Однажды он расцветёт (джен)

Слишком крутая и узкая лестница ощущалась бесконечной. Однако стоило мне добраться до последней ступени, я вдруг остро почувствовала сожаление, что это была лишь иллюзия. Только раздражающая отдышка и гул в ушах напоминали об оставленном позади препятствии. Из спальни раздавались неясные звуки, и я бы успокоила, наконец, свои нервы, вот только странное это дело — разделывать курицу в спальне на втором этаже, ещё и громко так, словно не умеючи. «Что она вообще там делает?» Всё ещё слишком тяжело дыша, я сократила расстояние до чужой спальни и уверенно постучала. Но ответа не расслышала из-за очередного выражения небесного гнева. Подёргав ручку, поняла, что дверь заперта. Окликнула по имени, затем снова. Меня будто не слышали, что и не мудрено за таким-то шумом. Но всё же мне эта ситуация совсем не нравилась. Я-то отчётливо слышала происходящее за запертой дверью. Может, она, конечно, последовала собственному совету и завела какого-нибудь ротвейлера или дога? Но я в жизни не поверила бы, что вот эта самая женщина, которая выбросила все люстры с подвесками, заменив их предельно лаконичными безвкусными плафонами, лишь бы меньше было поводов для уборки, позволит кому бы то ни было, тем более собаке, есть не то что в своей спальне, а где-то, кроме строго отведённого для этого места. Ещё и, судя по оглушительному чавканью и хрусту костей, забрызгивая всё вокруг слюнями. Нет, люди так не меняются даже ради самых близких, что уж говорить о животных.

Я постучала вновь, но уже гораздо громче, и позвала, возможно, не в самой вежливой форме. Ещё с пару минут за дверью раздавались всё те же звуки поедаемой с явным аппетитом курятины, только более резкие, торопливые. Затем всё друг затихло. Даже стихия будто прислушивалась к происходящему в таинственной спальне на втором этаже старого скучного дома. Я подняла руку, чтобы снова постучать, как дверь внезапно отворилась. Я так и застыла с поднятой рукой и приоткрытым ртом, готовым извергнуть совсем не лестные слова о чьём-то слухе и нетрадиционных методах его лечения. Никогда ещё в жизни мне доводилось лицезреть подобной картины. От резко нахлынувшего чувства неправильности происходящего я даже отшатнулась. В скромной, тускло освещённой спальне тихо шелестели страницы валяющейся на полу книги. С каждым резким порывом проникающего через настежь распахнутое окно ветра, книга призывно манила если не прочесть, то хотя бы вернуть на полку к её многочисленным, столь же заурядным, поверхностным сёстрам.

Этот шелест был единственным напоминанием, что в мире ещё есть звуки. Ведь, даже не заметив того, я так и не выпустила воздух из груди. А гроза, которая, судя по всему, набирала сил, затаилась где-то близко, цепляясь за острую крышу. Но вот она разродилась очередным своим не в меру громким детищем, чей буйный нрав обещал и перебои с электроэнергией, и битые стёкла в опрометчиво не запертых окнах. Я всё-таки опустила руку, всё ещё не сводя глаз с приторно улыбающегося лица, которое наводило на неприятные мысли о старческих душевных недугах, которые порой приходят слишком рано к некоторым из нас. Человек, стоящий передо мной, ни разу в жизни, и я не преувеличиваю, ни разу не улыбался так. Как «так» я и сама себе ответить не могла, но могу сказать точно, что само понятие «искренняя радость» в этом доме отрицалось и искоренялось в зародыше с тех самых пор, как последний жилец решил сбежать от его хозяйки на тот свет. Если эта вечно хмурая женщина и улыбалась, то улыбка эта сулила неудачливому свидетелю сего явления как минимум язву желудка. Смеялась же она и вовсе только в тех исключительных случаях, когда её ближнего настигал рок или же любая неприятность, которую можно было охарактеризовать одним из трёх слов: беда, горе или несчастье.

