Бочонок амонтильядо, или Суета вокруг Захара (джен)

Прошёл год.

— Не велено, проходи дальше, — буркнул, одним полусонным глазом зыркнув на Бучилу, старый дряхлый солдат в мундире Изборского полка и треуголке, опиравшийся на такой же старый мушкет.

Стерёг солдат аккуратно оштукатуренную каменную палату — единую на всю улицу, если не на весь славный град Соловец — примостившуюся меж двух лабазов, в которых, судя по ласкающим нюх Руха ароматам, с позапрошлого года догнивала говядина, побитая Коровьей смертью. Окна нижнего этажа палаты были надёжно забраны железными прутьями да замазаны мелом так, что и голой купчихи не разглядишь, двери же вурдалак и вовсе не увидел. Но на всякий случай на стене висела таблица с гордой надписью:

ГОСУДАРСТВЕННАЯ

СОЛОВЕЦКАЯ

ПРЕЧУДЕСНЫХ И ПРЕУДИВИТЕЛЬНЫХ КУНШТОФ

КАМЕРА

НЕ ВЛЕЗАЙ — УБЬЁТ!

— Как же, етить, не велено? Когда у меня от самого Фёдора свет Симеоновича Киврина батюшки письмецо имеется? — осердился Рух и сунул инвалиду под нос письмо с печатью камеры.

— Печать наша, — кивнул ветеран Изборского полка. — А в нос мне бумагами тут не тычь, я всё равно грамоте не разумею, — и буркнул вслед нелюдовскому Заступе: — Упырей развелось, раком иху мать...

Письмишко оное от Киврина Бучиле всучил Ковешников — Тайной канцелярии штатная крыса — ещё в Новгороде, застав того в кабаке под столом, с зелием и блядями. Рух весточке от собрата-вурдалака порадовался, насколько на сию эмоцию был способен, и засобирался на обратном пути Захара навестить. Но вот беда — Безнос отныне пребывал в Соловце, а это означало крюк великий: по Волхову, да по Ладоге, да по Свири, да по Онеге, да по речке Смородине. На одной из попутных расшив у Руха какой-то дурень попытался было спереть кошель, но как увидел, с кем имеет — побледнел ещё пуще Заступы и прыгнул в ужасе прямо в ночное озеро, сочтя бурную и студёную ладожскую водицу меньшим злом. Правильно сделал, мудила.

Соловец-городок хоть и древен был, не шибко моложе Новгорода, да невелик. Меж чёрных изб, из которых иные были поставлены на куриных ногах на забытый уже повсюду дославянский манер, Кунштоф Камера и снаружи могла показаться дворцом. Но то, что увидел Бучила, когда нашёл наконец дверь, и вовсе выбило вурдалака из колеи.

Изнутри колдовская камера была — или казалась, это в их чародейном деле одно и то же — гораздо больше, чем снаружи. В одних сенях — вестибюле по-учёному — легко можно было поместить всю её наружную оболочку, а потом поставить на крышу вторую такую же. В заплесневелых углах белесо мерцали кости прикованных скелетов, где-то мерно капала вода, в нишах между колоннами в неестественных позах торчали статуи в ржавых латах, справа от входа у стены громоздились обломки древних идолов, наверху этой кучи торчали гипсовые ноги в сапогах. С почерневших портретов под потолком строго взирали маститые старцы. На капителях колонн и в лабиринтах исполинской люстры, свисающей с почерневшего потолка, шуршали нетопыри и летучие собаки.

Была бы Рухова воля, выволок бы он всё это замшелое говнище в помойную яму, или продал в Новгород богатому дурачью как обломки додревней Гипербореи — её в Кемской волости чокнутые гробокопатели со всего света уж почти век ищут, и лишь один из четырёх возвращается, найдя только комарьё да голодную лесную нежить. Словно бы подслушав мысли вурдалака и протестуя, в глубокой нише, из которой тянуло ледяным смрадом, кто-то застонал и загремел цепями. Чутьё выдавало присутствие там призрака.

— Я те дам, — осклабился Бучила, и привидение затихло. То-то. Называется, напугал вурдалака голой сракой.

— Да ладно тебе, вурдалаче. Он незлобивый так-то, — раздался откуда-то мягко-ворчливый голос, какой обычно бывает у домовых. — Это ты, чтоль, к смотрителю нашему явился?

— Ну я, Рух Бучила, — ответил "вурдалаче". — А что? Нешто на фаворитку французскую похож?

— Я Тихон, домовой здешний, — представился голос. Тут и хозяин его — обычный мохнатый серенький домовичок — подошёл к Руху. — Фёдор Симеонович на объект поехал и Корнеева прибрал, а меня про ваши с Захаром дела упредил. Проведу тебя.

— Как же ты, старинушка, в одиночку с такой палаццой итальянской управляешься... — задумался вслух Рух.

