Бочонок амонтильядо, или Суета вокруг Захара (джен)

— Кровь бы ему пустить полезно, — сказал он с давно забытым выражением, потом вздохнул и добавил: — Да только какая в нем кровь — видимость одна. Одно слово — нежить.

Руха качнуло. Он согнулся и подавился сухим кашлем, выворачивающим наружу нутро. Невидимые верёвочки, на которых он танцевал нелепой марионеткой обезумевших колдунов, порвались, и он с ликованием понял, что свободен и привязи нет. Ёб твою мать... Радоваться было некогда, он оказался аккурат посередине между армией заложных покойников и ордой слизняков, вытащенных отречёнными колдунами из Нарыва. И стоять и смотреть, кто из тварей одержит верх, было бы глупо.

Рух, вырвавшись из толпы покорно бредущих мертвецов, рванулся в лес, не забывая тащить за собою Захара Безноса — теперь мёртвого и обречённого на превращение в такого же, как он, ебучего вурдалака. Отойдя наконец на безопасное расстояние, Бучила тщательно вслушался в лесной полумрак — а не ждёт ли их тут что-нибудь весёленькое, рядом с чем даже Нарыв христовым днём покажется?

И не поверил своим ушам.

— Охо-хо... П-похоже, мы достигли э-эпицентра. Д-дух-то как в нужнике в Б-борисоглебке, прости Г-господи! Ну-с, г-голубчик, расчехляйте наше в-вундерваффе...

Через кусты карабкались двое — господин чистый (ну, был когда-то чистый), в кафтане по старине, но в золотых немецких очках, и при нём подсобный помощник помоложе, в чёрном университетском камзоле, в треуголке да при шпаге. Тащили они через кусты приблуду, при виде которой Рух прыснул, позабыв об осторожности. Уж больно приблуда похожа была на клизму, что на Великий пост лекарь Герценштубе из Руссы вставил нелюдовскому купцу Шилову — на масленой старый дурень впрок обожрался блинами и до самой Крестопоклонной недели ходил не срамши. Правда, клизму сию учёные мужи явно на быка готовили, если не на камелопардуса или самого Индрика-зверя. Да и кто ж клизмы птицами райскими да звёздами Соломоновыми расписывает?

Услышав прысканье, подсобный грамотей резко развернулся в сторону Руха и выхватил из кармана штукенцию предивную — не иначе, волшебную палочку, — чуть не уронив чудо-клизму.

— Осторожно, Фёдор Симеонович! — окликнул он своего спутника. — Вурдалаки! — и обернулся уже к Руху: — Ну ты, жмур, стой там, ближе не подходи! Козлёночком станешь!

Университетский со скоростью, которой Бучила не видывал и у Бернадетты Лаваль, сотворил меж ними защитное поле. Захар Безнос, всё ещё толком не соображающий, попёрся было на блестящее, но Рух грубо дёрнул приятеля за штаны:

— Куды?! Это колдуны! Через поле их окаянное попрёшь — сгинешь в муках, полю похуй, живой ты, неживой...

— Т-теперь всё? — спросил его бородатый Фёдор Симеонович в очках. — Н-ну, Виктор П-павлович, м-можем начинать.

Фёдор Симеонович и Виктор Павлович взялись за руки, кольцом, будто ряженые содомиты на Розваже, и сотворили какое-то заклинание, которого Рух так и не разобрал. Пока колдуны бормотали, клизма окаянная наливалась светом — но не угольно-алым, как у давешнего отречённого, а искряным, с переливами, под одним углом бело-золотым, под другим чёрно-синим.

По завершении заклинания зазвенели по всему лесу невидимые колокольцы, и из клизмы исторгся луч — огромный, толстый, теми же цветами насыщенный, и развернулся веером. Рух инстинктивно отшатнулся и мёртвого, божевольного Захара оттащил в кусты — а ну как такое сильное колдунство и защитного поля не помилует?! И впрямь не помиловало, в двух мизинцах от Бучилы со товарищем прошло.

