Капитан своей судьбы (гет)

— Что там?

— Все как всегда, — отозвался чуть запыхавшийся Вазеш. — Вопли, суматоха и гора трупов. Главное, что погони нет. Даже если была, эти ослиные головы потеряли нас, да и след мы запутали…

Тавир Гьярихан молча кивнул, прерывая болтливого товарища, и указал вперед: до бухты и корабля было рукой подать. На борту их явно заметили — подняли знамя, шлюпки же лежали на берегу, спрятанные в укромном гроте, которыми изобиловали прибрежные скалы.

Тропа, которой спускались по одному пираты, заставила бы попотеть любого горожанина, тогда как моряки шли легко, почти не поднимая пыли. Справа от бухты лежало крохотное селение, не имеющее даже названия. Среди пиратов и прочих вольных людей южного побережья оно было известно как Дом Контрабандистов, подобно как тропа звалась Тропой Контрабандистов. Поэтому предательства от его жителей можно было не ждать — наоборот, предупредят в случае опасности, как бывало не раз.

Извилистая узкая тропа осталась позади. Тавир шел к спрятанным шлюпкам, едва замечая висящий на плече сверток, из которого торчал подол платья и ноги в легких шальварах и шитых жемчугом туфлях — каждая меньше его ладони. Свободной рукой он вытянул из укрытия шлюпку, тут же подоспели на помощь товарищи. Чтобы рассесться и взяться за весла, потребовалось меньше времени, чем перебрать один раз четки о десяти зернах.

Молча Тавир глядел на приближающийся корабль, так же молча поднимался на борт, придерживая добычу. Она все еще была без сознания, товарищи на корабле покосились на нее, но не сказали ни слова — давно привыкли, что капитан не любит пустых вопросов. Да и вообще вопросов.

Тавир не лгал себе: всегда приятно знать, что тебя боятся и уважают. Пускай это не доставляло ему радости — ибо радость, как и прочие светлые чувства, давно не для него, — но слегка развеивало вечный мрак в душе, хотя и ненадолго. Впрочем, погружаться в этот мрак Тавир позволял себе редко, предпочитая действовать.

Пока пираты готовились к отплытию, Тавир вместе с Гарешхом прошел в каюту и бросил свою ношу на низкий, обитый шелком диван без спинки. Разматывая занавесь, Тавир заметил краем глаза, что Гарешх выглядит еще более задумчивым, чем обычно.

— А с девчонкой что? — сказал он. — Нам нужно только послание, если оно там есть. Сними с нее побрякушку, а саму — в мешок, камень к ногам и за борт. Я вообще не думал, что ты заберешь ее, можно было просто сорвать ракушку у нее с шеи…

Тавир выпрямился, и Гарешх вмиг умолк.

— Будешь указывать мне, как поступать? — Тавир отшвырнул обрывки голубого шелка. — Девчонка может что-то знать. Мало ли, какие указания она получила, прежде чем отправиться в Валиф.

Золотая сетка наполовину слетела с головы девушки, зато ракушка была на месте. Тавир сдернул ее, тщательно прощупал, отыскивая любую неровность, — и наконец нашел у самого основания створок. Ракушка приоткрылась, внутри тускло белело что-то. Кончиком кинжала Тавир осторожно подцепил содержимое и вынул тоненький свиток пергамента, свернутый так плотно, что он показался бы обычной щепкой.

— Ай да хитрецы, — только и сказал Гарешх, не сводя глаз с находки.

Тавир потеребил свиток в пальцах, и он развернулся. Пергамент был не толще вуалей, что выделывают на побережье. Ногтями Тавир осторожно расправил его — и тотчас мрачно переглянулся с Гарешхом. Вместо обычных канаварских письмен пергамент испещряли непонятные знаки.

Знаки не походили ни на какие буквы, знакомые Тавиру. Он осмотрел надпись справа налево, слева направо, вверх ногами, даже перевернул на другую сторону, поднеся к окну, — все было напрасно. Хитрую тайнопись составили искусно, и теперь можно трудиться хоть целый год, пытаясь разгадать ее, — только кому она тогда будет нужна?

— Неужели все было напрасно? — сказал Гарешх, заглянув в пергамент. — Записка есть, да толку, все равно не прочтем.

