Спутники (гет)

Мадмуазель Жолдину Яков Платонович обнаружил в кухне-зимовье, сидела с книжкой. Читала Елизавета Тихоновна каждую свободную минуту, с наивным пламенным увлечением, и все перепетии сюжета, казалось, на лице отражались. Вот и сейчас зачиталась так, что не сразу заметила его появление. Опомнилась уже, когда он напротив сел, взлетела с лавки.

— Ой, Яков Платонович!

— Доброе утро, Елизавета Тихоновна.

— Простите, ради Бога, я... Завтракать пора? Всё готово уже, я сейчас!

— Не беспокойтесь, не пора. Анна Викторовна спит ещё. Мне бы поговорить с вами, присядьте.

Она удивилась, разволновалась даже. Помедлив, вернулась на своё место и невольно прижала к груди синий с позолотой томик Пушкина, как щит. Смотрела на Штольмана широко распахнутыми светлыми глазами, будто приговора ждала. Тут ему вдруг пришло в голову, что ведь, пожалуй, давно следовало переговорить с ней с глазу на глаз хотя бы коротко, просто сказать, что ничего он не имеет против её присутствия рядом с Анной.

— Елизавета Тихоновна, вас ведь Анна Викторовна сама попросила с нею поехать? — Быстрый кивок в ответ и уже явственная тревога во взгляде; тоже ведь подумает, как Ульяшин, что он хочет её отослать. — И вы сразу согласились?

— Ну, конечно, как же иначе, если помощь моя могла понадобиться? Да и нет у меня больше никого...

Выражение лица стало совсем уж беззащитным. Эта беззащитность и какая-то бесхитростность и раньше, в поры их затонского знакомства, в ней прорывались снова и снова сквозь жеманность, нарочитое кокетство и все театральные выходы.

— Нелегко Вам в Затонске пришлось по возвращении... — констатировал он.

— Всё лучше, чем до отъезда, — ответила она серьёзно. — Анна Викторовна приветила, место в больнице нашлось, за что доктору нашему земной поклон. А то, что люди косо смотрели и за спиной шушукались, так это дело обычное, мне не привыкать.

— Но в Александровском вам больше нравится? — спросил он, удивляясь тому, как поворачивает разговор.

— Здесь легче о прошлом не думать, а вперёд смотреть, — Голос её смягчился. — И люди вокруг хорошие.

— Здесь в основном бывшие каторжники обретаются, Елизавета Тихоновна, — покачал головой Штольман.

— Так ведь вставшие на путь исправления, Яков Платонович, — Она даже улыбнулась. — Как я...

— А я, честно говоря, не верил, что у вас получится, — сказал он. — Очень вы меня удивили.

— Не верили, когда отпускали?

— Да.

— Это было заметно. Я тогда подумала, что вас Анна Викторовна умолила, но потом оказалось, что о моём отъезде ей Паша рассказала, а про то, что вы мне деньги Женечкины отдали, паспорт вернули и по вашему распоряжению городовой посадил меня на поезд в Тверь, она вовсе не знала. Обрадовалась...

Он в самом деле не стал тогда рассказывать Анне о своём... донкихотстве? Сам упрекал её в наивности, напрасном прекраснодушии, убеждал в бесплодности попыток спасти таких, как Лиза Жолдина, но по окончании дела о страшной смерти Евгении Григорьевой, "Графини", ещё одной проститутки из заведения, убитой собственным то ли отцом, то ли отчимом, взял и отпустил Лизу с доставшимся ей от Григорьевой наследством. Ещё и с фабрикантом Яковлевым поговорил, убедился, что тот не станет возвращать силой подаренные Григорьевой деньги.

— Но в Твери вы не задержались?