— Ох ты ж залупа... Хорошо-то как... — само собой вырвалось у нелюдовского заступы. Руху и впрямь стало хорошо. Нахлынуло давно забытое ощущение, будто то ли свежего молока прям из-под коровы напился, будто молодка рожей в титьки уткнула. А лучше — и то и то сразу. Звон колокольцев в ушах плавно переходил в птичий чирик. Чары Фёдора Симеоновича засасывали Бучилу, как водоворот, но тут вурдалак почувствовал себя настолько живым, что испугался, как бы ему расслабимшись не обосраться, встряхнулся и сорвался с чародейной волны.

— Хорошо-о... — тяжело выдохнул рядом с ним Безнос. Реальность, данная в звуковых и зрительных ощущениях, вернулась к Руху, хотя остаточное блаженство слегка парализовало и в качестве побочного эффекта восстал колом хер. Бучила обернулся в сторону побоища мертвецов со слизняками и обалдел.

Слизняки пропали, как будто и не было. Вместо них в шевелящейся траве резвились какие-то мелкие звери и пищали — вурдалачье чутьё распознало полевых мышей, ёжиков, куниц, щенков, котеек малых. Кое-кто стал синицами да трясогузками. А на месте зловещей поганской Матки смиренно стояла добротная мясистая пятнистая корова и жевала траву индифферентно, как будто не она только что из богомерзких запределий свою слизь распустила.

— Ну охренеть теперь, — покачал головой Рух. — А где ж мертвяки? — И обратил внимание, что мертвяки никуда не пропали — просто лежат теперь наваленные посреди луга, как положено, и кой-кто из зверушек их уже на зуб пробует.

— Кыш! — прикрикнул на них Виктор Павлович, замахнувшись треуголкой! — Не замай!

— Эт' в-верно, г-голубчик. Подите с-сыщите солдат, чтобы х-хоть земле сих б-бедолажных предали по х-христиански, — ответил ему старшой, поправляя очки. — Н-ну надо же! Д-даже в с-самых смелых р-расчётах такого э-эффекта не п-предполагал.

— Ништо, Фёдор Симеонович. Его ещё в учебники занесут яко "эффект Киврина", — бросил ему через плечо подсобный, ковыляя через кусты. — А ты, вурдалаче, что уставился? Раз пришёл, так подсоби! И скажи спасибо, что вас самих тут не упокоило!

Узнав фамилию Фёдора Симеоновича, Бучила в очередной раз остолбенел. За Кивриным уже десятилетия бежала слава первейшего колдуна на всю республику, а то и на все русские государства. Не раз власти то в Новгороде, то на Москве пытались найти на него окорот, но ни черта лысого не могли с ним сделать. При царе Иване — ещё деде нынешнего ёбнутого московского государя — стрельцы с шутками и прибаутками сожгли его по доносу соседа-дьяка в деревянной бане, и ничего ему не сделалось. В Новгороде при канцлере Бестужеве Киврин сначала возвысился было как знаток алхимии и рудного дела, но не потрафил чем-то Тайной канцелярии, попал в каторгу в Онежские заводы, бежал оттуда в Индию, долго путешествовал, кусан был ядовитыми змеями и крокодилами и нечувствительно превзошел йогу.

Впрочем, всё то были слухи — разве ж до Индии по суше через Нарывы да прочую погань живым дойдёшь? Один купчишка из Твери сто лет назад пробовал, так от него только череп насквозь прогрызенный и остался, и тот потом родня с молитвой в болото бросила. Достоверно было одно, что Киврин, воротясь в Новгородчину в разгар очередного крестьянского бунта, подался в мировые посредники меж бунтовщиками и Сенатом и за то жалован был подворьем где-то в дальних лесах под Соловцом, где работал ныне на правительство, творя свою белую магию-хренагию вволю без препятствия церкви, да изредка отгонял шведских и норвежских пиратов.

— Эво как, — сказал наконец Рух. — Так ты... Этот самый! Ну здрасти, дедушко колдун, борода из ваты!