— Вот для этого, — сказал Тавир, — нам пригодится девчонка. Она может знать если не содержание письма, то тайну надписи…

Он осекся, не договорив, и погрузился в размышления. Раз для пересылки письма приняли столько изощренных мер предосторожности, значит, оно воистину важно. И такие вести обычно шлют через людей совершенно несведущих, как раз для того, чтобы не выдали ненароком. Да и что может знать юная девчонка-рабыня, чье предназначение — угождать господину в спальне?

Ответ отыскался неожиданно, и Тавир сам не заметил, что произнес его вслух:

— Она может знать что-то другое. Возможно, мелочи на первый взгляд, но потом эти мелочи могут оказаться для нас полезными. Хозяева часто дают при рабах волю своим языкам — а рабы слушают.

Гарешх заметно оживился.

— Так что, привести ее в чувство? — Он склонился над девушкой, но Тавир остановил его.

— Нет, ступай и возьми курс на Бекель. Я сам займусь ею.

Нехотя Гарешх ушел. Едва стукнула дверь каюты, Тавир плеснул себе на ладонь воды из фляги и брызнул в лицо девушке. Несколько пощечин вполсилы довершили дело, она тихо застонала, веки ее задергались. Когда она открыла глаза, взгляд ее был мутным. Она потерла макушку и тотчас скривилась от боли.

— Кто ты такая? — спросил Тавир.

Казалось, она лишь сейчас заметила его. Лицо ее, бледное после обморока, побелело еще сильнее, его исказил подлинный ужас. Она попыталась отползти назад, но рука ее сорвалась с края дивана, и девушка чуть не полетела на пол. Глядя на это, Тавир усмехнулся, сперва мысленно, а потом открыто, отчего девушка судорожно сглотнула.

— Я спросил, кто ты такая, — сказал Тавир, не трудясь делать голос мягче. — Как тебя зовут, откуда ты?

Губы девушки задрожали. Она попыталась ответить, но у нее вырвался лишь слабый хрип. Покосившись на лежащую неподалеку флягу, она кое-как откашлялась и заговорила.

— Меня зовут Дихинь, — тихо сказала она. — Я выросла на острове Буле, в доме удаба Рининаха, я попала к нему ребенком, и меня вырастили и воспитали, чтобы потом продать подороже. Или подарить кому-нибудь важному.

Голос ее звучал бы нежно и певуче, не будь она так напугана. Тавира же это не впечатлило: ничего, кроме презрения, эта девчонка не заслуживала — как и все прочие женщины. Однако стоило ей умолкнуть, и она словно совладала со своим страхом — лицо порозовело, и зубы перестали стучать. Теперь в глазах ее мелькнуло удивление, будто она гадала, отчего он так смотрит на нее.

Затягивать разговор было незачем. Тавир протянул девчонке золотую ракушку и пергамент.

— Знаешь, что это?

— Это украшение, — ткнула она пальцем в ракушку. — Его надели на меня среди прочего, так полагается, ведь меня везли к бекабу. А что это такое?

Теперь она указала на пергамент, даже сделала движение, словно хотела взять его. Подкрашенные брови ее чуть сдвинулись, будто она размышляла над тайнописью и пыталась тоже прочесть. Тавир же не обманулся.

— Тебе лучше знать, что это, — бросил он. — Говори, что здесь написано.

Дихинь хлопнула глазами, губы ее вновь дрогнули.

— Я не могу это прочесть, — сказала она. — Такие странные знаки… я никогда прежде их не видела…

— Но ты только что так внимательно их читала, — перебил Тавир. — Не лги мне, женщина. Отвечай.

— Как я могу ответить, если я не зна…

Она вскрикнула, не договорив, — Тавир схватил ее за запястье и слегка выкрутил руку. Она попыталась вырваться и тотчас закричала сильнее. Когда же она в безумном порыве замахнулась свободной рукой, Тавир отвесил ей крепкую пощечину. Девчонка повалилась ничком на диван — и завопила еще громче, поскольку Тавир не выпустил ее руки, заломленной за спину.

— Отвечай.

— Я не зна… я не знаю… — Теперь девчонка плакала в голос. — Отпусти меня! Я не могу так, мне больно…

— Ты заслужила. — Тавир разжал пальцы, напоследок поддав ей в спину. — Хорошо, отпустил. Говори: с кем ведет дела твой хозяин, Рининах?