— Нет. Прямо на вокзале знакомца повстречала, едва сойдя с поезда, так увязался, что пришлось спасаться бегством. Заночевала в дешёвых номерах, сидела, думала, куда и как дальше. Денег мне от Женечки много досталось, можно бы полгода жить, вовсе ни в чём себе не отказывая, а можно и три, если скромно, вот только где? Не в Твери, тут того и гляди ещё кого-нибудь встетишь, кого глаза бы не видели. А утром вышла я пройтись и случайно услышала обрывок разговора двух торговых людей о Нижегородской ярмарке. И как толкнуло меня что-то, решилась я: уже на третий день добралась поездом до волжской пристани, а оттуда первым пароходом до Нижнего. Правда, на месте оказалось, что до само́й ярмарки чуть ли не полгода, но всё равно: как начался для меня этот город с неё, так в девяносто втором ею и закончился.

— Может, расскажете, как вы оказались на холерном пункте?

— А разве Анна Викторовна вам не рассказывала? — Штольман покачал головой; Анна умела хранить секреты — и свои, и чужие. — Что ж, тогда... Я пошла туда вместо одного человека. Он был молодой, всего двадцать один год, студент медицинского факультета, на каникулы к матери приехал. В то холерное лето много нашлось таких героев, студентиков бедных, что два месяца почти круглосуточно на холерных пунктах дежурили. Многие переболели, а Саше не повезло — умер он... — Она замолчала, опустила глаза, потом вдруг быстро перекрестилась. — Страшно тогда было, и захочешь — не забудешь.

Штольман терпеливо и сочувственно молчал.

— Я по порядку расскажу, чтобы вы чего не подумали. В Нижнем я приличную квартиру искала и нашла — в доходном доме Антонины Максимовны Кутейниковой. Там в верхнем этаже большие квартиры были на меньшие поделены, вот мне такая и досталась — две комнатки с кухней и выходом на чёрную лестницу. Но публика всё равно была вся чистая, просто достатка разного. Меня, может, и не взяли бы, управляющий смотрел с подозрением, но я сразу за полгода вперёд заплатила. Стала жить — тихо-тихо, но как человек. Гардероб свой приспособила, чтобы как можно меньше выделяться. Насчёт работы стала присматриваться — это в чужом городе, где никого не знаешь, дело нелёгкое. Но потом работа меня сама нашла и... не только работа.

Я с парадного подъезда в дом не заходила, незачем было, да и, опять же, боялась к себе лишнее внимание привлечь, так что и бо́льшую часть соседей разве что издалека видела. Потому, когда через неделю после Пасхи обнаружила на чёрной лестнице рыдающего молодого человека, я и не распознала в нём соседа снизу. Мужчины так не плачут, даже по пьяни, а этот захлёбывался прямо, остановиться не мог. Правда, я быстро рассмотрела, что он почти мальчик ещё, лет семнадцати, а то и меньше. Сначала попыталась расспросить, но без толку, осерчала даже, подумав, что это всё из-за какой-нибудь глупой любовной истории, потом разобрала, что он твердит: "Маменька...". В конце концов кое-как увела его с лестницы, чаем у себя напоила. И рассказал он мне, что мать его — молодую красивую женщину чуть старше сорока — неделю назад хватил удар прямо во время прогулки в Александровском саду. Что отца давно нет, он и не помнит его, а матушка жива, но вся левая сторона отнялась и речь, и врач ему сегодня сказал, чтоб мужался, потому что надежды на улучшение почти нет. А ещё он только что выгнал приходящую сиделку, которая обращалась с его матушкой, как с бревном бессмысленным. Тут я подскочила: "А с кем же вы её оставили, чтобы порыдать?! Идёмте к ней немедленно!" Но оказалось, что больная осталась не одна, а со старой нянюшкой. В тот день я и сама не поняла, как нанялась сразу и в сиделки, и в помощницы по хозяйству, причём ещё до того, как до меня дошло, что работать стану у Кутейниковых и ухаживать за самой домовладелицей.

К счастью, врач ошибся в тот день, и состояние Антонины Максимовны оказалось не безнадёжным. "Бревном бессмысленным" она и вовсе ни минуты не была, всё понимала. Даже в самом начале могла, хоть и с трудом, указать правой рукой, что хочет. Мне она при первой же встрече на книгу указала — сборник стихотворений Лермонтова. Пришлось читать вслух...

— Неужели "Скажи-ка, дядя, ведь не даром..."? — изумился Штольман.