— Ну, с-спасибо, молодой ч-человек, что н-нашли в-время поз-здороваться, — беззлобно и едино для порядка, по-стариковски, проворчал Киврин. — Д-да, в-вы угадали. Киврин Ф-фёдор С-симеонович, всея белыя, ч-чёрныя и серыя м-магии многознатец. Уж извините К-корнеева, он несколько г-груб, но п-превосходный работник. А вы у н-нас Рух Б-бучила, я п-полагаю?

— А откуль же ты, дедушко, про меня узнал? — спросил Бучила. — От Нелюдова до Соловца твоего дык триста вёрст набекрень верхушкой леса?

— В-видите ли, я к-как раз занимался л-любопытным исследованием о с-социализации в-вурдалаков в человеческом о-обществе с п-позиций теории л-линейного счастья, к-копил материал о з-заступах, а г-господин К-ковешников в Новгороде возьми в-вас и отрекомендуй. Но у-увы, н-нагрянув в Нелюдово, н-на посту вас н-не застал. Г-господин Якунин о-открыл мне, к-куда вас понесло, а уж п-по следу п-пройти — вопрос техники, — заикалисто ответил Фёдор Симеонович.

— Ни хуяшеньки не понял. Зато приятно, — усмехнулся Рух. — Только вот не верится что-то, что ты клизматрон свой расписной на встречу с одним-единственным старым вурдалаком приволок!

— Это? С-сия игрушка есть п-портативный универсальный з-злободробитель. Д-давно ждал оказии о-опробовать в деле, в-вёз в Н-новгород презентовать С-судебной палате д-для позитивной р-реморализации арестантов, — вывернулся Киврин. Но звучало всё равно неубедительно — видно было, что борода хитрожопая на Нарыв приехала. Ждала. Караулила. Как и вся эта армейская, колдовская и университетская собачья свадьба, за яйцо б её да в дуплецо к голодным анчуткам...

Тут как раз, легки на помине, затрещали барабаны — то Корнеев грубый воротился вкупе с драгунами, хоронить обезвреженных злободробителем изменённых. С ними ехали ещё два всадника в казённых мундирах, париках да треуголках — будто на плац-парад на Ярославовом дворище, а не слизняков воевать. Сказались полковником Новицким да секретарём Тайной канцелярии Мелецким и давай Фёдора Симеоновича к ответу тягать за борьбу с Нарывом. Тот, впрочем, с ними держался по-хозяйски, так что и не поймёшь, кто кому подчинённый. Правда, услыхав про гибель Ольги Илецкой, насупился и надолго замолк.

— Что ж, господин Киврин, поработал ваш институт на славу. Республика святой Софии вас не забудет, — сказал Мелецкий и покровительственно положил взгрустнувшему Киврину руку на плечо. — Только... Кто там у вас под облучение попал, вы сказали?

— Некий в-вурдалак с-свежеиспечённый, — сказал Киврин. — В-вон он ходит, с-свыкается с новым п-положением. — И указал на Захара.

— Ба... Да это ж Безнос из Лесной стражи! — воскликнул полковник.

— Бывший, — добавил Мелецкий. — Теперь с нами поедет. Надобно его в университетскую клинику сдать для опытов. Глядишь, и вурдалаком отечеству послужит.

— А вот Захара не трожь, паскуда!- зарычал Бучила. Остатки кивринского морока с него слетели, и теперь перед секретарём и полковником был настоящий злобный вурдалак, готовый напополам порвать и выебать за старого товарища. Новицкий и Мелецкий, впрочем, тоже были десятка не робкого и ухватились за шпаги.

— Г-господа, п-полно вам. В-во первых, з-заступа нелюдовский уже у-убитый. А в-во вторых, он в этом деле с-совершенно прав. М-материалы моих исследований п-по предмету показывают, что н-на ранней стадии р-развития в-вурдалака в клетку с-сажать — последнее дело! — вмешался Киврин. Против него и против Корнеева с волшебной палочкой даже Мелецкий решил, что не попрёшь, и сел обратно на коня.

— Н-ничего, — процедил секретарь почти как Фёдор Симеонович, — в Новгороде мы с вами ещё поговорим. В другой обстановке и на другом уровне. Пош-шёл!!!

— Спасибо тебе, мил человек, большое вурдалачье, — сказал Бучила.

