраться. Лололошка упал на колени рядом с Лирией, его рука дрожала, а повязка пропиталась свежей кровью от напряжения. Он смотрел на неё, его серые глаза были полны страха и решимости.

— Ты в порядке? — спросил он, его голос был хриплым, но в нём звучала забота.

Лирия кивнула, её лицо было бледным, но она сжала нож, готовая к бою. Она посмотрела на него, её зелёные глаза сузились, но в них мелькнула тень удивления и уважения.

— Это было... не плохо, — сказала она, её голос был напряжённым, но в нём звучала слабая улыбка.

— Ты начинаешь управлять этой своей искрой.

Лололошка посмотрел на свою руку, на дымящуюся повязку, и почувствовал, как боль смешивается с гордостью. Он не просто выпустил искру — он контролировал её, пусть и не идеально. Его разум всё ещё был пуст, но его тело, его сила, его инстинкт начинали говорить за него.

— Это больно, — признался он, и его голос был полон усталости, но в нём мелькнула слабая усмешка.

— Но, кажется, оно того стоило.

Лирия фыркнула, но её губы искривились в улыбке, и она медленно поднялась, опираясь на стену. Кровь стекала по её ноге, но она не обращала на это внимания.

— Не расслабляйся, — сказала она, её голос был резким, но в нём звучала стальная уверенность.

— Это только одна тварь. Варнер пошлёт других.

Пепел падал, шёпот Рощи звучал, как эхо их победы, но Лололошка знал, что это лишь начало. Они с Лирией были командой, их навыки — его ум и её храбрость — сработали вместе, но бой был далеко не окончен. Он поднялся, сжимая кремень и сталь, и посмотрел на неё, готовый к следующему шагу.

— Что дальше? — спросил он, его голос был твёрже, чем он ожидал.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза блестели в багровом свете, и она кивнула, как будто признавая его частью этой войны.

— Возвращаемся в хижину, — сказала она.

— И готовимся. Они знают, что мы здесь.

Подглава 4: Хрупкая надежда

Проулок между домами Шёпота Рощи был завален обломками, и багрово-фиолетовое небо отбрасывало зловещий свет на руины старого сарая, чья крыша теперь лежала грудой гнилых досок и кристаллической корки. Пепел падал, оседая на потрескавшихся стенах, на выщербленных заборах, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на пульсирующую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная горькой мазью Лирии, промокла от крови, и ожоги под ней жгли, как раскалённые угли, напоминая о дикой искре, что вырвалась из него минуту назад. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем в этом мире, где шёпот Рощи затих, как будто деревня затаила дыхание после боя.

Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом пепла, гнили и едким привкусом озона — следом той точечной искры, что Лололошка выпустил, чтобы спасти Лирию. Собиратель, тварь из кристаллов и костей, лежал под обломками, его панцирь треснул, а мешок из собственной плоти на спине больше не пульсировал, истекая молочно-белой жидкостью, которая шипела, соприкасаясь с землёй. Его клешня, всё ещё блестящая, как обсидиан, лежала неподвижно, сустав, разорванный искрой Лололошки, дымился, испуская слабый запах горелого металла.

Лололошка стоял над поверженной тварью, его грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, а сердце колотилось так, что казалось, оно разорвёт рёбра. Искра в груди всё ещё пульсировала, но теперь это была не дикая, неконтролируемая сила, а что-то новое — управляемое, пусть и несовершенное. Его раненая рука дрожала, повязка была пропитана кровью, но он чувствовал странное тепло, как будто его инстинкт, его ум, его сила наконец начали работать вместе.

Лирия сидела на земле, её нога, исцарапанная клешнёй Собирателя, кровоточила, но она не обращала на это внимания. Её зелёные глаза, обычно острые, как лезвия, были широко раскрыты, и она смотрела на Лололошку, как будто видела его впервые. Её нож лежал рядом, а арбалет был прижат к груди, но её пальцы, покрытые царапинами и мозолями, дрожали, выдавая её эмоции. Амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — тихо звякнули, когда она попыталась встать, но остановилась, переводя дыхание.