— Почти, — слабо улыбнулась Лиза. — "Мцыри", но тоже с выражением. Она вообще любила, чтобы как в театре — с выражением, на разные голоса, с жестами. Мы с Сашей ей иной раз и пьесы по ролям читали... Но это уже гораздо позже, а в тот день она просто хотела, чтобы Саша успокоился. Она очень сильная была и умирать не собиралась.

Чувствительность с левой стороны начала постепенно восстанавливаться уже в первый месяц, да и сил у Антонины Максимовны прибавилось, потому, когда на Троицу явился её младший брат из Владимира и завёл речь о том, чтобы оформить над ней и Сашей попечительство, она указала ему на дверь, а потом и яблоком в него швырнула. Имей этот господин другой характер, на том ничего не закончилось бы, но он был слабым, ленивым и очень небедным человеком, а потому не стал связываться с сестрой из-за одного только доходного дома, оставил всё как есть. Так что дела вёл Саша с помощью надёжного управляющего, а Антонина Максимовна все бумаги сама просматривала и подписывала. Она вообще очень быстро приспособилась сигналить "да" и "нет" глазами, а остальное — писать. Поначалу, правда, утомлялась быстро, но уже через год мы с ней, случалось, так подолгу беседовали.

Доктор, что к ней ходил, тоже не дурак был, хотя до Александра Францевича ему далеко. Быстро признал свою ошибку, и стало ему интересно. Журналы всякие читал, с коллегами в обеих столицах переписывался и всё что-то новое предлагал — процедуры, упражнения. Саша даже как-то чуть не рассорился с ним, кричал, что его мать не подопытное животное. Но Антонина Максимовна написала: "Будем пробовать всё!" И что-то действовало, она медленно, но верно шла на поправку. Левая рука висела плетью, левая нога волочилась, но через полтора года она встала — с костыликом, но без посторонней помощи, а через два — довольно уверенно перемещалась по квартире. Речь у неё так и не восстановилась, но у нас появился свой язык жестов, который понимали и все домашние, и управляющий... В девяностом первом она буквально вытолкала Сашу в Московский университет, уверив, что меня для компании ей довольно. Он поступил на медицинский факультет, хотя прежде мечтал на юридический.

— Вы стали для них своей?

— Наверное, — проговорила Лиза медленно. — Мне они точно стали — ближе некуда...

Тут она надолго замолчала. Штольман уже корил себя, что своими вопросами разбередил настолько больное. Ведь не собирался о подноготной выспрашивать и вообще хотел поговорить с ней совсем о другом!

— В девяносто втором холера пришла с юга, через персидскую границу, — продолжила она после паузы. — Уже в мае появились первые больные на Кавказе и в Астрахани. Я прочитала об этом в газете, и Антонина Максимовна написала Саше, чтоб и не думал ехать на каникулы. Но он приехал всё равно, ещё и двух таких же мальчишек-спасителей человечества с собой привёз. Это было как раз в начале июля, когда у нас все стали ждать и бояться холерного бунта. Уже разбили камнями часовню, где лежали холерные покойники — с этого начиналось везде. Но в Нижнем не началось, бунта не случилось, потому что губернатор, Николай Михайлович Баранов, пообещал в случае возникновения беспорядков вешать зачинщиков прямо на месте, без суда и следствия.

— Так и сказал? — переспросил Штольман.

— Слово в слово, и посоветовал тем, кто его не знает, спросить тех, кто знают — он-де всегда держит слово. Это остудило самых горячих и жадных до наживы, приехавших нарочно, чтобы пограбить ярмарку, когда полыхнёт. А потом... потом губернатор ещё много чего придумал, чтобы город спасти. Дураков и клеветников, распространявших слухи об украденном "мильёне", об отравленных врачами колодцах, о том, что больных заживо хоронят, стали отправлять в холерные госпитали наблюдать за работой врачей и похоронных команд. Понятно, что болтать сразу стали меньше. Чтобы избежать паники и погромов, самый страшный холерный госпиталь вынесли за город, с глаз долой, на Подновский остров, баржу под него приспособили, а ещё один был прямо в губернаторском дворце — туда уж точно никто бросить камень не осмелился бы. Больных не специальными чёрными фургонами доставляли, а на извочиках, лишь бы быстро и не привлекая внимания. Водовозные команды развозили по городу кипячёную воду, сдобренную вином, чтобы пили её, а не сырую и смертельно опасную.