— Это я теперь... это самое? — с трудом ворочая языком, заговорил Захар. — Ох мать-перемать... Куда деваться...

— С нами не пойдёшь? В Соловец? — предложил Корнеев. — Только лучше поди. А не то найдут люди на тебя управу.

— Это что же ты делаешь, колдун ебучий? — возмутился Рух. — Из казённой клетки Захара в свою сманиваешь?

— З-заблуждаетесь, господин з-заступа, и обидные слова г-говорите по заблуждению, — сказал Киврин. — Н-никаких клеток в С-соловецкой Пречудесных и П-преудивительных К-кунштоф Камере не п-предусмотрено.

— Ага. Зато две бани, — добавил Корнеев. — Соглашайтесь, ребята. Фёдор Симеонович, может, из вас человеков сделает. Лет через десяток.

— Я б, может, с вами и пошёл. Просто чтобы под злободробитель встать — и со святыми упокой. Только вот решишься так — а потом думаешь: а Нелюдово на кого останется? Сгинут ведь без заступы, дурачьё. Прирос я к ним. Не отдам, — покачал головой Бучила.

— З-зря вы так. Э-это ведь всё-таки з-злободробитель, а н-не орудие убийства, — возразил Киврин. — Н-но думаю, Бучила, в-вы сами понимаете, что Захару л-лучше отправиться с н-нами. К-как п-показал сегодняшний наш э-эксперимент, именно м-магия линейного счастья — лучшее средство п-против Н-нарывов и их п-порождений. П-против, как говорят м-мавки, "б-бездны, которая всегда г-голодна". И с п-помощью п-покойного егеря м-мы его усовершенствуем.

Заступа надолго замолчал. Киврин был слишком убедителен.

— Да ебись оно всё в три прогиба. Делайте что хотите. Всё равно ему теперь жизнь не мила станет, может, вы хоть пилюлю подсластить сумеете, — ответил наконец Бучила.

И побрёл к дороге.

Прошёл год.

— Не велено, проходи дальше, — буркнул, одним полусонным глазом зыркнув на Бучилу, старый дряхлый солдат в мундире Изборского полка и треуголке, опиравшийся на такой же старый мушкет.

Стерёг солдат аккуратно оштукатуренную каменную палату — единую на всю улицу, если не на весь славный град Соловец — примостившуюся меж двух лабазов, в которых, судя по ласкающим нюх Руха ароматам, с позапрошлого года догнивала говядина, побитая Коровьей смертью. Окна нижнего этажа палаты были надёжно забраны железными прутьями да замазаны мелом так, что и голой купчихи не разглядишь, двери же вурдалак и вовсе не увидел. Но на всякий случай на стене висела таблица с гордой надписью:

ГОСУДАРСТВЕННАЯ

СОЛОВЕЦКАЯ

ПРЕЧУДЕСНЫХ И ПРЕУДИВИТЕЛЬНЫХ КУНШТОФ

КАМЕРА

НЕ ВЛЕЗАЙ — УБЬЁТ!

— Как же, етить, не велено? Когда у меня от самого Фёдора свет Симеоновича Киврина батюшки письмецо имеется? — осердился Рух и сунул инвалиду под нос письмо с печатью камеры.

— Печать наша, — кивнул ветеран Изборского полка. — А в нос мне бумагами тут не тычь, я всё равно грамоте не разумею, — и буркнул вслед нелюдовскому Заступе: — Упырей развелось, раком иху мать...

Письмишко оное от Киврина Бучиле всучил Ковешников — Тайной канцелярии штатная крыса — ещё в Новгороде, застав того в кабаке под столом, с зелием и блядями. Рух весточке от собрата-вурдалака порадовался, насколько на сию эмоцию был способен, и засобирался на обратном пути Захара навестить. Но вот беда — Безнос отныне пребывал в Соловце, а это означало крюк великий: по Волхову, да по Ладоге, да по Свири, да по Онеге, да по речке Смородине. На одной из попутных расшив у Руха какой-то дурень попытался было спереть кошель, но как увидел, с кем имеет — побледнел ещё пуще Заступы и прыгнул в ужасе прямо в ночное озеро, сочтя бурную и студёную ладожскую водицу меньшим злом. Правильно сделал, мудила.

