Бочонок амонтильядо, или Суета вокруг Захара (джен)

— Кровь бы ему пустить полезно, — сказал он с давно забытым выражением, потом вздохнул и добавил: — Да только какая в нем кровь — видимость одна. Одно слово — нежить.

Руха качнуло. Он согнулся и подавился сухим кашлем, выворачивающим наружу нутро. Невидимые верёвочки, на которых он танцевал нелепой марионеткой обезумевших колдунов, порвались, и он с ликованием понял, что свободен и привязи нет. Ёб твою мать... Радоваться было некогда, он оказался аккурат посередине между армией заложных покойников и ордой слизняков, вытащенных отречёнными колдунами из Нарыва. И стоять и смотреть, кто из тварей одержит верх, было бы глупо.

Рух, вырвавшись из толпы покорно бредущих мертвецов, рванулся в лес, не забывая тащить за собою Захара Безноса — теперь мёртвого и обречённого на превращение в такого же, как он, ебучего вурдалака. Отойдя наконец на безопасное расстояние, Бучила тщательно вслушался в лесной полумрак — а не ждёт ли их тут что-нибудь весёленькое, рядом с чем даже Нарыв христовым днём покажется?

И не поверил своим ушам.

— Охо-хо... П-похоже, мы достигли э-эпицентра. Д-дух-то как в нужнике в Б-борисоглебке, прости Г-господи! Ну-с, г-голубчик, расчехляйте наше в-вундерваффе...

Через кусты карабкались двое — господин чистый (ну, был когда-то чистый), в кафтане по старине, но в золотых немецких очках, и при нём подсобный помощник помоложе, в чёрном университетском камзоле, в треуголке да при шпаге. Тащили они через кусты приблуду, при виде которой Рух прыснул, позабыв об осторожности. Уж больно приблуда похожа была на клизму, что на Великий пост лекарь Герценштубе из Руссы вставил нелюдовскому купцу Шилову — на масленой старый дурень впрок обожрался блинами и до самой Крестопоклонной недели ходил не срамши. Правда, клизму сию учёные мужи явно на быка готовили, если не на камелопардуса или самого Индрика-зверя. Да и кто ж клизмы птицами райскими да звёздами Соломоновыми расписывает?

Услышав прысканье, подсобный грамотей резко развернулся в сторону Руха и выхватил из кармана штукенцию предивную — не иначе, волшебную палочку, — чуть не уронив чудо-клизму.

— Осторожно, Фёдор Симеонович! — окликнул он своего спутника. — Вурдалаки! — и обернулся уже к Руху: — Ну ты, жмур, стой там, ближе не подходи! Козлёночком станешь!

Университетский со скоростью, которой Бучила не видывал и у Бернадетты Лаваль, сотворил меж ними защитное поле. Захар Безнос, всё ещё толком не соображающий, попёрся было на блестящее, но Рух грубо дёрнул приятеля за штаны:

— Куды?! Это колдуны! Через поле их окаянное попрёшь — сгинешь в муках, полю похуй, живой ты, неживой...

— Т-теперь всё? — спросил его бородатый Фёдор Симеонович в очках. — Н-ну, Виктор П-павлович, м-можем начинать.

Фёдор Симеонович и Виктор Павлович взялись за руки, кольцом, будто ряженые содомиты на Розваже, и сотворили какое-то заклинание, которого Рух так и не разобрал. Пока колдуны бормотали, клизма окаянная наливалась светом — но не угольно-алым, как у давешнего отречённого, а искряным, с переливами, под одним углом бело-золотым, под другим чёрно-синим.

По завершении заклинания зазвенели по всему лесу невидимые колокольцы, и из клизмы исторгся луч — огромный, толстый, теми же цветами насыщенный, и развернулся веером. Рух инстинктивно отшатнулся и мёртвого, божевольного Захара оттащил в кусты — а ну как такое сильное колдунство и защитного поля не помилует?! И впрямь не помиловало, в двух мизинцах от Бучилы со товарищем прошло.

— Ох ты ж залупа... Хорошо-то как... — само собой вырвалось у нелюдовского заступы. Руху и впрямь стало хорошо. Нахлынуло давно забытое ощущение, будто то ли свежего молока прям из-под коровы напился, будто молодка рожей в титьки уткнула. А лучше — и то и то сразу. Звон колокольцев в ушах плавно переходил в птичий чирик. Чары Фёдора Симеоновича засасывали Бучилу, как водоворот, но тут вурдалак почувствовал себя настолько живым, что испугался, как бы ему расслабимшись не обосраться, встряхнулся и сорвался с чародейной волны.