— Ты... спас меня, — сказала она, её голос был хриплым, полным удивления, которое перевешивало привычное недоверие. Она посмотрела на свою ногу, на кровь, стекающую по коже, и затем снова на Лололошку, её губы сжались, как будто она боролась с чем-то внутри.

Лололошка встретил её взгляд, его серые глаза были полны усталости, но в них мелькнула слабая улыбка. Он шагнул ближе, игнорируя боль в руке, и присел рядом, его пальцы невольно сжали кремень и сталь в кармане.

— Я просто... сделал, что мог, — сказал он, его голос был тихим, но в нём звучала искренность.

— Не мог же я дать ему тебя утащить.

Лирия фыркнула, но в этом звуке не было насмешки, только тень облегчения. Она потянулась к своей ноге, осматривая рану, и её лицо напряглось от боли, но она быстро спрятала слабость за привычной маской.

— Ты мог промахнуться, — сказала она, её голос был резким, но в нём мелькнула тень улыбки.

— Эта твоя искра... она могла спалить нас обоих.

Лололошка посмотрел на свою руку, на дымящуюся повязку, и почувствовал, как боль смешивается с гордостью. Он не просто выпустил искру — он направил её, как стрелу, точно в сустав клешни. Это было не идеально, но это было началом.

— Я не знал, что так получится, — признался он, его голос был полон усталости, но в нём звучала надежда.

— Но я... почувствовал, что могу это сделать.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза сузились, но в них не было прежней холодности. Она медленно поднялась, опираясь на стену, и её амулеты звякнули, как эхо их победы. Она посмотрела на поверженного Собирателя, на обломки, покрытые пылью и пеплом, и её лицо смягчилось, как будто их хрупкое перемирие стало чем-то большим.

— Ты не просто полезен, Лололошка, — сказала она, и её голос был тише, но в нём звучала стальная искренность.

— Ты надёжен. И это... это что-то значит.

Лололошка почувствовал, как её слова оседают в груди, как пепел, но на этот раз они не жгли, а грели. Он поднялся, его рука всё ещё дрожала, но он стоял прямо, его взгляд был устремлён на Лирию. Он видел её боль, её решимость, её удивление, и это делало её не просто союзником, а человеком, за которого он готов был сражаться.

— Мы команда, да? — спросил он, и в его голосе мелькнула слабая насмешка, но за ней скрывалась надежда.

Лирия посмотрела на него, её губы искривились в слабой, почти неохотной улыбке.

— Не обольщайся, — буркнула она, но её голос был мягче, чем раньше.

— Но... да, пока что мы команда.

Она повернулась, её нож блеснул в багровом свете, и она кивнула в сторону хижины.

— Пойдём, — сказала она. — Надо перевязать мою ногу. И твою руку. И приготовиться к тому, что Варнер пошлёт что-то похуже.

Лололошка кивнул, его пальцы сжали кремень и сталь, и он последовал за ней, чувствуя, как шёпот Рощи становится тише, как будто деревня признала их победу. Пепел падал, обломки хрустели под ногами, и запах озона всё ещё висел в воздухе, как напоминание о его искре. Они были не просто союзниками — они были командой, и этот бой показал, что их хрупкая надежда может стать сильнее, чем гниль этого мира.

Тишина после боя в Шёпоте Рощи была обманчивой, как затишье перед бурей. Багрово-фиолетовое небо отбрасывало зловещий свет на узкий проулок, заваленный обломками старого сарая, чья крыша теперь была грудой гнилых досок, покрытых кристаллической коркой. Пепел падал, оседая на потрескавшихся стенах домов, на выщербленных заборах, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на пульсирующую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная горькой мазью Лирии, была липкой от крови, и ожоги под ней жгли, как раскалённые угли, напоминая о той точечной искре, что спасла Лирию. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем в этом мире, где шёпот Рощи затих, но всё ещё звучал, как эхо предупреждения.