Соловец-городок хоть и древен был, не шибко моложе Новгорода, да невелик. Меж чёрных изб, из которых иные были поставлены на куриных ногах на забытый уже повсюду дославянский манер, Кунштоф Камера и снаружи могла показаться дворцом. Но то, что увидел Бучила, когда нашёл наконец дверь, и вовсе выбило вурдалака из колеи.

Изнутри колдовская камера была — или казалась, это в их чародейном деле одно и то же — гораздо больше, чем снаружи. В одних сенях — вестибюле по-учёному — легко можно было поместить всю её наружную оболочку, а потом поставить на крышу вторую такую же. В заплесневелых углах белесо мерцали кости прикованных скелетов, где-то мерно капала вода, в нишах между колоннами в неестественных позах торчали статуи в ржавых латах, справа от входа у стены громоздились обломки древних идолов, наверху этой кучи торчали гипсовые ноги в сапогах. С почерневших портретов под потолком строго взирали маститые старцы. На капителях колонн и в лабиринтах исполинской люстры, свисающей с почерневшего потолка, шуршали нетопыри и летучие собаки.

Была бы Рухова воля, выволок бы он всё это замшелое говнище в помойную яму, или продал в Новгород богатому дурачью как обломки додревней Гипербореи — её в Кемской волости чокнутые гробокопатели со всего света уж почти век ищут, и лишь один из четырёх возвращается, найдя только комарьё да голодную лесную нежить. Словно бы подслушав мысли вурдалака и протестуя, в глубокой нише, из которой тянуло ледяным смрадом, кто-то застонал и загремел цепями. Чутьё выдавало присутствие там призрака.

— Я те дам, — осклабился Бучила, и привидение затихло. То-то. Называется, напугал вурдалака голой сракой.

— Да ладно тебе, вурдалаче. Он незлобивый так-то, — раздался откуда-то мягко-ворчливый голос, какой обычно бывает у домовых. — Это ты, чтоль, к смотрителю нашему явился?

— Ну я, Рух Бучила, — ответил "вурдалаче". — А что? Нешто на фаворитку французскую похож?

— Я Тихон, домовой здешний, — представился голос. Тут и хозяин его — обычный мохнатый серенький домовичок — подошёл к Руху. — Фёдор Симеонович на объект поехал и Корнеева прибрал, а меня про ваши с Захаром дела упредил. Проведу тебя.

— Как же ты, старинушка, в одиночку с такой палаццой итальянской управляешься... — задумался вслух Рух.

— Ну ты хватил, Бучила — в одиночку! Нас тут поболе будет, чем в твоём селе — да разве только одни домовые? Гномы у колдунов наших на подхвате да чахкли, черти да бесы... Совсем одолели, козлы, жёваной бумагой плюются да в горшок с обедом дрищут, — буркнул Тихон и присовокупил такое, что даже Бучилу озадачило.

— Ну да хер с ними, — сказал нелюдовский Заступа. — Показывай, где зверинец-то?

— Подь со мной, — кивнул Тихон, и домовой с вурдалаком, поднявшись по лестнице, двинулись вглубь нескончаемых переходов и коридоров. Внутри Кунштоф Камера в ширину была, пожалуй, вёрст семь, в длину, может, и того больше — Бернадетта Лаваль как-то раз рассказывала Руху, как ведьмы это делают, но он не запомнил. Но той жути адовой, что пряталась по тёмным углам вестибюля, уже не было. Было совсем наоборот.

В палатах, где работал Фёдор Киврин и его подручники, пахло яблоками и хвойными лесами, никто не рвал, шипя и кривясь от боли, из себя волос, никто не бормотал заклинаний, похожих на еврейские матюги, не варил заживо жаб и ворон. Зато то и дело мелькали пригожие девицы и добры молодцы в белом, которые то возились с ретортами, то расчисляли какую-то громоздкую хуйню на доске, то звенели почём зря серебряными колокольцами. На тех ведьм и чародеев, которых вурдалак знавал, это было совершенно непохоже.

