Хрустальная память (гет)

Я смотрел Букле вслед, пока она не растворилась в тягучей темноте ночи. Оставив окно открытым я вернулся к столу. С трудом, но я отыскал старый блокнот. Один из тех, что был у меня до Хогвартса. Корешок еле держался, страницы уже пожухли, но ещё сгодиться.

Нужно было разобраться в хаосе, что теперь творился в моей голове. Это не были чужие мысли. Это были мои собственные воспоминания, но проявленные с такой кристальной четкостью, как если бы, я смотрел фильм о своей жизни. И фильм этот мне совсем не нравился.

Грифель заскрипел по бумаге, выводя первый, самый главный вопрос.

Что со мной случилось?

Я не мог дать точный ответ. Магический выброс? Реакция на стресс после возвращения Волан-де-Морта и смерти Седрика? Не знаю. Но факт оставался фактом: я помню всё. Не как туманные образы, а как четкую последовательность событий. Я помню тепло материнских рук и холод зеленой вспышки. Помню каждый удар Дадли и каждую несправедливость. И теперь, видя всю картину целиком, я начал замечать закономерности.

Закономерности. Школа.

Я начал быстро записывать, пока мысль не ушла.

1 курс.

— Философский камень.Хранилище 713. Хагрид нарочно всё мне тогда показал.

— Газета что внезапно появилась в хижине у Хагрида.

— Защита, которую смогли пройти трое первокурсников.

— Зачем Дамблдор принес камень в школу, полную детей?

— Это была не защита. Это была полоса препятствий.Будто бы специально для меня с Роном и Гермионой.

2 курс.

— Тайная комната.

— Василиск. Дамблдор наверняка догадывался, что за монстр в Комнате.

— Он ждал. Ждал до последнего, пока не появилась реальная угроза для жизни ученицы.

— А если бы я не справился? Что тогда?

3 курс.

— Сириус.

— Дамблдор верил ему?

— Или он знал что тот не виновен? Я это видел.

— Но он не вмешался напрямую. Он подтолкнул меня и Гермиону к использованию Маховика времени, рискуя всем.

— Опять проверка? На что? На смелость? На верность?

4-й курс.

— Турнир Трех Волшебников.

— Кубок огня, древний артефакт, обманут. И величайший волшебник современности ничего не смог сделать? Он позволил мне участвовать в смертельном турнире.

— Он знал, что это ловушка.

Я отложил карандаш, глядя на список. Каждый пункт кричал об одном и том же. Дамблдор. Что же ты планировал для меня, старик?

Я потер виски, пытаясь сосредоточиться, и память услужливо подбросила ответ. Четкий. Ясный. И омерзительный.

Воспоминание первое.

Белый потолок больничного крыла. Надо мной склонилось женское лицо. Её голос, приглушенный младенческим восприятием, был настойчив:

— Он практически в порядке, Альбус, но этот шрам… от него веет темнейшей магией. Его нужно немедленно отправить в Мунго на обследование. У меня нет достаточной квалификации в таких проклятиях.

А потом раздался другой голос. Спокойный, бархатный, тот самый, что годами убеждал меня в своей доброте. Голос Дамблдора.

— Спасибо, Поппи, ты сделала всё, что могла. Дальше я сам.

Я почувствовал легкое движение воздуха, и он тихо произнес одно слово, которого я тогда не понял, но которое сейчас прозвучало как приговор.

— Обливиэйт.

Карандаш в моих пальцах треснул.

Он стер у неё из памяти мой осмотр.

Он не дал ей отправить меня к целителям.

Он с самого начала знал, что со шрамом что-то не так, и сознательно скрыл это.

Зачем?

Ответ не заставил себя ждать. Память — или то, чем она стала — выплеснула следующий фрагмент, еще более чудовищный.

Воспоминание второе.

Кабинет директора. Вокруг диковинные серебряные приборы жужжат и выпускают струйки дыма.

— Ребенок из пророчества… «и Темный Лорд отметит его как равного себе»… Конечно же… — бормотал он себе под нос, задумчиво разглядывая мой лоб.

Его длинная седая борода оказалась в пределах досягаемости моих крошечных рук, и я инстинктивно ухватился за нее. Это было забавное ощущение — тянуть за мягкие, пахнущие лимонными дольками волосы.

Дамблдор не обратил внимания. Он достал палочку и сделал несколько сложных пассов прямо перед моим лицом. Меня окутало слабое, тошнотворно-зеленое сияние — того же цвета, что и вспышка, убившая мою маму. Директор крякнул, и я услышал тихий, потрясенный шепот, не предназначенный ни для чьих ушей:

— Крестраж… Вот оно что. Тогда все имеет смысл. Само пророчество будет оберегать их обоих до самого конца. Нужно все тщательно обдумать…

Блокнот выпал из моих ослабевших рук и с глухим стуком упал на пол.