А ещё были холерные пункты, куда больных для отправки в госпитали заносили — прямо в городе, на площадях, среди народа. Поначалу вокруг них всегда толпа стояла — мрачная, тревожная. Говорили, что надо отбивать своих, пока в "шпиталь" не отвезли, откуда возврата нет. Губернатор сперва что ни день лично все холерные пункты объезжал, но потом ему лучше идея пришла: попросил докторов и студентов, что там дежурили, оказывать всякую медицинскую помощь. Саша рассказывал, что они дёргали зубы, вскрывали нарывы, лечили кашель, вправляли вывихи — в общем, вели круглосуточный приём по всем болезням.

— Умно, — произнёс с уважением Штольман; Лиза кивнула.

— Толпа вокруг пунктов стояла всё равно, но настроение её изменилось. Рассмотрели вблизи, что ничего плохого заболевшим там не делают, а всего лишь прикладывают к ногам грелки, растирают, вливают сквозь стиснутые в припадке зубы чай с лимоном и коньяком. Даже симулянты появились, до коньяка охочие... А когда на улицах стали попадаться выздоровевшие, вышедшие из госпиталя "холерные франты", то и подавно.

— Что за франты? — не понял Яков Платонович.

— Это тоже было губернаторское изобретение. Одежду заболевших и попавших в госпиталь всегда подвергали дезинфекции, обрабатывали паром, кислотой, известью. Что от неё после того оставалось?

— Видимо, немногое, — хмыкнул Штольман.

— Да ничего не оставалось, по сути, чистое разорение человеку выходило. Оттого больные и сами прятались, и родные их в исподнем или обносках каких в больницу отдавали, а хорошее, справное с них себе оставляли или продавали, распространяя заразу.

— И что же губернатор?

— Приказал полностью уничтожать одежду холерных больных, а выздоровевшим выдавать хорошее, с иголочки платье. Весь город постепенно заполнили мужчины в новых кумачовых рубахах, картузах и хороших сапогах и женщины в ситцевых сарафанах и ярких платках.

— И всем стало видно, как много выздоравливающих... — протянул Штольман. — Красиво и щедро.

— Его многие упрекали в расточительстве, в городской думе даже призывали ввести учёт коньяка на холерных пунктах, а то доктора со студентами что-то слишком много его потребляют. — Штольман гневно прищурился. — Но потом стало известно, что в Нижнем всё прошло тише и спокойней, чем где бы то ни было, да и ярмарка получилась не просто лучше, чем опасались, а совсем хорошей, так что — хочешь не хочешь — пришлось всем злопыхателям признать, что Баранов был прав.

— Победителей не судят, — подытожил Яков.

Лиза согласно кивнула и продолжила:

— Саша свалился в припадке прямо на холерном пункте тринадцатого августа. Посреди ночи его приятель разбудил нас известием, что его увезли в тот госпиталь, что в губернаторском дворце. Утром я поехала туда на извозчике, но солдаты никуда меня не пустили, конечно же. Время от времени ожидающим родственникам зачитывали списки умерших и тех, кто пошёл на поправку. Пятнадцатого августа, в день окончания ярмарки, я из списка узнала о Сашиной смерти. Я не понимала, как рассказать об этом его бедной матушке, но она всё прочитала по моему лицу. Даже не заплакала, просто показала, что хочет прилечь. Я сидела с ней всю ночь, держала за руку, а под утро поняла, что рука у меня в ладони неживая. Ушла за сыном, отмучалась, бедная... — Лиза смахнула ладонью катившиеся градом слёзы. — Утром я дала телеграмму брату Антонины Максимовны, он ответил, что из-за эпидемии не приедет и чтобы я сама распорядилась о похоронах. Сашу мне похоронить не дали, больных погребали отдельно и за счёт города, а Антонину Максимовну в последний путь провожали только мы с управляющим. Днём позже я отправилась на тот самый холерный пункт, где работал Саша. Меня сразу взяли, там ведь были ещё его московские приятели, да и вообще не хватало рук. Два дня спустя заболел дежуривший на нашем пункте врач, и почти сразу нам в помощь прислали Анну Викторовну. Я глазам своим не поверила, когда её там увидела, понимаете? Будто ангела мне явили, чтоб не отчаялась совсем...