Собиратель — тварь из кристаллов и костей, похожая на гигантского броненосца — лежал под обломками, его панцирь треснул, а мешок из собственной плоти на спине больше не пульсировал, истекая молочно-белой жидкостью, которая шипела, соприкасаясь с землёй. Его клешня, блестящая, как обсидиан, была неподвижна, сустав, разорванный искрой Лололошки, дымился, испуская едкий запах горелого металла. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом пепла, гнили и слабым привкусом озона, оставшимся после его искры. Лололошка стоял рядом с Лирией, его грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, а сердце всё ещё колотилось, но в груди теплилось новое чувство — гордость за их победу, за их команду.

Лирия, опираясь на стену, осматривала свою раненую ногу, кровь стекала по коже, но она не обращала на это внимания. Её зелёные глаза, обычно острые, как лезвия, теперь были полны сложной смеси облегчения и настороженности. Её нож лежал рядом, а арбалет был прижат к груди, но её пальцы, покрытые царапинами и мозолями, дрожали, выдавая её усталость. Амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — тихо звякнули, когда она шагнула к поверженному Собирателю, её взгляд был прикован к его разбитому панцирю.

— Надо убедиться, что он не встанет, — сказала она, её голос был хриплым, но в нём звучала стальная решимость. Она присела рядом с тварью, её нож блеснул в багровом свете, и она начала осторожно переворачивать обломки, отбрасывая гнилые доски и куски кристаллической корки.

Лололошка смотрел на неё, чувствуя, как его собственная усталость борется с любопытством. Он шагнул ближе, его ботинки хрустели по пеплу и обломкам, и он присел рядом, игнорируя боль в раненой руке. Его взгляд скользнул по твари, по её треснувшему панцирю, по мешку, который теперь был смятым и неподвижным. Лирия перевернула крупный кристаллический сегмент, и её рука замерла. На поверхности, среди трещин и пятен молочно-белой жидкости, было выжжено клеймо — стилизованный символ, похожий на глаз, заключённый в шестерёнку. Линии были чёткими, почти механическими, и в багровом свете они казались живыми, как будто глаз следил за ними.

— Метка Варнера, — прошептала Лирия, её голос был низким, полным холодной ярости.

— Он клеймит даже своих монстров.

Лололошка почувствовал, как холод пробежал по спине. Он наклонился ближе, его пальцы невольно сжали кремень и сталь в кармане, и он изучил клеймо. Глаз в шестерёнке был не просто символом — он был знаком власти, контроля, как будто Варнер пометил этот мир, как своё владение. Лололошка вспомнил её рассказ о маге-спасителе, чья магия оказалась хуже гнили, и понял, что эта метка делала угрозу конкретной, персонализированной.

— Он правда так силён? — спросил Лололошка, его голос был хриплым, полным смеси страха и решимости.

— Если он может создавать таких тварей... и клеймить их.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза сузились, но в них мелькнула тень усталости, как будто она несла этот груз слишком долго.

— Он не просто силён, — сказала она, её голос был холодным, но в нём звучала горечь.

— Он умён. Он не просто посылает монстров. Он строит систему. Эти Собиратели, их «урожай» — это его топливо. Его ритуалы питаются гнилью, а гниль — это мы. Наши дома. Наши жизни.

Она сжала нож, её пальцы побелели, и Лололошка видел, как её лицо напряглось, как будто она боролась с воспоминаниями. Он посмотрел на клеймо, на глаз в шестерёнке, и почувствовал, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто откликнулась на эту угрозу.

— Значит, он знает, что мы здесь, — сказал он, его голос был тише, но в нём звучала решимость.

— Если он посылает таких, как этот...

Лирия кивнула, её губы сжались в тонкую линию. Она поднялась, её нога всё ещё кровоточила, но она не обращала на это внимания. Её амулеты звякнули, когда она повернулась к нему, её взгляд был полон сложного уважения.

— Он знает, — сказала она.