— Не по-людски тут у вас как-то. Ну разве так колдуют? — с усмешкой сказал Бучила своему провожатому. Кстати, домовых, мавок и хайрулов с разным инструментом тоже хватало, но видно было, что в Кунштоф Каморе на них почём зря не строжатся. Даже меньше, чем надо бы.

— Непривычный ты пока у нас, Бучилушко, — степенно ответил Тихон. — Это тебе повыше надо, где господин Кристобаль Хунта хозяйнует. Чернокнижник он обстоятельный, в гишпанской землице великим инквизитором был. Тебе подойдёт.

— Спасибо, мил домовой, но я чегой-то испанскую инквизицию не жду, — наслышан был о ней Рух и начитан достаточно. У инквизиторов не то что с вурдалаками — с мавками или анчутками разговор был бы короткий.

Но тут внимание Заступы села Нелюдово отвлекла сисястая, полнорукая, румяная, синеглазая русалка с пышными пшеничными волосьями, в натуральности намалёванная на бумажке и на чью-то дверь присобаченная.

— Эво как, — хмыкнул Бучила.

— Моя работа, — гордо заявил домовой Кунштоф Каморы.

Долго ли, коротко ли, но прошли Рух и Тихон мастерские да библиотеки добродушного чародея и подошли к двери, крепко окованной железом — да ещё и с выдвижной решёткой сверху. Над дверью значилось: "Виварий" — сиречь зверинец по-латыни.

— Там твой дружок у нас служит. Вурдалакам вроде вас обоих метлой мозги вправляет. Бывают сигналы — пьёт он там. Не чай, хе-хе! — пошутил Тихон. И напутствовал Руха: — Ну, с богом. Я к ним туда не ходок.

— Ну, Захар, не думал уж, что свидимся, — сказал вурдалак вурдалаку в каптёрке при виварии.

— Как видишь — хоть и дохлый, да не жалуюсь. Даже чай иногда пить тянет. Хотя люд всё равно не верит, — хмыкнул Захар Безнос. — Только меня тут уж не Захаром зовут.

— Переименовали? — спросил Рух. — Аль номер инвентарный выдали?

— Сам перекрестился. А то что — был раб Божий Захар Проскуров, да весь вышел. Что ж я буду крестное имя поганить, коли нежитью обернулся? Теперь Альфредом зовусь. Господа колдуны и те одобрили: так, говорят, солиднее, — сказал герой Лесной стражи. Бывший. Весь вышедший. Уже наполовину обратившийся в такую же тварь, как стоящая перед ним.

Рух вспомнил, как сам стал Бучилой при таких же обстоятельствах, и возражать не схотел.

— Имя заморское взять тоже они надоумили?

— Не-а, — возразил Альфред-Захар. — Сам у Фёдор Симеоныча вычитал. Книга у него была из аглицкой жизни.

— Не замечал, что ты грамотей эдакий, — подковырнул его Бучила.

— Да вот с чародеями наблатыкался. И зверьё это всё поимённо выучил, — махнул Альфред в сторону клеток. — Отовсюду их ведуны сволокли. Вон там цельная лернейская гидра дрыхнет. За ней гекатонхейра сидит — человек-паук, сотня глаз и сотня рук. Хошь посмотрим? Или ты в Гиблых Лесах уже с чудью белоглазой наёбся?

— А давай, — решительно сказал Рух. Уж с кем-кем, а со скейда он не трахался, Бог миловал.

Гекатонхейры, сторукие и пятидесятиголовые братцы-близнецы, первенцы Неба и Земли, помещались в обширной бетонированной пещере, забранной толстыми железными прутьями. Гиес и Котт спали, свернувшись в узлы, из которых торчали синие бритые головы с закрытыми глазами и волосатые расслабленные руки. Бриарей маялся. Он сидел на корточках, прижавшись к решетке и выставив в проход руку с больным пальцем, придерживал ее семью другими руками. Остальными девяносто двумя руками он держался за прутья, подпирал головы и выл.

— Палец сломал, бе-е-едненький, — процедил Альфред. — Ну, Рух, как тебе красавцы?

