Хрустальная память (гет)

Я очнулся клишированно — рывком, словно кто-то дернул за невидимую нить, привязанную к сердцу. Тело нестерпимо зудело, будто под кожей копошились тысячи муравьев. Подо мной кололась жесткая, выжженная солнцем трава. В горячем воздухе пахло пылью и горькой полынью.

Но не зуд и не жара были самым странным. Память была чистым листом, на котором не осталось ни единой буквы. Как я здесь очутился? Кто я вообще такой?

Стоило этой мысли оформиться, как голову прошил разряд слепящей боли, будто в череп вогнали раскаленный гвоздь. И за болью хлынул поток. Воспоминания — их острые осколки, впивающиеся в сознание.

И первым был этот: рыжая женщина, кормящая меня грудью. Тепло её кожи, молоко на языке, ощущение первобытного уюта, которое тут же сменяется вязкой младенческой дремой.

Я будто просматривал фильм первого лица о своей жизни, вот только фильм этот оказался до тошноты однообразным. Кадры сменяли друг друга, но суть оставалась прежней: кормление, сон, снова кормление. Кажется, я еще долго не смогу спокойно смотреть на женскую грудь — настолько это воспоминание, повторенное тысячи раз, въелось в подкорку.

Представьте себе: вы вдруг вспоминаете всё, буквально всё, включая младенчество. Сначала кажется, ну и что такого? Мол, прикольно. Но я чувствовал всё — ощущения были острыми, до тошноты настоящими. Поверьте, помнить, как ты ходишь под себя, как беспомощно лежишь в собственных испражнениях, ощущая липкую, неприятную влагу, — удовольствие так себе.

Хорошо, что воспоминания как будто наслаивались — одно глушило другое, делая их менее яркими, чуть дымчатыми. Но всё равно… этот ком странного, нелепого прошлого уже был внутри меня. И от этого становилось не по себе.

В какой-то момент поток замедлился, превратившись в тягучую, вязкую патоку. И из этого хаоса выкристаллизовалось первое четкое воспоминание. Мне около месяца от роду… или от начала этих воспоминаний?

К моим родителям (а кто еще мог меня кормить?) пришли гости — двое мужчин в странных, аляпистых робах.

Воспоминание о доме было лоскутным, собранным из фрагментов. Первый этаж — гостиная, кухня и какие-то еще помещения, куда меня не носили. Лишь раз, мельком, через плечо матери, пока она говорила с отцом, не прерывая кормления, я разглядел нечто вроде мастерской, заставленной склянками и инструментами. Второй этаж был проще: две спальни и ванная.

Один из гостей, черноволосый и смеющийся, наклонился ко мне.

— Гарри! Как подрос-то, малыш! Глянь, что дядя Сириус принес.

Он сделал какой-то неуловимый жест рукой, и в ней появилась… метла. Маленькая, аккуратная, игрушечная. Я тебе что, дворник, блядь? — пронеслось бы у меня в голове, будь она тогда способна на такие мысли. Но выразить свое непочтение этому индивидууму я уже не мог. Да и неуместно.

Мое скептическое удивление (или это был младенческий восторг?) сменилось шоком, когда отец, которого я до этого почти не видел вблизи, подхватил меня и усадил на черенок.

— Лети, Гарри! — подбодрил он.

И метла… она держала меня. В воспоминании это было чистое, незамутненное чудо. Ощущение полета. Я носился под потолком гостиной, и мир внизу превратился в калейдоскоп из мебели и смеющихся лиц.

Но восторг оборвался резко.

— Джеймс Флимонт Поттер, что это такое?!

В дверях стояла мама. Её рыжие волосы, казалось, потрескивали от ярости. От её крика я вздрогнул и чуть не свалился на пол.

— Ну же, Лили, это всего лишь игрушечная метла. Абсолютно безопасна для детей, — попробовал утихомирить её Сириус. Он подошел, мягко снял меня с черенка и, усадив в детское креслице, что стояло тут же, шутливо поднял руки. — Вот, забираю, только пощади, о великая гроза Мародёров!

Все, кроме мамы, рассмеялись. Она же продолжала хмуриться, и её волосы, казалось, всё ещё были наэлектризованы и мне показалось, что они слегка искрились.

Наверное, это была семья волшебников. Откуда я это понял? Да как бы… палочки, метлы, робы, искрящиеся волосы — да тут и особо догадываться не надо.

С этого момента воспоминания посыпались, как мерцающие бусины, выскользнувшие из порванной нити. Они неслись чередой — яркие, насыщенные, почти без переходов, будто кто-то прокручивал плёнку на ускоренной перемотке.

— Северус, я уже всё сказала! Я с тобой никуда не пойду! — кричала мама, крепче прижимая меня к себе. — Сколько можно приходить вот так, когда Джеймса нет дома? Я тебе не для этого…

Напротив, на диване, темным размытым пятном маячила долговязая фигура. Мое зрение не могло сфокусироваться, но всё существо этого человека источало мрак и отчаяние. Летучая мышь, не иначе.

— Но, Лили, умоляю… — не сдавался он, его голос был тихим, сдавленным шепотом. — Поверь мне. Фиделиус — не выход. У вас завелась крыса.

— Убирайся, Северус! — отрезала мама. Её голос дрогнул, но не от страха, а от гнева. — Я не желаю слушать бредни Пожирателя Смерти! Повторяю, уходи!

Следующий обрывок памяти. Голоса в гостиной, я лежу в своей колыбели.

— Сириус, ты уверен? — голос отца дрожал от нервного смеха. — Не то чтобы я не доверял Питу, но все же… Это огромная ответственность.

— Абсолютно, — перебил Сириус. — Все подумают на меня. Это будет… вообще лучшая шутка века.

Хлясь.

По щеке старшего мародёра прошёлся рыжий ураган — с кулаками, искрящимися волосами и голосом, способным обжечь лёд.

О, это моя мама.

Что ж, тогда я, возможно, действительно был у Бога за пазухой. С такой то мамой. Вот досмотрю воспоминания и пойду искать её. Обнять.

А потом был Самайн. Канун Дня всех святых.

Днем, когда никого не было дома, мама провела какой-то странный ритуал. Воспоминание об этом было блеклым, словно подернутым дымкой. Помню только запах трав, тихий напев на древнем языке и ощущение тепла на моем лбу, где она начертала какой-то символ.

— Лили, это он! Беги! Бери Гарри! — голос отца разодрал воздух в гостиной.

Мама подхватила меня и, не помня себя, бросилась вверх по лестнице.

— Портус! — закричала она, прижимая меня одной рукой, а в другой сжимая погремушку из ясеня, украшенную рунной вязью.