— Но теперь мы знаем, что он помечает своих тварей. Это не просто монстры, Лололошка. Это его армия.

Лололошка встал, его рука дрожала, но он сжал кулак, игнорируя боль. Он посмотрел на поверженного Собирателя, на клеймо, которое казалось живым в багровом свете, и понял, что их победа была лишь первым шагом. Варнер был не просто врагом — он был силой, которая контролировала этот мир, и его метка была напоминанием об этом.

— Что мы будем делать? — спросил он, его голос был твёрже, чем он ожидал.

— Если он пошлёт ещё?

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза блестели в свете неба, и она медленно кивнула, как будто признавая его частью этой войны.

— Мы будем готовы, — сказала она, её голос был полон стальной уверенности.

— Ты показал, что можешь не только ломать, но и защищать. Это уже что-то.

Она повернулась к хижине, её нож блеснул, и она указала на обломки.

— Помоги мне убрать это, — сказала она.

— И надо перевязать раны. Мы не можем позволить себе слабость.

Лололошка кивнул, его пальцы сжали кремень и сталь, и он начал оттаскивать обломки, хрустящие под ногами. Пепел падал, шёпот Рощи звучал, как эхо их хрупкой надежды, и метка Варнера, выжженная на кристаллическом панцире, была напоминанием, что их враг реален, близок и неумолим. Они были командой, и их бой только начинался.

Хижина травницы была погружена в тёплый, но зыбкий свет очага, чьи угли тлели, отбрасывая дрожащие тени на стены, покрытые трещинами и пятнами кристаллической гнили. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, просачиваясь сквозь щели в крыше и оседая на потрёпанном деревянном полу, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на пульсирующую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная горькой мазью Лирии, была липкой от крови, и ожоги под ней жгли, как раскалённые угли, напоминая о точечной искре, что спасла её от клешни Собирателя. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем в этом мире, где шёпот Рощи затих, но всё ещё звучал, как эхо их хрупкой победы.

Стены хижины были увешаны схемами — человеческие силуэты, пронизанные серебристыми прожилками, и зарисовки тварей с паучьими конечностями, их кристаллические тела размечены стрелками, указывающими на слабые места. На столе громоздились грубо выточенные инструменты, склянки с мутными жидкостями и глиняные плошки с кристаллическими наростами, которые слабо мерцали, как осколки больного мира. В углу лежал Элдер, его хриплое дыхание стало чуть ровнее, но кристаллические язвы на его коже всё ещё мигали, как угасающие звёзды. Книга на прикроватной тумбочке, покрытая тонкой кристаллической коркой, казалась последним свидетельством его знаний, которые гниль медленно пожирала.

Лололошка сидел у стола, его пальцы, всё ещё дрожащие от напряжения боя, перебирали кусок верёвки, оставшийся от механизма, что обрушил крышу на Собирателя. Его раненая рука горела, но он чувствовал странное тепло в груди — не только от искры, но от осознания, что он спас Лирию, что их команда сработала. Метка Варнера — глаз, заключённый в шестерёнку, выжженный на кристаллическом панцире твари, — всё ещё стояла перед глазами, как напоминание, что их враг реален и близок. Он посмотрел на свои руки, на дымящуюся повязку, и задумался, кем он был до того, как оказался в этом мире, где его инстинкт инженера и искра в груди делали его чем-то большим, чем просто аномалией.

Лирия стояла у стола, её зелёные глаза, обычно острые, как лезвия, теперь были мягче, но полны сложной смеси эмоций. Она закончила перевязывать свою ногу, кровь на коже была скрыта грубой тканью, но её движения были медленными, как будто она боролась с чем-то внутри. Её амулеты — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — тихо звякнули, когда она повернулась к Лололошке, её взгляд был прикован к нему, как будто она видела его впервые. Она держала в руках кусок кристаллического панциря Собирателя, на котором было выжжено клеймо Варнера, и её пальцы,

покрытые царапинами и мозолями, сжимали его так, что костяшки побелели.