Штольман рывком поднялся, присел на скамью с ней рядом и даже осторожно взял за руку.

— Анна Викторовна — она такая, и за ангела может, — сказал он горячо, сам себя с трудом узнавая. — Лиза, вы вот что... Вы свой путь исправления давно прошли до конца и жизнь новую заслужили жить с чистого листа. И она у вас будет, как и у нас всех, в чём-то даже общая. Так что живите, не бойтесь, не надо всех этих "невместно" и "негоже". Анна за вас душой болеет, как за близкого человека, вот и не огорчайте её...

В это мгновение дверь в зимовье распахнулась и в помещение ворвалась Анна Викторовна, легка на помине — опять в незастёгнутой шубе и съехавшем набок платке.

— Вот вы где, Яков Платонович! — воскликнула она и тут же застыла, оценив мизансцену.

— Доброе утро, Анна Викторовна, — выдохнул он, героически не выпустив Лизиной руки.

— Что тут происходит? — чуть нахмурилась Аня. — Лизонька, что?

— Ничего, — Лиза сама отняла руку и принялась вытирать слёзы. — Яков Платонович спросил, как я оказалась на холерном пункте, я стала рассказывать, вот и...

Анна посмотрела на него самым укоризненным образом.

— Вы правы, Анна Викторовна, — согласился он. — Разговор о том, что иногда прошлое должно оставаться в прошлом, зашёл не туда. Простите, Елизавета Тихоновна.

Лиза от удивления развернулась к нему.

— Ох, да совершенно не за что вам извиняться, Яков Платонович! Ещё бы вы не хотели знать, с кем живёте под одной крышей!.. — Тут она поднялась и ещё раз провела ладонями по лицу. — И давайте уже завтракать, наверное?

— Да, — сказала Аня, — то есть нет, погодите! — Она шагнула к столу, извлекла из кармана шубы какой-то листок бумаги и разгладила его. — Вот, Яков Платонович, вы попросили — я нарисовала. Это тот дух, что приходит.

Лиза пошатнулась и Штольман едва успел подхватить её, усадил назад на скамейку, уже понимая, что сейчас услышит.

— Сашень...ка, — прошептала она. — Это Сашенька...

— Александр Кутейников? — уточнил Штольман.

— Да, — ответила она и заплакала навзрыд.

За неимением коньяка они отпаивали Лизу местной медовухой.

— Вот ведь как... — бормотала она. — Что же он? Зачем мается? Он же такой хороший мальчик был и жизнь за людей отдал, он там должен быть, где свет, с маменькой своей, а он... Ведь полтора года уже прошло. Он что, присматривает за мной? Так не нужно, миленький, не нужно, слышишь?! Я же не одна, с хорошими людьми, с друзьями. Анечка Викторовна, вы ему скажите, что не нужно!

— Я скажу, Лизонька, ты только не плачь...

— А он сам что говорит?

— Я его не слышу, Лиза. В том-то и дело, что я никого из них теперь не слышу! Хотя, подожди, если я теперь знаю имя, то...

— Погодите, Аня, попробуем обойтись без имени. Он сейчас здесь?

— Нет. Но... Александр Кутейников, явись мне!

— Да что ты будешь делать! Аня!

— Не кричите на меня, я не ваш фельдфебель!

— У меня нынче нет никаких фельдфебелей, Анна Викторовна, если вы забыли. Есть только жена, которая обещала меня слушаться, а теперь даже выслушать не хочет.

— Я вас слушаю.

— Не надо вам его звать, но когда он явится — а он неприменно явится в самое ближайшее время! — спросите у него, не было ли завещания.