Девчонка неловко повернулась набок, лицо ее блестело от слез, на левом запястье вздулись багровые пятна. Тавир молча смотрел на нее, сжав губы, и ждал. Наконец, она заговорила, всхлипывая:

— Откуда мне это знать? Будь я домашней рабыней или наложницей удаба, я могла бы что-то слышать или видеть. Но я никогда не покидала гарема, а господина видела раз в год — он приходил посмотреть, как я выросла и…

— Ловко сочиняешь. — Тавир вновь сжал ее распухшее запястье, отчего она вся скривилась и стиснула челюсти, хотя долго терпеть ей не удалось. — Мало?

— Если ты будешь так меня мучить, я правда начну сочинять! — выкрикнула девчонка в отчаянии. — Что я могу сказать, если я ничего не знаю?

Ее неожиданная дерзость едва не заставила Тавира выкрутить ей руку еще сильнее, заломить так, чтобы хрустнули кости. И все же он сдержался, уверившись, что девчонка не лжет: так долго врать ей бы не удалось. Да и то, что она не захлебывается рыданиями, а отвечает, несмотря на боль, говорит о многом…

Тавир оборвал себя, пока мысли не устремились в неверную сторону. Вместо этого он подумал о недавнем совете Гарешха — насчет мешка на голову и камня к ногам, и совет показался ему неплохим. По-прежнему сжимая в левой руке золотую ракушку, Тавир зашагал к двери, чтобы позвать людей — он не повышал голос понапрасну, — когда услышал позади знакомый щелчок.

Всего миг назад Дихинь, заплаканная и обессиленная, уткнулась лицом в смятое покрывало на диване, едва не теряя сознание. Теперь же она сидела прямо, сверкая глазами, руки ее тряслись, и в них ходил ходуном тяжелый пистолет, что лежал недавно на сундуке.

— А ну, стой! — прокричала девчонка, срываясь в визг. — Сейчас же верни меня хозяину!

Тавир усмехнулся, отлично зная, как действует на людей эта усмешка.

— Пистолет не заряжен, — сказал он и зашагал к дивану.

— Стой, не подходи!

Девчонка явно растерялась. Мгновение Тавир наблюдал за нею — решится выстрелить или нет. Стоило ему сделать еще шаг к ней, как она с диким визгом спустила курок.

Каюту заволокло дымом и вонью пороха. Девчонка полетела кубарем с дивана, пистолет упал на пол. Прежде чем Тавир поднял его, грохнула позади дверь — в каюту ворвались Гарешх, Вазеш и еще двое.

— Что такое, капитан? Что тут творится? — нестройно загомонили они.

— Здесь слишком много народу, — ответил Тавир, неспешно кладя разряженный пистолет обратно на сундук.

Они поняли, как всегда, с полуслова и вышли, хотя Вазеш пытался задержаться. Лишь только дверь вновь закрылась, Тавир подошел к лежащей на полу Дихинь.

— Вставай, — велел он.

Она кое-как спустила на пол задранные на диван ноги, с трудом поднялась, не сдержав глухого стона. Тавир усмехнулся, глядя, как она тут же осела обратно, — видно, перепугалась так, что ноги не держат. Взор ее бегал от самого Тавира к двери и назад, словно она помышляла о бегстве. Хотя бежать ей было некуда и незачем.

— Не бойся, — вновь усмехнулся Тавир. — Убивать тебя я не стану, хотя ты заслуживаешь. Но и не отпущу… — Девушка попыталась что-то сказать, и он оборвал ее движением ладони. — Или, по-твоему, нам стоит сменить курс ради тебя? Нет. Раз ты оказалась у нас, будешь жить у нас. Считай, что ты теперь моя невольница.

Дихинь выслушала молча, хотя не раз порывалась заговорить — и умолкала, повинуясь знаку. По бледному, помертвевшему лицу и застывшему взору можно было без труда угадать, что она обо всем этом думает. И хотя ее думы ничуть не волновали Тавира, он не сводил глаз с девушки, пока она размышляла.

Лишь сейчас он заметил, что черты ее не столь правильны, как показалось сперва. Правый глаз был чуть меньше левого, но это ничуть не портило ее, придавая взору глубину, а самой девушке — некое особое очарование. В порыве ярости Тавир отмахнулся от нелепых дум: что ему за дело, красива она или нет. Все женщины одинаковы.