Но ничего не произошло. Внизу раздались звуки короткой битвы, глухой удар и все стихло.

— Черт, не работает! Барьеры! — в отчаянии воскликнула она. Бесполезно.

В этот миг дверь в детскую медленно отворилась, и на пороге появился Он.

Это было существо из чистого ужаса. Даже я, воспринимая его как размытое пятно ужаса, чувствовал исходящую от него волну леденящей жути.

— Отойди от ребёнка, глупая девчонка, и я пощажу тебя. Благодари Северуса — он просил за твою жизнь, — холодно прошипело это создание.

Однако мама сделала что-то странное. Она мягко коснулась моего лба своими пальцами, прямо того места, где утром чертила символ.

— Protego Anima, — прошептала она, и её ладонь казалось вспыхнула теплым золотым светом.

Став передо мной, она заслонила меня своим телом. Я почувствовал, как меня окутал невидимый, тёплый купол.

— Авада Кедавра!

Зеленая вспышка. Беззвучный крик, который я скорее почувствовал, чем услышал. Тело матери безвольно рухнуло на пол. Боже, нееет! Я-ребенок залился отчаянным плачем. Чудовище шагнуло через неё… Зелёный свет. Ослепляющая боль. И тьма. И даже здесь, на выжженной траве под кустом гортензии, я мог лишь беззвучно корчиться, переживая тот детский плач снова и снова.

Первым воспоминанием после стала пронзительная тишина холодного утра и женский визг. Я лежал в корзине на пороге чужого дома. Женщина с неказистым, почти лошадиным лицом, которую я вскоре научился звать тетей Петуньей, смотрела на меня с ужасом и непониманием.

После той ночи я долго и тяжело болел.

— Маги не должны болеть! Лили мне такое рассказывала! — ворчала тетка, пичкая меня микстурой.

Детство промелькнуло чередой унижений. Я часто злился, и тогда происходили странные вещи: загорались занавески, лопались стаканы, исчезали волосы у парикмахера. Каждый такой случай я неосознанно связывал с отчаянным зовом: «Мама!». В конце концов, за свою «ненормальность» я оказался в чулане под лестницей.

Так шел год за годом. Воспоминания неслись то как молния, то тянулись медленно, как черепаха. Имя «Гарри Поттер» — мое имя, как я понял, — всегда вызывало какой-то внутренний отклик, когда я слышал его в этих обрывках прошлого.

Близилась полночь. Мы сидели в заброшенной хижине на скале посреди бушующего моря. Дядя Вернон, отдав мне на ужин остатки ужина, ушел наверх, где тетя Петуния устроила импровизированную спальню. Дадли же, мой «обожаемый» кузен, расположился на старом, продранном диване, от которого несло гнилой рыбой и сыростью.

Устроившись у давно погасшего камина, на ледяном каменном полу, я укрылся тонким и дырявым пледом, который от слова «совсем» не грел. Ветер завывал в трубе, а волны с грохотом бились о скалы.

Часы Дадли показали полночь.

«Что ж, с днем рождения меня», — подумал я, выдыхая струйку пара под одеяло, чтобы стало хоть чуточку теплее. Закрыв глаза, я попытался заснуть, не надеясь уже ни на что.

БА-БАХ!

Дверь хижины содрогнулась от первого удара. Второй вынес её с петель, и она с грохотом рухнула на пол. В проёме, загораживая собой бушующую ночь, стоял гигант. Огромный, бородатый мужик в несуразном пальто.

— Ты волшебник, Гарри, — прогремел он тогда.

А я, одиннадцатилетний забитый ребенок, поверил ему и пошел. Просто ушел с незнакомым, пусть и добродушным на вид, великаном. Сейчас, лежа здесь, на траве перед домом Дурслей, и переваривая всю свою жизнь целиком, я понял, насколько это было безумно.

А дальше Дамблдор, тот «светлый человек»,

Устроил дичь на весь мой юный век.

И год за годом, Хагриду назло,

Мне с этим «светом» крупно не везло.

Мне тролль дарил «привет» своей колотушкой,

Трехглавый пес дремал над злой ловушкой.

По трубам змей скользил, как дух с ушами,

Играя в кошки-мышки втайне с нами.

Дементор душу ел на школьном, блин, дворе,

Придя ко мне в промозглом сентябре.

Хотел «куснуть» оборотень меня,

Дракон — «прожарить» посреди огня.

Сипели девки голые в воде (зеленый цвет!),

А следом ОН, источник сотен бед.

Кого нельзя, блин, называть который год подряд,

Зато пощупать его в школе каждый год я не рад.

Ах да, пауки. Канул тот страх в забвенье.

(Но множатся, похоже, от упоминанья).

Я открыл глаза. Мда, пробило на рифму. Но стишок этот, каким бы корявым он ни был, оказался пугающе точным. Взглянув на свою жизнь со стороны, я увидел холодную, ясную картину. Дамблдор не просто опекал меня. Он играл мной. Как пешкой, которую ведут к последней горизонтали, чтобы пожертвовать? Или как конем, совершающим непредсказуемые ходы, чтобы запутать противника? В любом случае, я был лишь фигурой на его доске.

Однако не время для рефлексий. Время действовать.

Весь этот калейдоскоп чужой — моей — жизни пронесся в голове за те несколько часов, что я провалялся под кустом гортензии. Я провел пальцем под носом — запекшаяся кровь. Просмотр воспоминаний не прошел без последствий. Уже стемнело. Отсыревшая земля и вечерний воздух странно холодили кожу сквозь тонкую футболку.

Тенью я проскользнул через заднюю дверь на кухню. Из гостиной доносилось бормотание телевизора — дядя Вернон и тетя Петуния смотрели очередной дурацкий сериал. На цыпочках, как делал это тысячи раз, я поднялся по лестнице, пропустив вечно скрипящую половицу. Никто даже не заметил моего отсутствия. Или им было просто плевать.

Комната встретила меня знакомой спертой атмосферой — смесью пыли, старых книг и мускусного запаха совы. На столе лежала домашняя работа по истории магии. Рядом, на жердочке, дремала Букля. Услышав меня, она тут же открыла свои огромные янтарные глаза и тихо ухнула, обеспокоено склонив голову набок.

— Букля, поработаешь? — спросил я. Мой голос прозвучал непривычно ровно и холодно.

Сова встрепенулась, почувствовав эту перемену, и издала вопросительный клекот.

Я устало сел за стол, не глядя, отодвинув в сторону бесполезный свиток про восстания гоблинов.

Не до них.