— Завещания?

— Да. Вы ведь уехали из Нижнего вскоре после смерти Кутейниковых?

— Где-то через месяц.

— В городе наверняка ещё царила неразбериха в связи с эпидемией... Аня, если я что-нибудь понимаю в ваших духах, добровольно они являлись, а тем более так настойчиво, всегда с вполне определённой целью: стремились изобличить своего убийцу, покарать обидчика, восстановить справедливость, защитить близких от вполне конкретной опасности или что-то им передать. Лиза, судя по всему, что вы мне сегодня рассказали, вы были очень близки с Кутейниковой и её сыном. А Антонина Максимовна была человеком дельным и организованным, она прекрасно понимала, насколько серьёзно больна, и потому наверняка стремилась уладить все свои дела надлежащим образом, стало быть, и завещание должна была составить по всей форме. Вам что-нибудь о её завещании известно?

— Н-нет.

— А о других наследниках, кроме сына?

— Так брат же...

— С которым она настолько не ладила, что швыряла к него фруктами.

— Яков, он здесь и... Он кивает, ты прав, прав во всём!

— Вот ведь как... Чисто как в романе!

— Яков, что же нам делать?

— Мы напишем вашему отцу, Анна Викторовна. Ваш отец — прекрасный адвокат, если вы попросите его представлять интересы Елизаветы Тихоновны, он не откажет вам съездить в Нижний.

... Ещё раз подробно расспросив ошарашенную Лизу о фактической стороне дела и составив подробное письмо Виктору Ивановичу, Штольман с Анной всё-таки выбрались погулять пару часов перед обедом, только без фотоаппарата и не на кладбищенский холм, а наоборот — вниз, в сторону скованной льдом речки. День был на редкость ясным, прямо сияющим, и небо — не по-зимнему ярким. На спуске Штольман взял Аню за руку, чтобы не поскользнулась, и больше не выпустил.

— Яков Платонович, мне кажется, что всё это уже было.

— Что именно, Анна Викторовна?

— Вот это — вы, я, прогулка, солнце, небо, снег...

— Действительно, было и, надеюсь, будет ещё не раз. Мне подобное надоесть никак не может.

— Да нет же, вы не поняли, не "подобное", а именно это. Точь-в-точь.

— Во сне, Анна Викторовна?

— Откуда вы знаете? Вы что, опять? — произнесла она почти возмущённо.

Штольман только руками развёл.

— Это нечестно! — насупилась драгоценная. — Почему вы можете видеть мои сны, а я ваши — никогда?

— Не могу знать, Анна Викторовна. За всё мистическое в нашей семье целиком и полностью отвечаете вы. Так что, полагаю, и сны свои вы мне как-то сами насылаете.

— И зачем же, по-вашему, я это делаю?

— Сложно сказать. Сегодняшний, к примеру, затем, чтобы я не сомневался, что вы счастливы.

— А вы сомневаетесь? — Он покачал головой. — Это хорошо... Только всё равно я бы тоже хотела увидеть.

— Поверьте, Аня, кроме ваших снов мне не снится ничего сколько-нибудь интересного или заслуживающего внимания. Всё интересное и заслуживающее внимания у меня нынче наяву.

Ему редко удавалось сказать что-либо, похожее на комплимент. Сейчас, кажется, удалось. Анна обхватила его за локоть и прижалась к плечу. Идти так стало неудобно, но ведь можно было и не идти.

— Яков Платонович, а ведь мы с вами сегодня провели наше первое семейное расследование.

— При всём уважении, Анна Викторовна, расследование — это слишком громко сказано.

— Ты что, не можешь просто согласиться со мной?

— Конечно, могу, Аня. Пусть будет расследование...

— Мне кажется, Лиза не уедет, останется с нами.

— С чего бы ей уезжать?

— Из-за наследства.

— Едва ли. Она от души привязана к тебе, как и ты — к ней. А с Нижним у неё и вовсе связаны очень тяжёлые воспоминания.

— Мне кажется, Лиза и Михаил Иванович с нами надолго.

— Ничего не имею против подобных спутников.