— Твоя искра... — начала она, её голос был низким, почти шёпотом, и в нём звучала смесь удивления и тревоги. Она замолчала, её взгляд скользнул по его перевязанной руке, по его усталому лицу, по очкам-гогглам, сползшим на нос. — Если ты научишься её контролировать...

Она не договорила, но её слова повисли в воздухе, тяжёлые, как пепел. Лололошка посмотрел на неё, его серые глаза были полны растерянности, но в них мелькнула искра надежды. Он чувствовал, как её взгляд изменился — в нём больше не было страха перед ним, как в их первую встречу, но теперь в её глазах был другой страх — страх за него, за ту надежду, которую он принёс.

— Что ты хочешь сказать? — спросил он, его голос был хриплым, полным усталости, но в нём звучала осторожная решимость. Он отложил верёвку и наклонился ближе, его пальцы невольно сжали кремень и сталь в кармане.

Лирия посмотрела на клеймо в своих руках, её губы сжались в тонкую линию, и она медленно опустила панцирь на стол, как будто он был слишком тяжёлым. Она шагнула к очагу, её амулеты звякнули, и она уставилась в огонь, как будто искала в нём ответы.

— Ты не просто аномалия, Лололошка, — сказала она, её голос был тише, но в нём звучала стальная искренность.

— Твоя искра... она не такая, как магия Варнера. Она чистая. Если ты научишься её контролировать, ты можешь стать... — Она замолчала, её пальцы сжали амулет на поясе, и она посмотрела на него, её зелёные глаза блестели в свете очага.

— Ты можешь стать оружием, которое изменит всё.

Лололошка почувствовал, как её слова оседают в груди, как пепел, но они не жгли, а давили, как груз ответственности. Он посмотрел на свои руки, на дымящуюся повязку, и вспомнил, как искра вырвалась из него — не диким снопом пламени, а точечной, управляемой вспышкой, которая спасла Лирию. Он не знал, кем был раньше, но её слова, её взгляд, её вера в него делали его больше, чем он сам о себе думал.

— А если я не справлюсь? — спросил он, его голос был полон неуверенности, но в нём звучала честность.

— Если эта искра... уничтожит меня? Или тебя?

Лирия повернулась, её лицо было напряжённым, но в её глазах мелькнула тень улыбки — не насмешливой, а почти тёплой, как будто она видела в нём не только угрозу, но и человека.

— Тогда мы умрём, пытаясь, — сказала она, и её голос был твёрдым, но в нём звучала хрупкая надежда.

— Но я видела, как ты сражался. Как ты направил эту искру. Ты не просто полезен, Лололошка. Ты надёжен. И это... — Она замолчала, её взгляд упал на клеймо на столе.

— Это пугает меня больше, чем Варнер.

Лололошка посмотрел на неё, чувствуя, как её слова отзываются в нём, как эхо шёпота Рощи. Он видел её страх, её надежду, её борьбу, и это делало её не просто союзником, а человеком, за которого он хотел сражаться. Он поднялся, его рука всё ещё дрожала, но он стоял прямо, его взгляд был устремлён на неё.

— Я не знаю, смогу ли я стать этим оружием, — сказал он, его голос был хриплым, но твёрдым.

— Но я попробую. Ради тебя. Ради Элдера. Ради этого мира.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза блестели, и она медленно кивнула, как будто признавая его частью этой войны. Она шагнула к столу, её пальцы коснулись клейма на панцире Собирателя, и она пробормотала:

— Варнер знает, что мы здесь. Но теперь мы знаем, как он метит своих тварей. И у нас есть ты.

Пепел падал, очаг тлел, и шёпот Рощи звучал, как хрупкая надежда, которую они несли вместе. Лололошка сжал кремень и сталь, чувствуя, как груз ответственности ложится на его плечи, но он знал, что не один. Они были командой, и их борьба против Варнера только начиналась.