Достав чистый кусочек пергамента, я, не задумываясь, написал:

«Гермионе Джин Грейнджер»

И… тут же скомкал. Откуда эта официальность? Эта внезапная, почти непреодолимая тяга написать именно ей? Я закрыл глаза, и перед внутренним взором тут же возникло её лицо. Серьезный взгляд умных карих глаз, легкая россыпь веснушек на носу, непослушные каштановые кудри, которые вечно выбивались из прически… Куда там той же Чоу Чанг с её идеально гладкими волосами.

Я с глухим шлепком припечатал ладонь ко лбу.

На лице всё ещё остались липкие пятна запекшейся крови. Надо умыться.

Отворив дверь, я на цыпочках прокрался в ванную. Включив воду как можно тише, я плеснул в лицо ледяной водой, смывая кровь. А потом поднял глаза и наконец смог нормально себя рассмотреть в зеркале над раковиной.

Худой, взъерошенный парень с круглыми очками на носу. Видок у меня был весьма нездоровый, будто я только что из концлагеря — кожа да кости. Вечное недоедание у Дурслей давало о себе знать. Но для магов ведь это не главное? Вроде бы. Нужно будет уточнить у Гермионы. Ведь в школе то я ел? Конечно последний год не был нормален. Особенно для четверокурсника.

Вернувшись в комнату, я сел за стол и, взяв новый лист, начал писать:

«Привет, Гермиона.

Пишу тебе, так как ты самая сведущая ведьма, что я знаю. У меня тут все как обычно, если не считать диету Дурслей. Недавно я немного похудел, но чувствую себя хорошо. По крайней мере, я так себе говорю.

В связи с этим мне стало интересно, маги болеют? Не драконьей оспой, а… чем-то другим. Насморком? Ты когда то говорила что магия в маге сама поддерживает мага. Кажется, нам с тобой надо бы это обсудить. Мне нужно с кем-то поговорить, кто поймет мой научный интерес.

Может, посоветуешь литературу на тему? А то я в последнее время рано просыпаюсь — от звона будильника… и остаётся только куковать до утра. Был бы рад заполнить это время чем-то полезным.

Жду твоего письма.

P.S. Домашнее задание сделал! Серьёзно. Не вру. Даже сам удивлён.

Твой друг,

Гарри.»

Я аккуратно свернул письмо в трубочку и подозвал Буклю, которая с любопытством наблюдала за мной.

— Красавица моя, доставишь? — прошептал я, почесывая её под клювом. — Гермионе. Лично в руки. И, пожалуйста, дождись, когда она будет одна. Это важно.

Сова кивнула, издала тихий клекот, словно давая клятву, и, уронив на прощание белоснежное перышко на мой стол, бесшумно вылетела в окно.

Я смотрел Букле вслед, пока она не растворилась в тягучей темноте ночи. Оставив окно открытым я вернулся к столу. С трудом, но я отыскал старый блокнот. Один из тех, что был у меня до Хогвартса. Корешок еле держался, страницы уже пожухли, но ещё сгодиться.

Нужно было разобраться в хаосе, что теперь творился в моей голове. Это не были чужие мысли. Это были мои собственные воспоминания, но проявленные с такой кристальной четкостью, как если бы, я смотрел фильм о своей жизни. И фильм этот мне совсем не нравился.

Грифель заскрипел по бумаге, выводя первый, самый главный вопрос.

Что со мной случилось?

Я не мог дать точный ответ. Магический выброс? Реакция на стресс после возвращения Волан-де-Морта и смерти Седрика? Не знаю. Но факт оставался фактом: я помню всё. Не как туманные образы, а как четкую последовательность событий. Я помню тепло материнских рук и холод зеленой вспышки. Помню каждый удар Дадли и каждую несправедливость. И теперь, видя всю картину целиком, я начал замечать закономерности.

Закономерности. Школа.

Я начал быстро записывать, пока мысль не ушла.

1 курс.

— Философский камень.Хранилище 713. Хагрид нарочно всё мне тогда показал.

— Газета что внезапно появилась в хижине у Хагрида.

— Защита, которую смогли пройти трое первокурсников.

— Зачем Дамблдор принес камень в школу, полную детей?

— Это была не защита. Это была полоса препятствий.Будто бы специально для меня с Роном и Гермионой.

2 курс.

— Тайная комната.

— Василиск. Дамблдор наверняка догадывался, что за монстр в Комнате.

— Он ждал. Ждал до последнего, пока не появилась реальная угроза для жизни ученицы.

— А если бы я не справился? Что тогда?

3 курс.

— Сириус.

— Дамблдор верил ему?

— Или он знал что тот не виновен? Я это видел.

— Но он не вмешался напрямую. Он подтолкнул меня и Гермиону к использованию Маховика времени, рискуя всем.

— Опять проверка? На что? На смелость? На верность?

4-й курс.

— Турнир Трех Волшебников.

— Кубок огня, древний артефакт, обманут. И величайший волшебник современности ничего не смог сделать? Он позволил мне участвовать в смертельном турнире.

— Он знал, что это ловушка.

Я отложил карандаш, глядя на список. Каждый пункт кричал об одном и том же. Дамблдор. Что же ты планировал для меня, старик?

Я потер виски, пытаясь сосредоточиться, и память услужливо подбросила ответ. Четкий. Ясный. И омерзительный.

Воспоминание первое.

Белый потолок больничного крыла. Надо мной склонилось женское лицо. Её голос, приглушенный младенческим восприятием, был настойчив:

— Он практически в порядке, Альбус, но этот шрам… от него веет темнейшей магией. Его нужно немедленно отправить в Мунго на обследование. У меня нет достаточной квалификации в таких проклятиях.

А потом раздался другой голос. Спокойный, бархатный, тот самый, что годами убеждал меня в своей доброте. Голос Дамблдора.

— Спасибо, Поппи, ты сделала всё, что могла. Дальше я сам.

Я почувствовал легкое движение воздуха, и он тихо произнес одно слово, которого я тогда не понял, но которое сейчас прозвучало как приговор.

— Обливиэйт.

Карандаш в моих пальцах треснул.

Он стер у неё из памяти мой осмотр.

Он не дал ей отправить меня к целителям.

Он с самого начала знал, что со шрамом что-то не так, и сознательно скрыл это.

Зачем?

Ответ не заставил себя ждать. Память — или то, чем она стала — выплеснула следующий фрагмент, еще более чудовищный.

Воспоминание второе.

Кабинет директора. Вокруг диковинные серебряные приборы жужжат и выпускают струйки дыма.

— Ребенок из пророчества… «и Темный Лорд отметит его как равного себе»… Конечно же… — бормотал он себе под нос, задумчиво разглядывая мой лоб.