В ушах звенело.

Крестраж.

Я не знал, что это такое, но само слово отдавало гнилью.

«Пророчество будет оберегать их обоих».

Не меня. А меня и его. Две стороны одной медали, связанные проклятым шрамом.

Я наклонился и поднял блокнот. На чистой странице я вывел всего одно слово.

Информация.

Это было всё, что имело значение. Мне нужно было знать всё. О крестражах. О пророчествах. Обо всём.

Гермиона. Мой намек в письме был тонким, почти незаметным. Но если кто и мог его понять, прочесть между строк мою отчаянную жажду знаний, то только она. Надеюсь, она поняла. Ответ должен прийти завтра.

А пока… пока нужно работать с тем, что есть.

Я подошел к сундуку, на котором стопкой лежали старые выпуски «Ежедневного пророка», присланные мне за лето. До этого момента я лишь мельком проглядывал первую полосу, морщась от очередного заголовка, и отбрасывал газету в сторону. Какая же ошибка!

Я взял верхний номер. Кричащий заголовок на второй странице гласил: «МАЛЬЧИК-КОТОРЫЙ-ВРЁТ? Министерство ставит под сомнение слова Поттера».

Хмыкнув, я отметил про себя иронию. А ведь аббревиатура ни капли не поменялась. М-К-В. Как был, так и остался.

В блокнот отправилось еще одно слово.

Имидж.

Кто создал этот образ? Кто первым назвал меня «Мальчиком-Который-Выжил»?. Кто распространил информацию обо мне? Детали, которые знал только узкий круг лиц: шрам в виде молнии, очки… Стоп.

Очки.

Воспоминания о младенчестве были предельно четкими. Я стал носить очки гораздо позже, уже живя у Дурслей. Шрам… да, шрам был с той самой ночи. Но если бы меня, как настаивала мадам Помфри, отправили в Мунго, его бы наверняка попытались вылечить. Может, даже убрали бы.

Тогда… откуда весь мир знает эти две мои главные приметы? Шрам и очки. Это ведь идеальный, легко узнаваемый бренд. Кто-то очень умный и дальновидный позаботился о том, чтобы меня узнавали все. Чтобы я не мог спрятаться. Чтобы я всегда был на виду.

Это имело смысл, но какой? Почему бы вообще не скрыть меня?

Например, сказать, что Волан-де-Морт споткнулся о порог и помер. Вот бы смеху-то было. Да?

От этой мысли из меня вырвался нервный, сухой смешок. И его тут же услышали.

— Чего ржешь? — раздался за дверью голос Дадли, очевидно, проходившего мимо.

— Анекдоты про себя читаю, — бросил я, приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы его видеть.

Дадли на мгновение стушевался, потом недовольно хрюкнул и скрылся в своей комнате. Я снова запер дверь и вернулся к разложенным на полу газетам. Везде было одно и то же: меня периодически поливали грязью, Дамблдора — в меньшей степени.

На странице блокнота появилась новая запись. Сначала я вывел: «Министр Фадж», но тут же яростно зачеркнул и рядом приписал: «Долбодятел».

Под ложечкой неприятно засосало. Я слишком хорошо помнил, как они обошлись с Сириусом. И как теперь обходятся со мной.Нет, Корнелиус Фадж мне точно не друг. Скорее уж враг, напуганный и глупый, а потому — вдвойне опасный. Итак, врагов у меня трое. Один хочет меня убить. Другой — использовать. Третий — дискредитировать и сломать. Прекрасный расклад.

А союзники?

Сириус. Вот кто уж точно на моей стороне. Мой крестный, сбежавший из Азкабана, чтобы защитить меня. Он поможет. Он должен.

Но как с ним связаться? Эта мысль принесла с собой горечь. На все мои письма он отвечает короткими: «Держись, Гарри. Сиди тихо и не высовывайся».

Точно так же, как Рон и Гермиона. Их письма были такими же — общими, пустыми, лишенными любых деталей.

Гермиона.

Но при мысли о ней… лед в груди на мгновение таял. Её имя не просто вызывало воспоминания о библиотеке и совместных приключениях. Сейчас оно ощущалось как спасательный круг. Как единственная надежда на то, что кто-то сможет понять меня без лишних слов.

Разум, перегруженный информацией и выводами, требовал отдыха. Усталость навалилась разом, тяжелым, свинцовым одеялом. Я бросил газеты на пол, не раздеваясь повалился на кровать и почти мгновенно провалился в сон.

И впервые за это бесконечное лето мне не снился зеленый луч, мертвый взгляд Седрика или змеиное лицо Волан-де-Морта. Кошмары отступили, вытесненные чем-то новым.

Мне снилась залитая солнцем библиотека, тихий шелест страниц и сосредоточенное лицо девушки с копной непослушных каштановых волос, которая вдруг подняла на меня глаза и тепло, ободряюще улыбнулась.