— Будто наших выводок встретил, — ответил вурдалак.

— Там дальше гарпии да ламии, только квёлые они да сонные, холодно им у нас. Вот эти, лося доедают — стригой да стрига... А гроба этого стерегись, — указал Альфред Бучиле на длинный каменный саркофаг с надписью нехорошими закаляками, обмотанный светящимися в полутьме заговорёнными цепями. — Там зверь шоггот сидит, собой как студень, глазками зыркает, налетит — не помилует.

— Текели-ли... — заворчал зверь шоггот из саркофага, словно бы Безносу кивал. — Текели-ли... — Даже вурдалакам от этого места стало не по себе, и пошли они от него в коридор подалее.

— Этих гадов всех с заклятых королевств понавезли, из-за Дуная. Направо такая же бедулина стоит, только в нём мумия с Египета обитает. Мироед и богохульник. Кристобаль Хозевич с ним обычно про Моисея беседовать изволят, так тот такую срамотищу сказывает! — усмехнулся Альфред. — И дальше все такие же. Наги индейские, гули арапские, а на Покрова ажно бога смерти из Опоньского царства припёрли! Яблоки жрёт до одури, ведро семириновки ему выставишь — и делай с ним что хошь!

— Тяжело теперь опоньцам придётся. У ваших ведунов ум пытливый... — сказал Рух. — А наша нечисть в заводе имеется?

— А ты повернись, — сказал бывший егерь. Бучила сие исполнил и узрел вольер с тремя вурдалаками, только совсем дикими, слюнявыми, голыми. Раскорячив вонючие ноги, они сидели и шлёпали самодельными картами. Один из них, видимо, совсем очумевший, попытался было схватить Руха за штанину, но Альфред достал плётку, а отпускник-Заступа так извернулся и щёлкнул зубами, что вурдалак из клетки насилу сохранил палец.

— Убью на хуй, — прорычал Рух. — Своих не узнаёте, дурачьё.

— Вот сижу, гадаю — стану таким же али нет? — сказал ему Безнос-Альфред. — Вроде и на кровь толком не тянет, чаю хватает. Вроде на чепь не сажают тут, колом осиновым не грозят. Почитай, свой человек. Но всё одно тоска такая берёт иногда — так и убежал бы в лес...

— Ага, и сейчас в клетке бы в карты дулся, — ответил Бучила. — А то и похуже бывает: попал бы к Мелецкому в канцелярию для опытов или к Осипу Шетеню покойному — был там наш брат кровопивец один, сам просил, чтоб добили.

— И то верно, — кивнул бывший Захар Проскуров.

В разделе с родной нежитью Руху стало как-то совсем кисло — многие из здешних обитателей привычнее ему были на воле в лесу, даже те, кого в этом лесу он с радостью прибил бы. Печальный немолодой мавка с изрубленным лицом слал проходящим витиеватые маэвские проклятия, оборотень свирепо чесался, анчутки играли в какую-то похабную игру, чудь белоглазая сверкала фасеточными глазами. В наполненной водой чаше пускал пузыри водяной. В самой вонючей клетке в цепях и железной маске яростно колотился падальщик с обмётанным коростой лбом, напротив облуда на такой же толстой цепи пыталась подрочить, да не дотягивалась до нужного места. Были в виварии жутики и попротивнее их, да про них сказ в другой раз.

— А это что за посвист змеиный да окрик звериный? — спросил Бучила, услышав за ещё более толстыми, чем дверь в виварий, железными воротами сопение и хрипение, от которого пол начинал ощутимо трястись.

— Котельная это... Там Змея Горыныча трёхглавого держим, — пояснил Альфред, и Рух оторопел.

— Так разве не всех их трёхглавых перебили? — уточнил он.

— К счастью для моей теории, не всех, — сказал силуэт, показавшийся впереди в неверном свете факелов. Чутьё Руха опознало в нём человека, вот только с великой колдовской силой, и шёл-то он к ним аккурат от Горыныча!

— Батюшки, Кристобаль Хозевич! — воскликнул Альфред-Безнос.