Его длинная седая борода оказалась в пределах досягаемости моих крошечных рук, и я инстинктивно ухватился за нее. Это было забавное ощущение — тянуть за мягкие, пахнущие лимонными дольками волосы.

Дамблдор не обратил внимания. Он достал палочку и сделал несколько сложных пассов прямо перед моим лицом. Меня окутало слабое, тошнотворно-зеленое сияние — того же цвета, что и вспышка, убившая мою маму. Директор крякнул, и я услышал тихий, потрясенный шепот, не предназначенный ни для чьих ушей:

— Крестраж… Вот оно что. Тогда все имеет смысл. Само пророчество будет оберегать их обоих до самого конца. Нужно все тщательно обдумать…

Блокнот выпал из моих ослабевших рук и с глухим стуком упал на пол.

В ушах звенело.

Крестраж.

Я не знал, что это такое, но само слово отдавало гнилью.

«Пророчество будет оберегать их обоих».

Не меня. А меня и его. Две стороны одной медали, связанные проклятым шрамом.

Я наклонился и поднял блокнот. На чистой странице я вывел всего одно слово.

Информация.

Это было всё, что имело значение. Мне нужно было знать всё. О крестражах. О пророчествах. Обо всём.

Гермиона. Мой намек в письме был тонким, почти незаметным. Но если кто и мог его понять, прочесть между строк мою отчаянную жажду знаний, то только она. Надеюсь, она поняла. Ответ должен прийти завтра.

А пока… пока нужно работать с тем, что есть.

Я подошел к сундуку, на котором стопкой лежали старые выпуски «Ежедневного пророка», присланные мне за лето. До этого момента я лишь мельком проглядывал первую полосу, морщась от очередного заголовка, и отбрасывал газету в сторону. Какая же ошибка!

Я взял верхний номер. Кричащий заголовок на второй странице гласил: «МАЛЬЧИК-КОТОРЫЙ-ВРЁТ? Министерство ставит под сомнение слова Поттера».

Хмыкнув, я отметил про себя иронию. А ведь аббревиатура ни капли не поменялась. М-К-В. Как был, так и остался.

В блокнот отправилось еще одно слово.

Имидж.

Кто создал этот образ? Кто первым назвал меня «Мальчиком-Который-Выжил»?. Кто распространил информацию обо мне? Детали, которые знал только узкий круг лиц: шрам в виде молнии, очки… Стоп.

Очки.

Воспоминания о младенчестве были предельно четкими. Я стал носить очки гораздо позже, уже живя у Дурслей. Шрам… да, шрам был с той самой ночи. Но если бы меня, как настаивала мадам Помфри, отправили в Мунго, его бы наверняка попытались вылечить. Может, даже убрали бы.

Тогда… откуда весь мир знает эти две мои главные приметы? Шрам и очки. Это ведь идеальный, легко узнаваемый бренд. Кто-то очень умный и дальновидный позаботился о том, чтобы меня узнавали все. Чтобы я не мог спрятаться. Чтобы я всегда был на виду.

Это имело смысл, но какой? Почему бы вообще не скрыть меня?

Например, сказать, что Волан-де-Морт споткнулся о порог и помер. Вот бы смеху-то было. Да?

От этой мысли из меня вырвался нервный, сухой смешок. И его тут же услышали.

— Чего ржешь? — раздался за дверью голос Дадли, очевидно, проходившего мимо.

— Анекдоты про себя читаю, — бросил я, приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы его видеть.

Дадли на мгновение стушевался, потом недовольно хрюкнул и скрылся в своей комнате. Я снова запер дверь и вернулся к разложенным на полу газетам. Везде было одно и то же: меня периодически поливали грязью, Дамблдора — в меньшей степени.

На странице блокнота появилась новая запись. Сначала я вывел: «Министр Фадж», но тут же яростно зачеркнул и рядом приписал: «Долбодятел».

Под ложечкой неприятно засосало. Я слишком хорошо помнил, как они обошлись с Сириусом. И как теперь обходятся со мной.Нет, Корнелиус Фадж мне точно не друг. Скорее уж враг, напуганный и глупый, а потому — вдвойне опасный. Итак, врагов у меня трое. Один хочет меня убить. Другой — использовать. Третий — дискредитировать и сломать. Прекрасный расклад.

А союзники?

Сириус. Вот кто уж точно на моей стороне. Мой крестный, сбежавший из Азкабана, чтобы защитить меня. Он поможет. Он должен.

Но как с ним связаться? Эта мысль принесла с собой горечь. На все мои письма он отвечает короткими: «Держись, Гарри. Сиди тихо и не высовывайся».

Точно так же, как Рон и Гермиона. Их письма были такими же — общими, пустыми, лишенными любых деталей.

Гермиона.

Но при мысли о ней… лед в груди на мгновение таял. Её имя не просто вызывало воспоминания о библиотеке и совместных приключениях. Сейчас оно ощущалось как спасательный круг. Как единственная надежда на то, что кто-то сможет понять меня без лишних слов.

Разум, перегруженный информацией и выводами, требовал отдыха. Усталость навалилась разом, тяжелым, свинцовым одеялом. Я бросил газеты на пол, не раздеваясь повалился на кровать и почти мгновенно провалился в сон.

И впервые за это бесконечное лето мне не снился зеленый луч, мертвый взгляд Седрика или змеиное лицо Волан-де-Морта. Кошмары отступили, вытесненные чем-то новым.

Мне снилась залитая солнцем библиотека, тихий шелест страниц и сосредоточенное лицо девушки с копной непослушных каштановых волос, которая вдруг подняла на меня глаза и тепло, ободряюще улыбнулась.

На следующее утро.

«Ежедневный пророк» не сообщил ничего нового.

«Может, уже отписаться от этой макулатуры?» — с тоской подумал я. Не придется вот так каждый день начинать с порции лжи и пропаганды.

И вставать под будильник в пять утра.

В тот самый момент, когда я собирался скомкать газету, тихий свист рассекаемого воздуха заставил меня поднять голову. В открытое окно бесшумно влетела Букля, белым пятном надежды в серости моей комнаты. Она выглядела уставшей, но в ее янтарных глазах горело удовлетворение от выполненного задания.

Она протянула мне лапку, к которой был привязан крошечный, туго свернутый свиток пергамента. Мое сердце на мгновение замерло, а затем забилось быстрее. Это ответ.

— Умница моя, — прошептал я, отвязывая послание и давая сове заслуженное лакомство.

Пальцы слегка дрожали, пока я разворачивал пергамент. Что она написала? Список книг? Предупреждение? Десятки вариантов пронеслись в голове.