— Хорошо-о... — тяжело выдохнул рядом с ним Безнос. Реальность, данная в звуковых и зрительных ощущениях, вернулась к Руху, хотя остаточное блаженство слегка парализовало и в качестве побочного эффекта восстал колом хер. Бучила обернулся в сторону побоища мертвецов со слизняками и обалдел.

Слизняки пропали, как будто и не было. Вместо них в шевелящейся траве резвились какие-то мелкие звери и пищали — вурдалачье чутьё распознало полевых мышей, ёжиков, куниц, щенков, котеек малых. Кое-кто стал синицами да трясогузками. А на месте зловещей поганской Матки смиренно стояла добротная мясистая пятнистая корова и жевала траву индифферентно, как будто не она только что из богомерзких запределий свою слизь распустила.

— Ну охренеть теперь, — покачал головой Рух. — А где ж мертвяки? — И обратил внимание, что мертвяки никуда не пропали — просто лежат теперь наваленные посреди луга, как положено, и кой-кто из зверушек их уже на зуб пробует.

— Кыш! — прикрикнул на них Виктор Павлович, замахнувшись треуголкой! — Не замай!

— Эт' в-верно, г-голубчик. Подите с-сыщите солдат, чтобы х-хоть земле сих б-бедолажных предали по х-христиански, — ответил ему старшой, поправляя очки. — Н-ну надо же! Д-даже в с-самых смелых р-расчётах такого э-эффекта не п-предполагал.

— Ништо, Фёдор Симеонович. Его ещё в учебники занесут яко "эффект Киврина", — бросил ему через плечо подсобный, ковыляя через кусты. — А ты, вурдалаче, что уставился? Раз пришёл, так подсоби! И скажи спасибо, что вас самих тут не упокоило!

Узнав фамилию Фёдора Симеоновича, Бучила в очередной раз остолбенел. За Кивриным уже десятилетия бежала слава первейшего колдуна на всю республику, а то и на все русские государства. Не раз власти то в Новгороде, то на Москве пытались найти на него окорот, но ни черта лысого не могли с ним сделать. При царе Иване — ещё деде нынешнего ёбнутого московского государя — стрельцы с шутками и прибаутками сожгли его по доносу соседа-дьяка в деревянной бане, и ничего ему не сделалось. В Новгороде при канцлере Бестужеве Киврин сначала возвысился было как знаток алхимии и рудного дела, но не потрафил чем-то Тайной канцелярии, попал в каторгу в Онежские заводы, бежал оттуда в Индию, долго путешествовал, кусан был ядовитыми змеями и крокодилами и нечувствительно превзошел йогу.

Впрочем, всё то были слухи — разве ж до Индии по суше через Нарывы да прочую погань живым дойдёшь? Один купчишка из Твери сто лет назад пробовал, так от него только череп насквозь прогрызенный и остался, и тот потом родня с молитвой в болото бросила. Достоверно было одно, что Киврин, воротясь в Новгородчину в разгар очередного крестьянского бунта, подался в мировые посредники меж бунтовщиками и Сенатом и за то жалован был подворьем где-то в дальних лесах под Соловцом, где работал ныне на правительство, творя свою белую магию-хренагию вволю без препятствия церкви, да изредка отгонял шведских и норвежских пиратов.

— Эво как, — сказал наконец Рух. — Так ты... Этот самый! Ну здрасти, дедушко колдун, борода из ваты!

— Ну, с-спасибо, молодой ч-человек, что н-нашли в-время поз-здороваться, — беззлобно и едино для порядка, по-стариковски, проворчал Киврин. — Д-да, в-вы угадали. Киврин Ф-фёдор С-симеонович, всея белыя, ч-чёрныя и серыя м-магии многознатец. Уж извините К-корнеева, он несколько г-груб, но п-превосходный работник. А вы у н-нас Рух Б-бучила, я п-полагаю?

— А откуль же ты, дедушко, про меня узнал? — спросил Бучила. — От Нелюдова до Соловца твоего дык триста вёрст набекрень верхушкой леса?

— В-видите ли, я к-как раз занимался л-любопытным исследованием о с-социализации в-вурдалаков в человеческом о-обществе с п-позиций теории л-линейного счастья, к-копил материал о з-заступах, а г-господин К-ковешников в Новгороде возьми в-вас и отрекомендуй. Но у-увы, н-нагрянув в Нелюдово, н-на посту вас н-не застал. Г-господин Якунин о-открыл мне, к-куда вас понесло, а уж п-по следу п-пройти — вопрос техники, — заикалисто ответил Фёдор Симеонович.

— Ни хуяшеньки не понял. Зато приятно, — усмехнулся Рух. — Только вот не верится что-то, что ты клизматрон свой расписной на встречу с одним-единственным старым вурдалаком приволок!