— Вернее, ты моя заложница, — прибавил Тавир, подумав, что она могла понять его неверно. — И для твоего, и для нашего спокойствия. Поверь, это лучшее, что тебе остается.

Так же молча Дихинь смотрела на него, глаза ее потемнели, рот сжался. Вдруг она подскочила, будто подброшенная, и выпрямилась.

— Лучшее? — выкрикнула она. — Я могла бы жить в гареме бекаба, жить честно, ничего не боясь, могла бы даже стать его женой! И он мог бы полюбить меня! А что меня ждет теперь? Или ты сам меня замучаешь, или позовешь своих головорезов, а потом, если я выживу, бросите в море!

Тавир шагнул вперед, и она вмиг замолчала и сникла.

— В море, говоришь? — сказал он ровным голосом. — Если хочешь, могу бросить хоть сейчас.

Ноги Дихинь подкосились, она рухнула на диван, из глаз вновь хлынули слезы. Чуть слышно она прошептала: «Не надо…» и поникла головой. Распущенные волосы, с которых давно слетела золотая сетка, окутали ее, словно покрывало.

Тавир вышел, не оглядываясь, и запер дверь каюты.

* * *

Остров Бекель был надежно укрыт среди скал длинного, узкого залива Валас, что к востоку от Валифа, — казалось, он воистину создан для того, чтобы служить тайным убежищем. Прибрежные скалы по обе стороны залива и на самом острове выглядели неприступными; там же, где они были уязвимы, над ними потрудились человеческие руки. Днем и ночью сменялись на постах дозорные, невидимые с моря, и никто не терял бдительности — ибо все знали, чем это чревато.

За почти сплошным кольцом скал, окружающих Бекель, прятались плодородные участки земли. Кое-где виднелись рощицы финиковых пальм и кипарисов, две безымянные речушки и небольшое озеро служили надежными источниками пресной воды. Хижины из тростника соседствовали с глинобитными и даже каменными домами — камень добывали на юго-западе Бекеля. Почти все жилища сейчас пустовали, поскольку их обитатели пестрой, крикливой толпой валили к бухте, где только что бросил якорь корабль Гьярихана — «Андакара».

Присмиревшие было волны шумно ударили в подножия скал, что окружали бухту. Сходящие с корабля пираты, смеясь и беззлобно бранясь, стряхивали с лиц брызги пены и перехватывали удобнее свою ношу, ибо каждый вернулся не с пустыми руками. Выбираясь на берег, пираты вглядывались в бегущую навстречу толпу и бросались со всех ног к своим женщинам и детям. Гомон, крики, смех и ругань загрохотали эхом между скал, точно ураган, отчего всполошились в своих гнездах прикорнувшие аюшры. Почти все пираты, кроме тех, кому надлежало проследить за разгрузкой корабля и гребцами-рабами, повалили в поселение.

Молча Тавир смотрел на эту веселую суету, на то, как его люди обнимают своих женщин, как дарят подарки и оживленно болтают, как спешат вслед за ними к поселению, где уже готовится празднество в честь счастливого возвращения — таков был обычай. Идти туда Тавир не спешил: слишком чужды были праздники его мрачному духу, как и сам он был чужд им. Вместо этого он обернулся к кораблю, к веренице рабов, катящих гулкие пустые бочки, которые вскоре заменят полными, и к скованным одной цепью гребцам, которых вели в особую тюрьму, устроенную в скалах.

Вскоре скалы обрызгало алыми отсветами — в поселении разожгли костры. Когда подошел Тавир, они пылали вовсю, и гуляние было в самом разгаре. Женщины жарили сдобренное уксусом и приправами мясо и пышные лепешки, всюду носились дети, а те, что постарше, подносили вино. Смешливый Вазеш, который слыл душой любого празднества, сгреб в охапку обеих своих женщин, хотя они с притворным визгом противились, и первым пошел в пляске вокруг костра.

Как только за Вазешем потянулись другие пираты — кто с женщинами, кто один, — Тавир отвернулся и зашагал прочь. Путь его лежал наверх к ближайшей скале, где стоял его дом, тихий и пустой. Если же подняться еще выше, можно было очутиться на вершине скалы, откуда открывался вид на бухту и устье залива Валас.