Но на пергаменте не было ни строчки текста.

Только две цифры, аккуратно выведенные ее знакомым почерком.

9:30

Значит она все поняла.

Я бросил взгляд на старый электронный будильник. 5:15. Чуть больше четырех часов. Все таки от новостей стоит отказаться.

Я тихо спустился вниз. Как я и предполагал, Дурсли ещё спали, Петуния обычно вставала в шесть утра. Нехитро позавтракав остатками ужина из холодильника я вернулся в комнату.

Время потекло, медленно словно специально раздражая меня своим вязким потоком. К шести часам я уже не находил себе места, меряя шагами свою крошечную комнату. Нужно было чем-то занять руки, чтобы не сойти с ума от напряжения.

Мой взгляд упал на одежду, беспорядочно раскиданную по комнате. Я отродясь не занимался сортировкой вещей, но сейчас это показалось единственным спасением.

Я принялся за работу, методично разделяя одежду на две стопки: то, что еще можно носить, и откровенное тряпье. Вторая куча росла и росла, превращаясь в удручающий памятник щедрости моих родственников. Подраные футболки, полинявшие джинсы, растянутые свитеры…

И тут, перебирая эти лохмотья, я заметил странную закономерность. Хуже всего выглядела синтетика — старые спортивные костюмы Дадли, нейлоновые рубашки. Ткань на них была хрупкой, ломкой, местами она буквально рассыпалась в пальцах, словно ее разъела кислота. А вот старые хлопковые футболки или шерстяные вещи, хоть и были выцветшими и полными дыр, все еще сохраняли структуру.

В голове что-то щелкнуло. Это не просто износ. Словно сама моя магия, неосознанно выплескиваясь годами, медленно разъедала это искусственное, маггловское волокно, в то время как натуральные ткани, пусть и с трудом, но выдерживали ее постоянное воздействие.

Эта мысль, это первое настоящее, самостоятельно сделанное открытие о природе магии, зажгло во мне неутолимую жажду знаний.

Я бросил взгляд на часы. 7:45. Времени до звонка было еще много. Слишком много, чтобы просто сидеть и сходить с ума от ожидания.

Я подтащил к себе свой школьный сундук. Я даже не помню, когда открывал его в последний раз с тех пор, как вернулся из Хогвартса. Крышка со скрипом откинулась. Сундук, зачарованный на небольшое внутреннее расширение, был обманчиво вместительным. Внутри царил хаос из старых мантий, кучи исписанных пергаментов и учебников. Раньше я бы просто захлопнул его, но сейчас я рылся в нем с целеустремленностью золотоискателя.

Вот она. «Теория магии» Адальберта Уоффлинга. Книга, которую на первом курсе я считал невыносимо скучной. Я вытащил ее, сдув слой пыли, и сел на кровать.

Открыв на первой странице, я начал читать. И случилось чудо. То, что раньше казалось набором заумных и бессмысленных формулировок, теперь обрело кристальную ясность.

Суть теории Уоффлинга, если вкратце, была проста и одновременно грандиозна.

Магия — это не просто набор заклинаний. Это поле. Что именно автор-маг подразумевал под маггловским термином «поле», он не уточнял, но я решил пока принять это на веру. Это поле создается и поддерживается всем, что несет в себе магию: волшебниками и ведьмами, магическими существами, волшебными растениями. Их совокупная аура формирует глобальный магический фон.

Мои глаза расширились. Значит, мое собственное «поле» было достаточно сильным, чтобы годами неосознанно разрушать синтетику вокруг меня.

Но было и кое-что еще. Уоффлинг писал, что магическое поле планеты неоднородно. В земле существуют особые «жилы», по которым течет концентрированная, первозданная магия. Он называл их по-разному, в зависимости от древних культур: лей-линии, драконьи жилы, потоки силы. В местах, где эти линии пересекались, возникали узлы силы — природные очаги магии. И именно в таких местах волшебники древности строили свои самые значимые сооружения. Пирамиды. Хогвартс.

Я листал дальше, и теория становилась все интереснее. В местах с повышенным магическим фоном охотно селились волшебные создания. Конечно, маги могли жить где угодно, но в «пустых» зонах, вроде Тисовой улицы, их магия была слабее, требовала больше сил и быстрее приводила к истощению. Либо же… либо требовалось использование так называемых «построений низкого насыщения».

Далее Уоффлинг переходил к самой сути — теории магических построений. Оказалось, что любое заклинание, рунный круг или чары в своей основе имели невидимую энергетическую схему, глиф. Эти схемы можно было рассчитать, начертить или воссоздать волей, используя палочку как инструмент. И для всего этого, для точного расчета и модификации, была необходима нумерология.

— Блин, — пробормотал я вслух, — и почему я выбрал Прорицания?

Я листал страницы, жадно впитывая знания, которые очевидно пропустил раньше. Или… нет? Что-то было не так. Я заметил странность на странице, которую только что прочел, — там был целый абзац, которого я не помнил. Быстро перевернув лист назад и тут же вернувшись, я увидел, как на моих глазах из пустого места проступают новые строчки текста, словно невидимыми чернилами.

Магия! Сама книга была магической, она раскрывала информацию по мере того, как читатель был готов ее понять.

И кое-что привлекло мое особое внимание.

«К сожалению, все построения низкого насыщения с трудом поддаются внешнему определению. Этот факт, в частности, делает почти невозможным точное отслеживание этой магии несовершеннолетних, проживающих в маггловских районах, при помощи Надзора. Однако Министерство Магии игнорирует данную проблему, поскольку и среди взрослых волшебников мало кто владеет этим типом магии».

У меня перехватило дыхание. Это была лазейка. Гигантская дыра в системе контроля Министерства. Если я освою эту технику, я смогу колдовать летом, и никто не заметит.

Сам принцип был простым, как пять копеек. Для любого сложного колдовства требовалось заранее создать в пространстве базовый глиф — своего рода энергетический фундамент. А потом на него, как на каркас, «навесить» глифы конкретных чар. Палочка же служила просто указателем, инструментом для «сшивки» узлов схемы или ее модификации.

Я взглянул на часы. 9:00.

Еще есть время. Я должен попробовать. Хотя бы один. Правда, в груди кольнуло сомнение. А вдруг заметят? Вдруг будет, как на втором курсе с Добби и его тортом?

Отогнав сомнения, я встал посреди комнаты и, следуя диаграмме в книге, попытался волей и воображением воплотить в воздухе простейший базовый глиф. Ничего. Ни вспышки, ни покалывания.