Я вспоминаю об этом лишь затем, чтобы донести уровень замешательства, что мне довелось испытать, едва я увидела приветливое, располагающее выражение лица всего в метре от собственного. Не успела я опомниться, как застала себя за кухонным столиком с чашкой не самого пристойного, но весьма горячего чая. Я и не заметила, как продрогла. А всё эта погода и «незваный гость». Точно! За всеми этими мыслями я чуть было не забыла, что меня вынудило наведаться к соседке, да ещё и в такое ненастье. Пока я в красках описывала события последнего часа, во мне всё больше нарастало иррациональное чувство неестественности всего происходящего. Она и раньше не особо встревала в чужой монолог, но не из вежливости, конечно, и не потому, что ей было нечего сказать, совсем не потому. Обычно ей попросту не было никакого дела до словесных излияний немногих её собеседников. И это читалось и в позе, и в жестах, и в демонстративном выражении лица. Теперь же всё её существо будто обратилось в слух, а молчание было предельно деликатно. А чего только стоило это сопереживание во взгляде. Я что же, угодила в Зазеркалье, сама того не заметив? Или уснула-таки за вязанием?

Хотелось просто встать и уйти. Но и оставаться со своими переживаниями в полном одиночестве желания не было. Я как никогда ощутила всепоглощающую тоску, которая, как сток в раковине, затягивала всё то хорошее, что отпечаталось в памяти, оставляя после себя грязную пену печали и безысходности. Как так вышло, что единственный человек, к которому я могу прийти в минуту отчаяния — эта не самая дружелюбная соседка? Да, и она теперь казалась мне кем-то незнакомым. Её время от времени растягивающиеся в понимающей улыбке губы просто не могли принадлежать ей. Я всё ждала, что она что-то скажет, ей всегда есть, что сказать, но она просто глядела в упор, мерно помешивая чай, и будто нарочно проезжаясь ложкой по фарфору круг за кругом. Я было подумала, что это такой новый способ вывести собеседника из себя, но вряд ли она стала бы оттачивать это сомнительное мастерство на мне. Я-то найду, с кем пообщаться, если возникнет желание и необходимость, а вот от неё уже весь наш скромный городок шарахается, как от чумной.

На каком круге этот отвратительный шаркающий звук окончательно вывел меня из себя, уже и не упомнишь. Просто в какой-то момент я резко накрыла её чашку вместе с зажатой в пальцах ложкой своей ладонью. Она только слегка склонила голову набок, точно как глупая собака, впервые услышавшая свист. Было во всём этом что-то такое, не просто раздражающее, но побуждающее вскочить, выбежать в грозу, в небезопасный дом. Я бы и ушла, выбросила бы весь этот полный удручающих событий день из головы и жила бы как обычно. Я даже уже поднялась, преисполненная намерения удалиться, злобно хлопнув дверью напоследок. Но мне не позволили. Хватка на предплечье оказалась слишком сильной, чтобы можно было рывком выдернуть руку. Мои неудачные попытки вырваться были встречены всё тем же участливым взглядом с немалой долей любопытства, будто не обладатель этих цепких пальцев вцепился в меня намертво. Именно то, что таилось за этой короткой нелепой ситуацией, заставило меня молча сесть на любезно придвинутый стул.

— Да ты не нервничай. Мало ли что могло привидеться,- как ни в чём не бывало прошелестел такой знакомый и при этом совершенно чужой голос. Или это на меня так подействовала общая атмосфера? Очень в этом сомневаюсь.

— Ты посиди, отдохни. Ещё чаю?

Я никак не находила в себе сил на простое «нет». Просто кивнула вмиг потяжелевшей и вместе с тем парадоксально опустевшей головой. Если до этого я изнывала от тягучего, как сливочная карамель, чувства тревоги, то теперь огонь под кастрюлькой с тянучкой вышел из-под контроля и грозил спалить горе-повора. А что же снаружи? Лишь кажущиеся слишком тонкими стенки чашки, чей фарфор обжигает окоченевшие руки. Казалось, одно неловкое движение — и кожа с них останется на белой поверхности. На какое-то время мир разбился на отдельные звуки: гром за приоткрытым окном, тиканье кухонных часов над головой, свист собственного дыхания и невыносимый циркулирующий звон в голове, точно по стенкам той чашки.

Можно было бы сказать, что молчание затягивалось. Весьма тяжёлое, гнетущее молчание. Но я сама не была уверена, что хочу его нарушить. Поведение этой нелюдимой, озлобленной на весь человеческой род карги своей слащавостью, признаюсь, пугал меня. И вместо того, чтобы хоть что-то предпринять, я на разный лад мысленно вертела и переворачивала один вопрос: «Сколько ещё потрясений уготовил этот злополучный день?» Легко сказать, что я попросту себя накрутила, и на самом деле ничего такого уж ужасного не произошло. Но этот день со всеми его неприятными сюрпризами довелось прожить мне, а не какому-то великому воину или несокрушимому герою. И это мне пришлось прочувствовать на себе все из доступных человеку разновидности страха за столь короткий промежуток времени. И мне выпала учесть пройти этот сомнительный путь в одиночку. Ведь тот самый человек, который я надеялась, своим присутствием развеет хоть часть моих опасений, теперь сам же их и внушал.