Именно туда направился сейчас Тавир. Небо давно померкло, и темное море утихло, лишь в поселении бушевало другое море — огненное, яркое, кипящее незамысловатым торжеством, в котором ему не было места. Благо, товарищи больше не пытаются звать его на подобные празднества — давно поняли, что он не придет. Привычно отстранившись от звуков веселья, летящих снизу, Тавир устремил взор на притихшее море.

Оно не нравилось ему таким, разве что в походе, когда буря может стоить и жизни, и корабля. Здесь же он предпочитал грохот бешеных волн о скалы, высоко взлетающие брызги, лунную рябь на пляшущей воде. Такие вечера и ночи больше подходили для раздумий — а раздумий у него всегда хватало. Как и сейчас.

Взор Тавира упал на стоящую в бухте «Андакару», уже разгруженную, — она слегка покачивалась на волнах. Что-то шевельнулось в памяти, и он вспомнил, что так и не велел вывести из каюты захваченную рабыню, попросту позабыв о ней. Но теперь не позабудешь, надо решать, как с нею быть. И поскорее.

Вновь вспомнились Тавиру слова Гарешха — и вновь показались разумными. Зачем нужна эта девчонка: сам он давно сторонится женщин, а товарищи попросту передерутся из-за нее. Лучше сразу от нее избавиться, ведь она, как и все люди на свете, заслуживает смерти. Жалкое, никчемное, глупое существо, к тому же алчное и тщеславное, как вся женская порода. «Она вздумала мечтать о счастье, и с кем — с Ширбалазом! И еще посмела бросить это мне в лицо…»

Тавир поневоле вспомнил, как яростно горели глаза девчонки, когда она выкрикнула ему эти слова, как она схватила пистолет, да еще решилась выстрелить. Что взять с юной дуры, предназначенной для мужской утехи? И все же она боится смерти, предпочитая жизнь, даже такую ничтожную, к которой ее подготовили.

«Пусть пока живет, — решил Тавир. — Будет жить в моем доме, там она никому не попадется на глаза. Посмотрим, надолго ли ее хватит. Как бы не вышло так, что она вскоре сама пожелает смерти, несмотря ни на что».

Неспешно Тавир спустился к дому. В окнах мелькали тусклые огоньки: единственный слуга-евнух по имени Хошро был расторопен и все приготовил. Впрочем, готовить ему приходилось немногое: скромный ужин и простое ложе.

— Ты не понадобишься мне за трапезой, — сказал ему Тавир, как только вошел и снял перевязь с саблей и кинжалом. — Ступай вниз и позови двоих для стражи и двух рабынь постарше, пусть приберут дальние покои в доме. И вели привести с «Андакары» женщину, она заперта в каюте.

Хошро повиновался без вопросов, привыкший ничему не удивляться. Вскоре явились два чернокожих евнуха из Срединного Матумайна и две женщины в простых покрывалах; обе дрожали и косились на Тавира, но молчали. Он повторил им приказ, и они удалились, чтобы приняться за работу. Одна из рабынь тут же убежала в поселение и вернулась еще с двумя женщинами, которые тащили огромные свертки.

Снаружи послышался голос Хошро: «Сюда, госпожа». Обращение заставило Тавира поморщиться: хороша госпожа! Или весь Бекель теперь в самом деле считает, что он взял эту вертихвостку в наложницы? Впрочем, думать они могут что угодно, и болтливые рты им не заткнешь. Все это пустое. Он знает правду — и довольно.

Первым вошел Хошро со светильником. За ним шла Дихинь, наспех закутанная в чей-то плащ, бледная, с покрасневшими глазами и следами слез на щеках. Даже споткнувшись на пороге, она промолчала и не подняла глаз. Так же молча Тавир подошел к ней, взял за локоть и повел вглубь дома, знаком велев Хошро светить им.

Дом был выстроен по матумайнскому обычаю — с разделением на две половины, хотя с тех пор, как Тавир поселился в доме, женская половина пустовала. В небольшой комнате вроде прихожей, пока тоже пустой, дожидались евнухи-стражи, вооруженные саблями и пистолетами. На пороге следующей комнаты стояли обе служанки, готовые встречать «госпожу».

— Живи здесь, — бросил Тавир, подтолкнув Дихинь — вполсилы, чтобы не сбить с ног.

Служанки забормотали что-то, она так же неразборчиво ответила им. Тавир не прислушивался: резко развернувшись, он зашагал прочь.