Видать, что-то делаю не так. Я перепроверил учебник, снова закрыл глаза, представил в уме светящуюся фигуру и коснулся палочкой двух воображаемых узлов в воздухе. И опять ничего.

Раздраженно перевернув страницу, я вдруг рассмеялся. Громко и невесело.

— Ха! Вот так просто!

Это был базовый, простейший глиф. «Базовый» — вот ключевое слово. Он был лишь основой. Нужен был второй глиф, который к нему «цеплялся».

Я выбрал самое простое заклинание — чары светлячка. Снова закрыв глаза, я попытался повторить процесс: сначала воссоздать базовый глиф, а потом «присоединить» к нему схему Люмоса. Это было невероятно трудно, словно пытаться собрать в уме трехмерный пазл с закрытыми глазами. Снова ткнув палочкой в предполагаемые узлы активации… я опять не получил ничего, кроме разочарования и легкой головной боли.

Взгляд упал на часы. 9:28.

Время вышло.

Сглотнув от досады, я оставил учебник на кровати и, стараясь не шуметь, спустился вниз.

В холле меня ждал неприятный сюрприз. Тетя Петуния стояла у телефона, прижав трубку к уху, и вела оживленную беседу.

— Да? О, правда? И что она сказала?.. Да… — тараторила она с какой-то своей подругой, обсуждая последние сплетни.

Черт. Это плохо. Очень плохо. Вдруг Гермиона позвонит, услышит, что занято, и решит не перезванивать? В голове пронесся миллион тревожных мыслей. Мне оставалось только одно — ждать. Я замер у подножия лестницы, стараясь выглядеть как можно незаметнее, словно предмет мебели.

Но видимо, само мое присутствие было тяжелым испытанием для тети. Она бросила на меня раздраженный взгляд, что-то быстро пробормотала в трубку и повесила её с громким стуком.

— Что? — холодно спросила она, разворачиваясь ко мне. Её цепкий взгляд окинул меня с головы до ног, выискивая, к чему бы придраться. Но сегодня я, сам того не осознавая, подготовился. После утренней уборки я по наитию надел самые опрятные вещи, которые у меня были — не слишком мешковатые джинсы и старую, но ещё целую футболку.

Но придраться было не к чему, она лишь недовольно поджала губы.

— Наконец-то оделся как нормальный человек, — пробормотала она себе под нос и уже собиралась уйти на кухню.

И в этот момент раздался спасительный, оглушительный звон телефона.

Сердце подпрыгнуло к горлу и застучало так громко, что, казалось, его слышно на всю улицу. Это она. Гермиона.

Тетя Петуния, будучи ближе, рефлекторно сняла трубку.

— Петуния Дурсль у аппарата, — произнесла она своим самым манерным тоном. Секундная пауза. — Кто? Кого?..

Её лицо вытянулось. На секунду я был уверен, что она сейчас бросит трубку и запретит мне подходить к телефону на всю оставшуюся жизнь. Я затаил дыхание.

Но, видимо, судьба решила смилостивиться. Может, её поразило само предположение, что у меня могут быть друзья, способные позвонить. А может, в голосе на том конце провода не было ничего, что её инстинкт неприятия магии мог бы распознать.

— Тебе, — процедила она с нескрываемым удивлением, протягивая мне трубку так, будто та была ядовитой. — Какая-то Гермиона.

Я выхватил трубку, пока она не передумала.

— Алло, Гермиона?

— Привет, Гарри! — раздался на том конце провода её взволнованный, но такой знакомый голос.

О, этот звук. Он был как пение птицы после долгой, глухой зимы. Может, я влюблен? — пронеслось в голове. — Нет. Не может быть. Соберись.

— Гарри? Ты там? — в её голосе послышалось беспокойство.

— Да, я тут, — я заставил себя говорить ровно и четко. — Слушай, мне нужна консультация. Со мной кое-что произошло. Можно сказать, озарение. И это не телефонный разговор.

На том конце повисла пауза.

— Гарри, я не знаю… Нам же сказали сидеть тихо, не привлекать внимания… — вот и она туда же. Инструкции Дамблдора.

— Именно поэтому, Гермиона, — настойчиво сказал я. — Я могу подъехать в Лондон. В самый центр. Среди миллионов магглов, без использования магии, никакой Волан-де-Морт нас не найдет. Они ждут сов, ждут магию. Они не ждут парня в метро.

— М-м-м… Это рискованно, — пробормотала она, но я уже слышал в её голосе не отказ, а работу мысли. Она анализировала.

— Но в этом есть логика, верно?

— Ладно, — сдалась она. — Ты прав. Это безумно, но… в этом есть логика. Записывай адрес.

Я схватил огрызок карандаша и нацарапал адрес на отрывном листке блокнота, лежавшего у телефона.

— Записал. Буду примерно через час, — быстро сказал я и повесил трубку, не давая ей шанса передумать.

— Девушка? — с неожиданным, почти нормальным любопытством спросила тетя. Она смотрела на меня как-то по-новому, словно впервые видела не проблему, а обычного племянника.

— Подруга, — коротко отрезал я.

— Ну-ну, — ухмыльнулась она, и в этой ухмылке не было привычной злобы.

— Я пошел, — бросил я, отрывая листок с адресом.

Я взбежал по лестнице в свою комнату, чтобы захватить самое необходимое: палочку, свой блокнот с планами и книгу Уоффлинга. Почитаю в дороге.

И замер на пороге комнаты.

В центре, точно в том месте, где я пытался сотворить глиф, висел в воздухе маленький, тускло мерцающий светлячок.

Значит, получилось. Моя последняя попытка все-таки сработала, но с огромной задержкой. Я осторожно подошел ближе. Светлячок не был похож на обычный Люмос. Он не исходил от палочки. Он просто… был. Самодостаточный, стабильный сгусток света. Значит, теория верна. Просто построение в слабом магическом фоне требует времени на стабилизацию.

Нужно было от него избавиться, пока его не заметили. Провозившись несколько минут и поняв, что просто так он не исчезнет, я нашел решение. Направив на него палочку и сосредоточившись, я мысленно «подтолкнул» его. Светлячок послушно сместился к столу. Ещё одно усилие — и он влетел в ящик. Я резко задвинул его, и полоска света под ним погасла. Надеюсь, он там сам затухнет.

Схватив старую дорожную сумку Дадли, куда я засунул книгу, палочку во внутренний карман, а блокнот и листок с адресом — в джинсы, я вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.

* * *

Свобода пьянила, но за ней по пятам следовала паранойя. Добрался я без проблем. Почти. В гулкой суете лондонского метро, среди тысяч безликих пассажиров, меня не покидало мерзкое, липкое чувство, будто за мной наблюдают. Не конкретный взгляд, а общее ощущение направленного на меня внимания, от которого волосы на затылке вставали дыбом.