Хижина травницы была окутана тишиной, нарушаемой лишь слабым потрескиванием очага, где угли тлели, отбрасывая дрожащие тени на стены, покрытые трещинами и пятнами кристаллической гнили. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, просачиваясь сквозь щели в крыше и оседая на потрёпанном деревянном полу, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на пульсирующую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная горькой мазью Лирии, была липкой от крови, и ожоги под ней жгли, как раскалённые угли, напоминая о точечной искре, что спасла Лирию от клешни Собирателя. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем в этом мире, где шёпот Рощи звучал, как эхо хрупкой надежды, рождённой их победой.

Стены хижины были увешаны схемами — человеческие силуэты, пронизанные серебристыми прожилками, и зарисовки тварей с паучьими конечностями, их кристаллические тела размечены стрелками, указывающими на слабые места. На столе громоздились грубо выточенные инструменты, склянки с мутными жидкостями и глиняные плошки с кристаллическими наростами, которые слабо мерцали, как осколки больного мира. В углу лежал Элдер, его хриплое дыхание стало чуть ровнее, но кристаллические язвы на его коже всё ещё мигали, как угасающие звёзды. Книга на прикроватной тумбочке, покрытая тонкой кристаллической коркой, казалась последним свидетельством его знаний, которые гниль медленно пожирала.

Лололошка сидел у стола, его пальцы, всё ещё дрожащие от напряжения боя, перебирали кусок верёвки, оставшийся от механизма, что обрушил крышу на Собирателя. Метка Варнера — глаз, заключённый в шестерёнку, выжженный на кристаллическом панцире твари, — всё ещё стояла перед глазами, как напоминание о реальности их врага. Его искра, его инстинкт инженера, его хрупкий союз с Лирией делали его частью этой войны, но её слова о том, что он может стать оружием, способным изменить всё, давили на него, как груз ответственности.

Лирия стояла у стола, её зелёные глаза, обычно острые, как лезвия, теперь были полны сложной смеси усталости и решимости. Она закончила перевязывать свою ногу, кровь на коже была скрыта грубой тканью, и её амулеты — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — тихо звякнули, когда она шагнула к полке в углу хижины. Она достала старую, потрёпанную карту, её края были истёрты, а пергамент пожелтел от времени и покрылся пятнами гнили. Лирия развернула её на столе, её пальцы, покрытые царапинами и мозолями, осторожно разгладили складки, как будто она боялась, что карта рассыплется в пыль.

— Что это? — спросил Лололошка, его голос был хриплым, полным усталости, но в нём звучало любопытство. Он наклонился ближе, его очки-гогглы чуть сползли на нос, и он изучил карту. На ней были начерчены очертания лесов, рек и гор, но многие линии были стёрты, а некоторые области заштрихованы, как будто кто-то пытался скрыть их.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза блестели в свете очага, и в них мелькнула тень надежды, смешанной со страхом. Она указала на карту, её палец остановился на отметке, изображённой в виде спирали, окружённой рунами.

— Был ещё один маг, — сказала она, её голос был низким, почти шёпотом, но в нём звучала стальная решимость.

— Гектор. Он был сильнее, мудрее Варнера. Он видел гниль не как топливо, а как болезнь, которую можно исцелить.

Лололошка почувствовал, как холод пробежал по спине. Он посмотрел на карту, на спираль, окружённую рунами, и его разум вспыхнул образами — гробница, скрытая в лесу, окружённая магией, о которой он ничего не знал. Он сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и спросил:

— Что с ним случилось?

Лирия сжала губы, её пальцы сжали край карты, и она посмотрела в огонь, как будто искала в нём силы, чтобы продолжить.

— Варнер убил его, — сказала она, её голос был полон горечи.

— Гектор был угрозой для его планов. Он хотел исцелить мир, а Варнер хотел подчинить его. Но Гектор оставил гробницу, защищённую магией, которую я не могу пройти. Никто из нас не может.

