Благородный сиротский приют (джен)

Старуха умерла тихо, как и жила — в своей конуре, заваленной свитками, не прощаясь и никого не предупредив.

Утром Грелод нашла её застывшую за столом, с пером в костлявых пальцах. На лице не было ни ужаса, ни покоя. Лишь ледяное, всепоглощающее одиночество.

Первым делом Грелод распахнула окно, впуская в прокопчённую комнату морозный воздух. Потом развернула одеяло, которое когда-то сама принесла старухе, и накрыла тело.

Её движения были отточены и безэмоциональны — будто она убирала сломанную мебель.

Перо, выпавшее из мёртвой руки, покатилось по столу, оставив на пергаменте тонкую чёрную полоску. Грелод смотрела, как чернила впитываются в бумагу, и подумала, что всё, что старуха писала — отчёты, просьбы, списки — больше никому не нужно.

У двери сбились дети. Перешёптывались, не решаясь войти.

— А что теперь будет? — прошептал самый маленький, цепляясь за подол Грелод.

Она медленно отвела его руку.

— Всё будет как всегда. Иди мой посуду.

Но она чувствовала, что в приюте что-то изменилось.

Не только потому, что умерла смотрительница. Изменился сам воздух — он стал плотным, натянутым, как перед грозой.

Звуки тоже изменились: шаги звучали осторожнее, двери скрипели тише, даже ложки в мисках брякали негромко, будто дом затаил дыхание.

Дети смотрели на неё иначе, чем на старуху: в их взглядах была не только привычная осторожность, но и тень надежды — глупой, детской, но живой.

Теперь она была здесь единственной взрослой. Единственной властью.

— Похороним её за оградой, — сказала Грелод двоим старшим мальчишкам. — И ни слова ярлу. Умерла — значит, не нужна.

Они копали в замёрзшей земле у северной стены, пока не показалась глина. Грелод стояла в стороне, держа старухин платок в руке, и впервые заметила, что её не знобит. Только ветер рвал волосы и уносил сухие комья земли, когда она сказала: «Довольно». Ни крестика, ни камня она не оставила — будто и не было человека.

Пока дети возились во дворе, она медленно обошла свои новые владения.

Кладовка с припасами.

Спальня с рядами коек. Ее спальня.

И та самая дальняя комната, дверь в которую всегда была прикрыта.

Оттуда доносился лёгкий, звенящий звук, если случайно задеть створку.

Грелод толкнула дверь.

В нос ударил запах пыли и ржавого железа.

В слабом свете, пробивавшемся из коридора, на каменной стене висели кандалы — две пары, маленькие, детские.

Тяжёлые, неуклюжие, с тупыми зубцами, впивающимися в кожу.

Она помнила их холод на своих лодыжках.

Помнила, как они натирали до крови, как отзывались ноющей болью в костях после долгой ночи.

В памяти вспыхнул короткий звук — как удар ключа о железо, за которым следовал хриплый смешок старухи. И тогда всё возвращалось: запах сырости, боль, бессонная дрожь.

Пальцы потянулись к металлу, но она остановилась в сантиметре от него.

Сердце заколотилось в горле, по спине пробежала старая, липкая дрожь.

— Выбросить? — робко спросил за спиной один из подбежавших мальчишек, тот самый, что помогал выносить тело. — Мы можем их утопить в реке…

Грелод резко обернулась.

Он попятился, испуганный её взглядом.

— Никто ничего не будет выбрасывать, — сказала она.

Голос прозвучал слишком громко для этой тесной комнаты.

— Всё остаётся на своих местах.

Она боялась их — панически, до тошноты, как заяц боится капкана.

«Убрать, — шепнул внутри тот самый голос, от которого она никогда не сможет избавиться — Уничтожить. Утопить. Стереть это место».

Но рука опустилась.

Она не могла.

Эти кандалы были не просто орудием наказания.

Они были символом — языком, на котором здесь говорили. Последним, неоспоримым аргументом.

Без них дом казался слишком пустым. Без них власть, только что обретённая, казалась хрупкой, как стекло. Слишком легко могло случиться, что дети вдруг решат не слушаться — и тогда страх должен был остаться здесь, при ней, в железе.

— Закрой дверь, — сказала она мальчику. — И запомни: сюда никто не входит без моего разрешения.

Она вышла и плотно прикрыла за собой дверь.

Кандалы остались висеть — как икона. Как напоминание.

Теперь она была не просто Грелод.

Она была стражем у входа в эту комнату.

И каждый раз, проходя мимо, чувствовала их холодное дыхание за спиной.

Иногда, ночью, ей казалось, что железо тихо звенит — будто кто-то шевельнулся внутри. Она знала, что это просто сквозняк, но сердце всё равно начинало колотиться быстрее.

Они держали в кандалах не только детей — но и её саму.

Чтобы не стать той, кого бьют, ей пришлось принять в себя часть этого железа. Оно стало её скелетом. Её сутью.

В тот вечер пайки были розданы как обычно. Никто не получил ни крошки больше, чем полагалось.

Когда один из старших попробовал возразить, Грелод просто посмотрела в сторону той двери.

И всё.

Приют замер.

Власть перешла по наследству.

Новая хозяйка оказалась достойной ученицей старой.

* * *

Поздно ночью Грелод поднялась с жесткой койки. Дом спал. В узком коридоре висел тусклый фонарь, и его свет дрожал, будто дышал.

Она прошла мимо спящих детей — тихо, чтобы не скрипнули доски.

Из кухни пробивалась тонкая полоска света. Там возился тот самый мальчишка, что днём предлагал выбросить кандалы. Он подогревал кашу на углях — должно быть, украл остатки со вчерашнего ужина.

Грелод остановилась в дверях.

Он вздрогнул, уронил ложку. Густая тень легла ему на лицо, и в глазах мелькнуло то самое — первобытное, безмолвное «боюсь».

— Почему не спишь? — спросила она, и сама услышала, как в её голосе звенит металл.

— Я… я просто… — пробормотал он, не находя слов.

Она подошла ближе.

Взяла миску и поставила обратно на плиту.

И вдруг ощутила — не злость, не жалость, а нечто другое, странное, тихое: будто расправились плечи. Будто всё встало на место.

Так вот как это работает, подумала она.

Сила возвращается не тогда, когда тебя слушаются, а когда рядом кто-то дрожит.

Она не ударила его, не накричала. Просто сказала:

— Больше не делай так.

И ушла, не оборачиваясь.

Когда она снова легла на койку, за окном уже серел рассвет. И Грелод поймала себя на том, что впервые за долгое время не чувствует холода.

А утром мальчишка смотрел на неё с тем самым ужасом — живым, тёплым, почти родным.

И в груди её поселилось странное, плотное спокойствие. Такое, каким, наверное, когда-то владела старая смотрительница.