— Хорошо в кругу семьи… — я чуть было не выронила чашку. Это что ещё заявления? Не рановато ли для старческого маразма?

— …Когда тебя окружают близкие -твоя плоть и кровь… — Она что же, издевается? Думает, я не найду, чем ответить? Ей-то?

— …Свить собственное гнёздышко в уютном тихом месте, вдали от опасностей быстро развивающегося мира, под густыми кронами вековых деревьев…

Ну точно, умом тронулась. Какая у неё родня осталась? Какие ещё деревья? Не ей говорить об уюте и тишине.

— И всего-то и нужна уверенность, что завтра, как и сегодня, как и вчера…

— Да что за бред ты тут несёшь?! Совсем с катушек слетела? Ведёшь себя, как какой-то недофилософ доморощенный! Сериалов своих пересмотрела?

— Сядь, — сказано было спокойным, ровным голосом, но я подчинилась, будто меня вмиг лишили воли и дара речи. Я всё ещё чувствовала невысказанные слова на кончике языка, когда она, как ни в чём не бывало, продолжила вещать о семье, о доме, о безоблачном будущем, о сытом желудке. Тема голода в её длинном самозабвенном монологе всплывала не раз. Лишь поэтому я обратила на это внимание. И не сразу заметила, как причудливо идея светлого будущего в кругу активно растущей семьи переплетается в словесном кружеве, где за основную нить взято безнаказанное чревоугодие. И ведь правда, что плохого в том, чтобы не знать голода? Это ведь естественное желание для каждого. Но откуда такая одержимость этим аспектом? И о каких сородичах, тем более потомках, шла речь, я уловить никак не могла. Будь у этой сварливой женщины дети, она бы ни преминула об этом осведомить не только меня, но и каждого, кто попадётся на пути. И непременно в той, единственно правильной для неё форме, где этот каждый ещё и почувствует весь груз вины за сам факт существования чужих отпрысков, словно имеет к этому непосредственное отношение. Но если вначале сам посыл звучал каким-то безликим, обобщённым, то под конец её измышлений сомнений не оставалось: она говорит о себе. Вот только это понимание порождало только больше путаницы.

— У тебя что же, дети есть?

— Нет. Но будут. Очень скоро.

— А ты не слишком ста… Кхм,. Не слишком резко изменила своё мнение о «вечно орущих, съедающих твою жизнь по кусочкам мерзких созданиях»?

Впервые за этот вечер я увидела знакомое выражение на этом лице: скривившееся в отвращении губы, яростно раздувающиеся, как у одичавшего коня, ноздри и непоколебимое высокомерие во взгляде. Показалось даже, что вот-вот последует прыжок, так что я поспешила уточнить, что последние слова именно её авторства, не моего. Буквально пара секунд — и на лице напротив вновь расплылась блаженная улыбка:

— Я теперь совсем другая.

В это мне верилось легко. Го что же скрывалось за этим утверждением? Ведь даже слепой разглядит совсем не тонкий намёк. «Знать бы ещё намёк на что». Это самое чувство, когда по глупости задержалась в гостях, все уже разбежались по домам, а ты из вежливости вынуждена выслушивать пьяные слезливые бормотания хозяина вечера. Не имея ни малейшего желания оставаться хоть на минуту дольше положенного, но и не находя одновременно уважительного и деликатного повода эту ситуацию пресечь. Думается, каждому доводилось испытать нечто хотя бы отдалённо похожее. Вот что напоминала мне эта сомнительная беседа по душам за чашечкой чая. За ней я даже перестала думать о грабителе, не то что о тягостном ожидании чего-то страшного и неизбежного. Всё как-то разом отошло на второй план. Я, словно кролик перед удавом, сидела на жёстком табурете, стараясь не делать лишних движений, чтобы тот своим скрипом не привлекал к моей персоне ещё больше непрошенного внимания. А казалось бы, куда же больше? Немигающий пристальный взгляд пригвоздил к месту и не отпускал ни на мгновение.

В подобных условиях довольно сложно не упустить нить разговора, тем более, когда мысли так далеко, где-то в уютном привычном кресле, завёрнутые в мягкий шерстяной плед. Вот я и пришла в некое смятение, едва услышала: «…Таких никто не хватится». Тут-то я и поняла, что пропустила что-то весьма значительное, позволив себе на краткий миг абстрагироваться.