Поднявшись из подземки, я намеренно пошел в противоположную сторону. И тут мой взгляд зацепился за аляповатую витрину магазина под названием «Маскарад». Магазин карнавальных костюмов.

Идея родилась мгновенно, холодная и ясная. Они ищут Гарри Поттера. Худого черноволосого подростка в очках и мешковатой одежде. Нужно сломать этот образ. С собой у меня было почти сто фунтов — вся маггловская наличка, что была у меня, в основном менял беднягам что вышли за лимит Министерства. Был такой для маглорожденных.

Это не просто магазин. Это арсенал.

Зайдя внутрь, я быстро просканировал полки. Мне не нужен был сложный костюм. Мне нужна была маскировка. Летняя куртка-дождевик с капюшоном, достаточно длинная, чтобы скрыть фигуру, и… рыжий парик — то что над. Это была полная противоположность моим знаменитым черным волосам. Никто не ищет рыжего Гарри Поттера.

Заплатив на кассе, в ближайший общественный туалет, быстро натянул куртку и, кое-как водрузил на голову рыжую копну. Взглянув в замызганное зеркало, я едва узнал себя. Это был не я. Это был какой-то другой, слегка придурковатый парень. Идеально.

После пары кварталов я понял, что навязчивое ощущение чужого взгляда исчезло. То ли это была просто паранойя, то ли маскировка и вправду сработала.

Кафе, адрес которого дала Гермиона, оказалось тихим и неприметным заведением вдали от туристических маршрутов. Едва нашел его. И это было не просто кафе — это была библиотека. Стеллажи с книгами, уютные столики, а в глубине — кабинки со шторами, где можно было спрятаться от всего мира. Я увидел её через витрину. Она сидела за столиком у окна, углубившись в толстенную книгу, и нервно теребила край страницы.

Моя Гермиона.

Черт, только бы не сказать это вслух.

Собравшись с духом, я толкнул дверь и подошел к её столику.

— Простите, здесь не занято? — спросил я, намеренно изменив голос на тон ниже.

Она подняла глаза от книги, готовая вежливо отказать, и замерла. Её зрачки расширились от шока, когда она узнала меня под дурацким париком.

— Гарри?! Что у тебя с волосами?! — воскликнула она, заставив пару за соседним столиком обернуться.

Я мысленно застонал. Первый урок новой жизни: даже самый гениальный план может быть разрушен искренним удивлением твоего лучшего друга.

— Т-ш-ш! — прошипел я, быстро садясь на стул напротив и наклоняясь через стол. — Я тут вроде как маскируюсь.

Её щеки мгновенно вспыхнули, но ум сработал быстрее эмоций.

— Если так, то нам лучше пересесть, — быстро проговорила она, кивком указывая в дальний угол зала, где виднелась уютная кабинка с плотными шторками. — Туда.

Не говоря ни слова, мы взяли свои вещи и быстро переместились. Задернув плотную штору, мы оказались в уютном полумраке, отрезанные от остального зала. Наконец-то.

Я с облегчением сорвал с головы дурацкий парик и скинул куртку, взъерошив свои собственные, настоящие волосы.

— Тебе не жарко? — спросил я, заметив, что на ней плотное, совершенно не летнее худи. — На улице же пекло.

Она хитро улыбнулась и чуть оттянула воротник толстовки.

— У меня свои методы борьбы с жарой.

Взгляд упал на внутреннюю сторону её воротника, где на долю секунды мелькнул едва заметный, вышитый голубой нитью символ.

И тут в моей голове всё сложилось. Книга Уоффлинга. Построения низкого насыщения. Невидимые схемы, которые можно вплетать в предметы. Постоянный, слабый эффект, который почти невозможно отследить.

— Руны? — вырвалось у меня скорее как утверждение, чем вопрос.

На её лице отразилась целая гамма эмоций: сначала шок, потом легкая паника, и наконец — плохо скрываемая гордость.

— Да! То есть, как ты?.. — затараторила она, понизив голос до шепота. — Я просто подумала, что если использовать простейшую руну охлаждения, Иса, и вплести её в ткань, то она не требует много энергии и Надзор не должен её заметить! Это же не полноценное заклинание, а скорее постоянный фоновый эффект…

Я поднял руку, останавливая этот поток слов.

— Гермиона. Это гениально.

Она замолчала, удивленно моргнув. Похоже, она ждала лекции о нарушении правил, а не похвалы.

— Но это не главная причина, по которой я здесь, — продолжил я, доставая из сумки свой блокнот. — Нам нужно поговорить. Обо всём. О Дамблдоре, о Волан-де-Морте, о моем шраме. И о том, что я, кажется, нашел способ колдовать летом так, что Министерство ничего не узнает.

Я достал блокнот подвинул его к ней.

Судя по тому, как загорелись её глаза, я пришел по адресу. Она начала со сладкого.

Полчаса пролетели как одна минута. Она полностью погрузилась в мои записи и выдержки из книги Уоффлинга. Её пальцы скользили по наброскам глифов, губы беззвучно шевелились, а временами она бормотала что-то о нумерологических константах и артефакторике. Она не просто читала — она анализировала, дополняла, видела потенциал, о котором я даже не догадывался.

Когда она наконец подняла на меня глаза, полные научного восторга, я перевернул страницу.

Пора вкусить горькую правду. Она сама выбрала этот путь.

Там, на чистом листе, было всего два слова: «Крестраж» и «Дамблдор».

— Что это? — спросила она, смешно надув губы, как делала всегда, когда сталкивалась с незнакомым термином.

— Подожди, — ответил я и достал палочку. Её глаза расширились от ужаса.

— Гарри, нет! Надзор! Тебя исключат!

Я проигнорировал её шипение. В книге я нашел глиф для конфиденциальности, нечто вроде более сложного и стабильного аналога Муффлиато. Закрыв глаза, я воссоздал в уме невидимую схему в пространстве нашей кабинки, а затем, едва заметным движением палочки, «сшил» две ключевые точки построения. Воздух в кабинке едва заметно дрогнул и уплотнился.

— Один момент. Проверка, — сказал я, не обращая внимания на её ошеломленное лицо. — Когда я выйду, скажи что-нибудь громко.

Я вышел из-за шторки. И почти ничего не услышал. Из-за плотной ткани до меня донесся лишь едва различимый комариный писк её голоса. Ясно. Значит, Уоффлинг был прав. Мы сидим прямо на одной из «драконьих жил», что пронизывают старый Лондон. Глиф мгновенно набрал энергию из лей-линии.