Она замолчала, её взгляд вернулся к Лололошке, и он увидел в её глазах что-то новое — не страх перед ним, а страх за него, за ту надежду, которую он принёс. Она указала на его перевязанную руку, на дымящуюся повязку, и её голос стал тише, но твёрже.

— Но твоя Искра... — сказала она, и её слова повисли в воздухе, как пепел.

— Она может разрушить печать.

Лололошка почувствовал, как её слова оседают в груди, как груз, но на этот раз он не был тяжёлым — он был вдохновляющим. Он посмотрел на карту, на спираль, окружённую рунами, и почувствовал, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто откликнулась на её слова. Он не знал, кто он, не помнил своего прошлого, но её вера в него, её надежда делали его больше, чем он сам о себе думал.

— Ты думаешь, я смогу? — спросил он, его голос был полон неуверенности, но в нём звучала решимость.

— Разрушить печать... и что потом?

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза были полны сложной смеси эмоций — надежды, страха, решимости. Она шагнула ближе, её амулеты звякнули, и она положила руку на карту, её пальцы коснулись спирали.

— Если ты разрушишь печать, мы сможем найти то, что Гектор оставил, — сказала она, её голос был твёрдым, но в нём звучала хрупкая надежда.

— Его знания, его магию. Может быть, даже способ остановить Варнера. Но это опасно, Лололошка. Гробница... она не просто защищена. Она живая.

Лололошка посмотрел на карту, на спираль, которая казалась пульсирующей в багровом свете очага. Он чувствовал, как груз ответственности ложится на его плечи, но он не отшатнулся. Он посмотрел на Лирию, на её лицо, освещённое огнём, и увидел в ней не только союзника, но и человека, который доверил ему свою надежду.

— Я попробую, — сказал он, его голос был хриплым, но твёрдым.

— Если это даст нам шанс... я сделаю это.

Лирия кивнула, её губы искривились в слабой, почти неохотной улыбке, но в её глазах мелькнула искра — не силы, а веры.

— Тогда готовься, — сказала она, её голос был полон стальной решимости.

— Завтра мы идём к гробнице. И молимся, чтобы твоя Искра была сильнее, чем магия Гектора.

Пепел падал, очаг тлел, и шёпот Рощи звучал, как зов, ведущий их к новой цели. Лололошка сжал кремень и сталь, чувствуя, как его искра, его инстинкт, его союз с Лирией становятся их оружием. Они были командой, и их путь к гробнице Гектора был началом великой цели — спасения этого мира от гнили Варнера.

Хижина травницы была окутана мягким, но зыбким светом очага, чьи угли тлели, отбрасывая дрожащие тени на стены, покрытые трещинами и пятнами кристаллической гнили. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, просачиваясь сквозь щели в крыше и оседая на потрёпанном деревянном полу, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на пульсирующую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная горькой мазью Лирии, была липкой от крови, и ожоги под ней жгли, как тлеющие угли, напоминая о точечной искре, что спасла Лирию от клешни Собирателя. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем в этом мире, где шёпот Рощи звучал, как тихий зов, полный хрупкой надежды.

Стены хижины были увешаны схемами — человеческие силуэты, пронизанные серебристыми прожилками, и зарисовки тварей с паучьими конечностями, их кристаллические тела размечены стрелками, указывающими на слабые места. На столе громоздились грубо выточенные инструменты, склянки с мутными жидкостями и глиняные плошки с кристаллическими наростами, которые слабо мерцали, как осколки больного мира. В углу лежал Элдер, его хриплое дыхание стало чуть ровнее, но кристаллические язвы на его коже всё ещё мигали, как угасающие звёзды. Книга на прикроватной тумбочке, покрытая тонкой кристаллической коркой, казалась последним свидетельством его знаний, которые гниль медленно пожирала.