— Ну ты хватил, Бучила — в одиночку! Нас тут поболе будет, чем в твоём селе — да разве только одни домовые? Гномы у колдунов наших на подхвате да чахкли, черти да бесы... Совсем одолели, козлы, жёваной бумагой плюются да в горшок с обедом дрищут, — буркнул Тихон и присовокупил такое, что даже Бучилу озадачило.

— Ну да хер с ними, — сказал нелюдовский Заступа. — Показывай, где зверинец-то?

— Подь со мной, — кивнул Тихон, и домовой с вурдалаком, поднявшись по лестнице, двинулись вглубь нескончаемых переходов и коридоров. Внутри Кунштоф Камера в ширину была, пожалуй, вёрст семь, в длину, может, и того больше — Бернадетта Лаваль как-то раз рассказывала Руху, как ведьмы это делают, но он не запомнил. Но той жути адовой, что пряталась по тёмным углам вестибюля, уже не было. Было совсем наоборот.

В палатах, где работал Фёдор Киврин и его подручники, пахло яблоками и хвойными лесами, никто не рвал, шипя и кривясь от боли, из себя волос, никто не бормотал заклинаний, похожих на еврейские матюги, не варил заживо жаб и ворон. Зато то и дело мелькали пригожие девицы и добры молодцы в белом, которые то возились с ретортами, то расчисляли какую-то громоздкую хуйню на доске, то звенели почём зря серебряными колокольцами. На тех ведьм и чародеев, которых вурдалак знавал, это было совершенно непохоже.

— Не по-людски тут у вас как-то. Ну разве так колдуют? — с усмешкой сказал Бучила своему провожатому. Кстати, домовых, мавок и хайрулов с разным инструментом тоже хватало, но видно было, что в Кунштоф Каморе на них почём зря не строжатся. Даже меньше, чем надо бы.

— Непривычный ты пока у нас, Бучилушко, — степенно ответил Тихон. — Это тебе повыше надо, где господин Кристобаль Хунта хозяйнует. Чернокнижник он обстоятельный, в гишпанской землице великим инквизитором был. Тебе подойдёт.

— Спасибо, мил домовой, но я чегой-то испанскую инквизицию не жду, — наслышан был о ней Рух и начитан достаточно. У инквизиторов не то что с вурдалаками — с мавками или анчутками разговор был бы короткий.

Но тут внимание Заступы села Нелюдово отвлекла сисястая, полнорукая, румяная, синеглазая русалка с пышными пшеничными волосьями, в натуральности намалёванная на бумажке и на чью-то дверь присобаченная.

— Эво как, — хмыкнул Бучила.

— Моя работа, — гордо заявил домовой Кунштоф Каморы.

Долго ли, коротко ли, но прошли Рух и Тихон мастерские да библиотеки добродушного чародея и подошли к двери, крепко окованной железом — да ещё и с выдвижной решёткой сверху. Над дверью значилось: "Виварий" — сиречь зверинец по-латыни.

— Там твой дружок у нас служит. Вурдалакам вроде вас обоих метлой мозги вправляет. Бывают сигналы — пьёт он там. Не чай, хе-хе! — пошутил Тихон. И напутствовал Руха: — Ну, с богом. Я к ним туда не ходок.

— Ну, Захар, не думал уж, что свидимся, — сказал вурдалак вурдалаку в каптёрке при виварии.

— Как видишь — хоть и дохлый, да не жалуюсь. Даже чай иногда пить тянет. Хотя люд всё равно не верит, — хмыкнул Захар Безнос. — Только меня тут уж не Захаром зовут.

— Переименовали? — спросил Рух. — Аль номер инвентарный выдали?

— Сам перекрестился. А то что — был раб Божий Захар Проскуров, да весь вышел. Что ж я буду крестное имя поганить, коли нежитью обернулся? Теперь Альфредом зовусь. Господа колдуны и те одобрили: так, говорят, солиднее, — сказал герой Лесной стражи. Бывший. Весь вышедший. Уже наполовину обратившийся в такую же тварь, как стоящая перед ним.

Рух вспомнил, как сам стал Бучилой при таких же обстоятельствах, и возражать не схотел.

— Имя заморское взять тоже они надоумили?

— Не-а, — возразил Альфред-Захар. — Сам у Фёдор Симеоныча вычитал. Книга у него была из аглицкой жизни.

— Не замечал, что ты грамотей эдакий, — подковырнул его Бучила.

— Да вот с чародеями наблатыкался. И зверьё это всё поимённо выучил, — махнул Альфред в сторону клеток. — Отовсюду их ведуны сволокли. Вон там цельная лернейская гидра дрыхнет. За ней гекатонхейра сидит — человек-паук, сотня глаз и сотня рук. Хошь посмотрим? Или ты в Гиблых Лесах уже с чудью белоглазой наёбся?