— Но… Гарри? Как? — это было первое, что она смогла выговорить, когда я вернулся. Её глаза были размером с галеоны. — Это… это было невербально? И беззвучно? И без вспышки? Ты обошел Надзор? Нам ждать совы?

— Я оставлю тебе книгу, — кивнул я на свою сумку. — Там всё есть. А сейчас… переверни страницу.

Восторг в её глазах сменился шоком, а затем — упрямым недоверием.

— Но… Гарри, это невозможно. Дамблдор не мог так поступить. Он же… он Глава Визенгамота, Верховный чародей, кавалер ордена Мерлина первой степени! Он величайший волшебник со времен…

Сердце неприятно сжалось от разочарования. Я так надеялся на её острый, непредвзятый ум, а она в ответ выдала набор регалий из «Истории современной магии». Она цеплялась за образ, за авторитет.

— Гермиона! — я резко прервал её, мой голос прозвучал жестче, чем я хотел. — Вспомни первый курс. Хэллоуин.

Она вздрогнула.

— Если бы не мы с Роном… тебя бы уже не было. Ты бы стала обедом для горного тролля.

Я видел, как ей больно от этих слов, но я должен был пробиться через стену её восхищения директором.

— А кто притащил этого тролля в школу, полную детей? Кто поставил его охранять философский камень в коридоре, куда запрещено ходить? Дамблдор. Он использовал нас всех как часть своей полосы препятствий. Ты ведь с этим согласна?

Да, я был жесток. Я целился в самое больное, в её собственную травму, в тот день, когда она чуть не погибла и когда мы по-настоящему стали друзьями. Но иначе было нельзя.

Её лицо побелело. Губы дрогнули, она хотела что-то возразить, найти оправдание, но не смогла. Логика, её главный бог, была против неё.

Губы дрогнули, но она кивнула.

Но я не мог остановиться. Я должен был убедиться, что она поняла до конца.

— А дальше? — я не дал ей опомниться, продолжая безжалостно. — Василиск. Гигантская змея, ползающая по трубам в школе. Если бы у тебя тогда случайно не оказалось с собой зеркальца… если бы ты не была самой умной ведьмой в Хогвартсе и не догадалась обо всём сама… что тогда, Гермиона?

Кажется я добился своего. Стена рухнула. Её плечи затряслись, и она закрыла лицо руками. Тихие, сдавленные всхлипы были громче любого крика в тесной кабинке.

Отлично, Поттер. Ты теперь великий негодяй, заставляющий плакать своего единственного настоящего друга. Мне самому хотелось выть от всего этого, от несправедливости, от лжи, от украденного детства, но сейчас нужно было быть сильным. За нас обоих.

Я неловко протянул руку и коснулся её плеча.

— Не плачь, Гермиона… пожалуйста. Ты же здесь. Ты жива. Это главное.

Она медленно подняла голову. Слёзы всё ещё блестели на щеках, но взгляд стал другим — острым, сфокусированным и ледяным.

— Ты прав, — произнесла Гермиона тихим, но твёрдым голосом, всё ещё всхлипывая. — Ты абсолютно прав. Я… я только что вспомнила.

Я замер.

— Что вспомнила?

— Ту страницу. О василиске. Из той древней книги, — её голос дрожал от сдерживаемого гнева. — Я не сама её нашла, Гарри. Я тогда думала, что это просто удача… Но это был не я. Её только что вернул на полку Дамблдор. Прямо передо мной. Он смотрел мне в глаза, когда ставил её обратно. Он хотел, чтобы я её нашла.

Нас пронзила одна и та же ледяная мысль.

— Он знал, — закончила она шёпотом, и в этом шепоте не было ни капли прежнего восхищения, только пустота и горькое осознание. — Он всё знал. И ждал, пока ребенок разберется с этим сам.

И в этот самый момент плотная штора нашей кабинки резко отдернулась.

В проеме стояла молодая женщина с короткими волосами ядовито-розового цвета и в какой-то маггловской одежде в стиле панк. В её руке была палочка, нацеленная прямо мне в грудь.

Моя рука молниеносно метнулась во внутренний карман куртки, пальцы сомкнулись на рукояти собственной палочки. Я не был больше беззащитным мальчиком.

Но женщина не атаковала. Её глаза расширились от удивления, когда она узнала меня. Она тут же опустила палочку.

— Ой, черт! Простите! — выпалила она. Оглянулась и, убедившись что никто не заметил, нырнула в кабинку к нам.

— Тонкс! Что ты здесь делаешь?! — воскликнула Гермиона, вскакивая на ноги.

Холод, сковавший меня от откровений о Дамблдоре, начал таять, уступая место совершенно другому, более острому ощущению. Паранойя. Так это было не напрасно.

— Я… я за тобой пошла, — пробормотала Тонкс, неловко переминаясь с ноги на ногу и обращаясь к Гермионе. — Ты утром была такая таинственная, когда получила письмо, я просто не удержалась! А сейчас ты плакала. И вот я подумала…

— То есть, это не ты за мной следила? — переспросил я её, моя рука всё ещё лежала на палочке.

Она перевела взгляд на меня.

— За тобой? Нет. Сегодня очередь Мундунгуса, он… Черт, тебе не положено этого знать! — она осеклась и виновато огляделась по сторонам. — Парик? Неудивительно, что я не увидела тут Флетчера под мантией-невидимкой или заклинанием. Он бы тебя точно не узнал. Хотя он, скорее всего, где-то опять тырит…

— Что? — я не выдержал. — За мной следит вор?

Вот откуда это липкое, неприятное ощущение в метро. Оно исходило от какого-то жулика, который наверняка всю дорогу прикидывал, что бы такое у меня стащить.

— Ну, кто есть, тот есть, — развела руками Тонкс. — Сегодня его дежурство. Слушай, ты ему хоть покажись потом, хорошо? Когда будешь возвращаться? А то он получит нагоняй, если выяснится, что он тебя упустил. Я ему Патронуса пошлю, предупрежу.

Я кивнул, уже принимая решение. Разговор окончен. Свидетелей стало слишком много.

— Хорошо. — Я посмотрел на Гермиону, которая выглядела совершенно расстроенной и сбитой с толку этим вторжением. — Гермиона, как насчет завтра, здесь же, в это же время?

Она молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Я встал, натянул свою куртку и снова водрузил на голову нелепый парик. Не прощаясь, я вышел из кабинки и направился к выходу из кафе, оставив их вдвоем. Чувствую, Тонкс ещё долго будет донимать Гермиону своими шуточками и расспросами. Ведь уходя, я расслышал: «Вы давно встречаетесь?»