Лололошка и Лирия сидели у стола, склонившись над старой, потрёпанной картой, которую Лирия достала из угла хижины. Пергамент был истёрт, его края пожелтели от времени, а пятна гнили расползались по линиям, но спираль, окружённая рунами, — отметка гробницы Гектора — горела в свете очага, как маяк. Лололошка чувствовал, как его сердце бьётся ровно, но тяжело, а искра в груди пульсировала, не с болью, а с теплом, как будто откликалась на их новую цель. Его перевязанная рука лежала на столе, рядом с рукой Лирии, покрытой шрамами и мозолями, и этот маленький жест — их близость, их союз — был сильнее, чем любой бой.

Лирия смотрела на карту, её зелёные глаза, обычно острые, как лезвия, теперь были мягче, полны сложной смеси усталости, решимости и чего-то нового — надежды. Её медные волосы мерцали в свете очага, а амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — тихо звякнули, когда она указала на спираль, её палец остановился на рунах, вырезанных с почти механической точностью.

— Гробница Гектора, — сказала она, её голос был низким, но в нём звучала стальная уверенность.

— Если твоя Искра сможет разрушить печать, мы найдём его знания. Может быть, даже способ остановить Варнера.

Лололошка посмотрел на карту, на спираль, которая казалась живой в багровом свете очага. Он чувствовал, как груз ответственности, о котором Лирия говорила, ложится на его плечи, но теперь он не был тяжёлым — он был вдохновляющим. Он вспомнил метку Варнера — глаз в шестерёнке, выжженный на панцире Собирателя, — и понял, что их враг реален, но их цель — гробница Гектора — была их шансом. Он посмотрел на Лирию, на её лицо, освещённое огнём, и увидел в ней не только союзника, но и человека, который доверил ему свою надежду.

— Хорошо, — сказал он, его голос был хриплым, но твёрдым, полным решимости.

— Что нам нужно делать?

Лирия подняла взгляд, её зелёные глаза встретились с его, и на миг её лицо смягчилось, как будто их хрупкое перемирие стало чем-то большим — настоящим партнёрством. Она указала на карту, её палец скользнул по линии, ведущей от Шёпота Рощи к гробнице, через лес, полный кристаллической гнили.

— Завтра мы выходим, — сказала она, её голос был полон стальной решимости.

— Путь опасен. Лес кишит тварями Варнера, и гробница... она не просто защищена магией. Она живая. Нам нужно быть готовыми ко всему.

Лололошка кивнул, его пальцы сжали кремень и сталь в кармане, и он почувствовал, как искра в груди шевельнулась, как будто откликнулась на её слова. Он посмотрел на свою перевязанную руку, на дымящуюся повязку, и вспомнил, как он направил искру, чтобы спасти Лирию. Это было не идеально, но это было началом. Он больше не был просто человеком, который выживает. Он начинал бороться.

— Я готов, — сказал он, и его голос был твёрже, чем он ожидал.

— Ради Элдера. Ради тебя. Ради этого мира.

Лирия посмотрела на него, её губы искривились в слабой, почти неохотной улыбке, но в её глазах мелькнула искра — не силы, а веры. Она откинулась на спинку стула, её рука, покрытая шрамами, лежала рядом с его, и этот маленький жест был символом их нового союза.

— Не обольщайся, Лололошка, — буркнула она, но её голос был мягче, чем раньше, и в нём звучала тень тепла.

— Но... я рада, что ты со мной.

Она замолчала, её взгляд вернулся к карте, и они сидели в тишине, склонившись над пергаментом, освещённым светом очага. Пепел падал, шёпот Рощи звучал, как тихий напев, полный надежды, и Лололошка чувствовал, как его пустота — его забытая память — начинает заполняться. У него было не просто имя, а цель. Впервые он смотрел в будущее не с растерянностью, а с решимостью.

Путь впереди был опасен, полный тварей Варнера и магии, которую они едва понимали, но теперь они пойдут по нему вместе. Враждебность сменилась партнёрством, страх — надеждой, и их первый шаг к гробнице Гектора был началом борьбы, которая могла изменить этот умирающий мир. Пепел падал, очаг тлел, и их хрупкая надежда горела ярче, чем багровое небо над Шёпотом Рощи.