— А давай, — решительно сказал Рух. Уж с кем-кем, а со скейда он не трахался, Бог миловал.

Гекатонхейры, сторукие и пятидесятиголовые братцы-близнецы, первенцы Неба и Земли, помещались в обширной бетонированной пещере, забранной толстыми железными прутьями. Гиес и Котт спали, свернувшись в узлы, из которых торчали синие бритые головы с закрытыми глазами и волосатые расслабленные руки. Бриарей маялся. Он сидел на корточках, прижавшись к решетке и выставив в проход руку с больным пальцем, придерживал ее семью другими руками. Остальными девяносто двумя руками он держался за прутья, подпирал головы и выл.

— Палец сломал, бе-е-едненький, — процедил Альфред. — Ну, Рух, как тебе красавцы?

— Будто наших выводок встретил, — ответил вурдалак.

— Там дальше гарпии да ламии, только квёлые они да сонные, холодно им у нас. Вот эти, лося доедают — стригой да стрига... А гроба этого стерегись, — указал Альфред Бучиле на длинный каменный саркофаг с надписью нехорошими закаляками, обмотанный светящимися в полутьме заговорёнными цепями. — Там зверь шоггот сидит, собой как студень, глазками зыркает, налетит — не помилует.

— Текели-ли... — заворчал зверь шоггот из саркофага, словно бы Безносу кивал. — Текели-ли... — Даже вурдалакам от этого места стало не по себе, и пошли они от него в коридор подалее.

— Этих гадов всех с заклятых королевств понавезли, из-за Дуная. Направо такая же бедулина стоит, только в нём мумия с Египета обитает. Мироед и богохульник. Кристобаль Хозевич с ним обычно про Моисея беседовать изволят, так тот такую срамотищу сказывает! — усмехнулся Альфред. — И дальше все такие же. Наги индейские, гули арапские, а на Покрова ажно бога смерти из Опоньского царства припёрли! Яблоки жрёт до одури, ведро семириновки ему выставишь — и делай с ним что хошь!

— Тяжело теперь опоньцам придётся. У ваших ведунов ум пытливый... — сказал Рух. — А наша нечисть в заводе имеется?

— А ты повернись, — сказал бывший егерь. Бучила сие исполнил и узрел вольер с тремя вурдалаками, только совсем дикими, слюнявыми, голыми. Раскорячив вонючие ноги, они сидели и шлёпали самодельными картами. Один из них, видимо, совсем очумевший, попытался было схватить Руха за штанину, но Альфред достал плётку, а отпускник-Заступа так извернулся и щёлкнул зубами, что вурдалак из клетки насилу сохранил палец.

— Убью на хуй, — прорычал Рух. — Своих не узнаёте, дурачьё.

— Вот сижу, гадаю — стану таким же али нет? — сказал ему Безнос-Альфред. — Вроде и на кровь толком не тянет, чаю хватает. Вроде на чепь не сажают тут, колом осиновым не грозят. Почитай, свой человек. Но всё одно тоска такая берёт иногда — так и убежал бы в лес...

— Ага, и сейчас в клетке бы в карты дулся, — ответил Бучила. — А то и похуже бывает: попал бы к Мелецкому в канцелярию для опытов или к Осипу Шетеню покойному — был там наш брат кровопивец один, сам просил, чтоб добили.

— И то верно, — кивнул бывший Захар Проскуров.

В разделе с родной нежитью Руху стало как-то совсем кисло — многие из здешних обитателей привычнее ему были на воле в лесу, даже те, кого в этом лесу он с радостью прибил бы. Печальный немолодой мавка с изрубленным лицом слал проходящим витиеватые маэвские проклятия, оборотень свирепо чесался, анчутки играли в какую-то похабную игру, чудь белоглазая сверкала фасеточными глазами. В наполненной водой чаше пускал пузыри водяной. В самой вонючей клетке в цепях и железной маске яростно колотился падальщик с обмётанным коростой лбом, напротив облуда на такой же толстой цепи пыталась подрочить, да не дотягивалась до нужного места. Были в виварии жутики и попротивнее их, да про них сказ в другой раз.

— А это что за посвист змеиный да окрик звериный? — спросил Бучила, услышав за ещё более толстыми, чем дверь в виварий, железными воротами сопение и хрипение, от которого пол начинал ощутимо трястись.

— Котельная это... Там Змея Горыныча трёхглавого держим, — пояснил Альфред, и Рух оторопел.

— Так разве не всех их трёхглавых перебили? — уточнил он.

— К счастью для моей теории, не всех, — сказал силуэт, показавшийся впереди в неверном свете факелов. Чутьё Руха опознало в нём человека, вот только с великой колдовской силой, и шёл-то он к ним аккурат от Горыныча!

— Батюшки, Кристобаль Хозевич! — воскликнул Альфред-Безнос.