— Это? С-сия игрушка есть п-портативный универсальный з-злободробитель. Д-давно ждал оказии о-опробовать в деле, в-вёз в Н-новгород презентовать С-судебной палате д-для позитивной р-реморализации арестантов, — вывернулся Киврин. Но звучало всё равно неубедительно — видно было, что борода хитрожопая на Нарыв приехала. Ждала. Караулила. Как и вся эта армейская, колдовская и университетская собачья свадьба, за яйцо б её да в дуплецо к голодным анчуткам...

Тут как раз, легки на помине, затрещали барабаны — то Корнеев грубый воротился вкупе с драгунами, хоронить обезвреженных злободробителем изменённых. С ними ехали ещё два всадника в казённых мундирах, париках да треуголках — будто на плац-парад на Ярославовом дворище, а не слизняков воевать. Сказались полковником Новицким да секретарём Тайной канцелярии Мелецким и давай Фёдора Симеоновича к ответу тягать за борьбу с Нарывом. Тот, впрочем, с ними держался по-хозяйски, так что и не поймёшь, кто кому подчинённый. Правда, услыхав про гибель Ольги Илецкой, насупился и надолго замолк.

— Что ж, господин Киврин, поработал ваш институт на славу. Республика святой Софии вас не забудет, — сказал Мелецкий и покровительственно положил взгрустнувшему Киврину руку на плечо. — Только... Кто там у вас под облучение попал, вы сказали?

— Некий в-вурдалак с-свежеиспечённый, — сказал Киврин. — В-вон он ходит, с-свыкается с новым п-положением. — И указал на Захара.

— Ба... Да это ж Безнос из Лесной стражи! — воскликнул полковник.

— Бывший, — добавил Мелецкий. — Теперь с нами поедет. Надобно его в университетскую клинику сдать для опытов. Глядишь, и вурдалаком отечеству послужит.

— А вот Захара не трожь, паскуда!- зарычал Бучила. Остатки кивринского морока с него слетели, и теперь перед секретарём и полковником был настоящий злобный вурдалак, готовый напополам порвать и выебать за старого товарища. Новицкий и Мелецкий, впрочем, тоже были десятка не робкого и ухватились за шпаги.

— Г-господа, п-полно вам. В-во первых, з-заступа нелюдовский уже у-убитый. А в-во вторых, он в этом деле с-совершенно прав. М-материалы моих исследований п-по предмету показывают, что н-на ранней стадии р-развития в-вурдалака в клетку с-сажать — последнее дело! — вмешался Киврин. Против него и против Корнеева с волшебной палочкой даже Мелецкий решил, что не попрёшь, и сел обратно на коня.

— Н-ничего, — процедил секретарь почти как Фёдор Симеонович, — в Новгороде мы с вами ещё поговорим. В другой обстановке и на другом уровне. Пош-шёл!!!

— Спасибо тебе, мил человек, большое вурдалачье, — сказал Бучила.

— Это я теперь... это самое? — с трудом ворочая языком, заговорил Захар. — Ох мать-перемать... Куда деваться...

— С нами не пойдёшь? В Соловец? — предложил Корнеев. — Только лучше поди. А не то найдут люди на тебя управу.

— Это что же ты делаешь, колдун ебучий? — возмутился Рух. — Из казённой клетки Захара в свою сманиваешь?

— З-заблуждаетесь, господин з-заступа, и обидные слова г-говорите по заблуждению, — сказал Киврин. — Н-никаких клеток в С-соловецкой Пречудесных и П-преудивительных К-кунштоф Камере не п-предусмотрено.

— Ага. Зато две бани, — добавил Корнеев. — Соглашайтесь, ребята. Фёдор Симеонович, может, из вас человеков сделает. Лет через десяток.

— Я б, может, с вами и пошёл. Просто чтобы под злободробитель встать — и со святыми упокой. Только вот решишься так — а потом думаешь: а Нелюдово на кого останется? Сгинут ведь без заступы, дурачьё. Прирос я к ним. Не отдам, — покачал головой Бучила.

— З-зря вы так. Э-это ведь всё-таки з-злободробитель, а н-не орудие убийства, — возразил Киврин. — Н-но думаю, Бучила, в-вы сами понимаете, что Захару л-лучше отправиться с н-нами. К-как п-показал сегодняшний наш э-эксперимент, именно м-магия линейного счастья — лучшее средство п-против Н-нарывов и их п-порождений. П-против, как говорят м-мавки, "б-бездны, которая всегда г-голодна". И с п-помощью п-покойного егеря м-мы его усовершенствуем.

Заступа надолго замолчал. Киврин был слишком убедителен.

— Да ебись оно всё в три прогиба. Делайте что хотите. Всё равно ему теперь жизнь не мила станет, может, вы хоть пилюлю подсластить сумеете, — ответил наконец Бучила.

И побрёл к дороге.