— Каких это, таких? — Фраза-то короткая, но даже в ней промелькнула тень страха. Как ни старалась, а голос звучал чуть выше. Если моя собеседница и заметила слабину, то никак на это не отреагировала:

— Одинокие, заблудшие, прожигающие жизнь, отдающие её за бесценок… Скажи же, зачем они существуют, в чём ценность такого бессмысленного бытия?

Словно удав. Громадным змеем, тягуче плавно на меня надвигалась опасность, а моя жалкая попытка отвести её от себя заставила неожиданно образовавшиеся кольца сжиматься плотнее. Просто давление. Просто игра словами. Просто это непрекращающийся грохочущий гул надвигающейся бури, что никак не разродится полноценной грозой. И вот я уже сама задаюсь вопросом: «В чём смысл?» И с недовольством ловлю себя на мысли, что думала ведь об этом и раньше. Сидя в глухом одиночестве за тем самым длинным столом. Оглядывая сиротливо ютящиеся в саду детские качели. Смахивая пыль с хрустальных бокалов.

Но как сильна бы ни была преследующая многие годы тоска, злость сильнее. Откуда она берёт своё начало, я никогда не задумывалась, как не задумывалась и о том, на кого или на что она направлена. «Она просто есть. Спит где-то глубоко, окрашивая всё вокруг огненными всполохами на краткий миг, стоит окружающему миру растерять свои цвета, почти потонув в безликой мутной серости. Вот и теперь не я, но эта злость отпихивает удивительно тяжёлое чужое тело, чтобы освободить себе путь из этого сюрреалистичного болота». И мне почти удалрсь дойти до двери, отделаться, наконец, от ощущения липнувшей к телу одежды, от всех этих ненужных мыслей. Просто выйти из ещё более пустого, чем мой собственный, дома. Под холодный ливень, который должен же когда-то обрушиться сплошным потоком на иссушенную землю. Но в паре шагов от иллюзорного избавления, у самой распахнутой настежь двери, меня остановил голос с почти незаметной ехидцей. Говорю себе: «Не слушай. Игнорируй. Просто иди домой. Хватит на сегодня приключений». Но голос за спиной убедительнее моего собственного. Потому что он-то верит своему владельцу. Невольно начинаю проникаться и я.

— Такой маленький тихий городок. Такие милые, приветливые люди. И такие одинокие. Каково это — жить среди теней? Быть такой же тенью самой себя? А что, если есть иная реальность? Та, где можно не просто существовать, но жить? — Тон плавно перешёл с язвительного на убаюкивающий шёпот, что так вторил шелесту листьев за окном и заставлял рассудок так же безвольно покачиваться под натиском стихии.

— Что, если есть другой выход? Не бесславное забвение в пыльной коробке, а длинная, наполненная красками и воздухом жизнь?

«Жизнь». Голос за спиной всё повторяет, как мантру, как заклятье, а я остро понимаю, что мне хватило бы и одного раза. И от этого хочется выть в голос. Как же давно меня терзает изнутри этот раненый зверь. Как же легко поддаться чужой воле, едва тебе напомнят о гнетущей тоске по дому, которого давно уже нет.

После я буду часто вспоминать этот день, плотно закрывая глаза и нашёптывая себе чужим голосом, что так и должно быть. Это в любом случае произошло бы с моего согласия или вопреки ему. Это малая плата за ту красивую ложь, в которой теперь живу. Эти люди не представляли ценности, пока топтали Землю, но зато теперь они привнесли свой вклад, пусть и против своей воли. Им просто не дано понять, как не дано и много другого. Это и определяет их судьбы. Это совсем небольшая цена. С каждой очередной выплатой по счёту в этом голосе всё меньше необходимости. Однажды он совсем стихнет. Ведь ему больше не нужно будет заглушать другой — голос скончавшейся в агонии совести.

Но этот день я всё же буду помнить до конца своей жизни. День, когда чёрное, словно ночное, небо вспыхнуло ослепительно-белым светом, а на землю хлынул водопадом долгожданный дождь. И едва слышный за буйством природы шёпот, что так бережно вкладывал в опустевшую голову обещания: «Мир что так похож на Эдемский сад. Люди, чьи лица всегда сияют доброжелательными улыбками. Гармония. Безопасность. И истинное, неподдельное счастье. Я чувствую, мы сможем ужиться в этом тихом городке. И я обещаю, однажды он расцветёт».