Где растут чудовища (гет)

Поезд замедлялся не сразу. Сначала лишь менялся ритм, знакомый гул колёс становился ниже, тяжелее, будто Хогвартс не подпускал к себе спешки. Вагоны слегка дёрнулись, потом ещё раз, и в этом движении было что-то окончательное, как точка в конце длинного предложения.

— Мы прибыли, — раздался усиленный магией голос, прокатившийся по поезду. — Прошу первокурсников оставаться в вагонах до дальнейших указаний.

Слова повисли в воздухе, и сразу же внутри всё изменилось.

Коридоры наполнились шорохом: хлопали двери купе, кто-то вскакивал слишком резко, кто-то нервно смеялся, кто-то, наоборот, замолкал, будто боялся спугнуть момент. Запах старого дерева, угля и осенней сырости стал гуще — поезд уже стоял, и за окнами виднелась тёмная платформа, освещённая редкими фонарями.

Девочка сидела неподвижно.

Она не сразу поняла, что перестала дышать ровно, грудь поднималась рывками, пальцы сами собой сцепились на коленях. Сердце колотилось так, будто она бежала, а не сидела. Это было оно. Конец дороги. Начало чего-то, у чего не было ни формы, ни имени.

— Ну вот, — лениво протянул кто-то рядом. — Добро пожаловать в сказку.

Она подняла взгляд.

Барти уже стоял, накидывая мантию на плечо, движения его были уверенными, привычными, словно он делал это каждый день. Он не выглядел взволнованным, скорее раздражённо-нетерпеливым, как человек, которого заставили ждать дольше положенного.

— Надеюсь, — бросил он, не глядя на неё, — ты помнишь, где твой чемодан. Не хотелось бы тащить его за тобой по всему перрону.

Двери вагонов начали открываться. Внутрь ворвался холодный вечерний воздух — сырой, пахнущий озером и камнем. Где-то далеко ухнула сова. Девочка вздрогнула, будто звук прошёл сквозь неё.

Когда она спустилась на платформу, мир стал больше. Рельсы уходили в темноту, над головой нависало небо было низкое, тяжёлое, затянутое облаками. Фонари отбрасывали вытянутые тени, и люди в них казались выше, чем были на самом деле. Профессора двигались между учениками, собирая первокурсников, старшие уже группировались, смеялись, переговаривались, словно давно знали, где и с кем должны быть.

— Первокурсники сюда! — прозвучал громкий голос.

Женщина в тёмной мантии держала фонарь, и его свет дрожал, отражаясь в лужах под ногами. Девочка инстинктивно шагнула ближе к другим таким же растерянным, притихшим, слишком аккуратным в движениях.

Барти прошёл мимо, даже не задев её плечом, но она почувствовала это — как сквозняк, как напоминание. Он не обернулся. Его место было не здесь.

Лодки. Они покачивались у кромки воды, чёрные, узкие, словно тени, оторвавшиеся от берега. Девочка осторожно села, сжав край скамьи. Когда лодка оттолкнулась, вода тихо плеснула, и этот звук вдруг показался слишком громким. Замок появился не сразу. Сначала, силуэт. Затем, свет в окнах, высоко, очень высоко. Башни поднимались из темноты, как нечто живое, древнее, равнодушное. У девочки перехватило дыхание. Это было не похоже на картинки из книг. Замок не выглядел гостеприимным. Он выглядел наблюдающим.

Когда они поднялись по каменной тропе и прошли под сводами, шум снова изменился. Стены глушили звуки, шаги отдавались эхом, и казалось, будто сам воздух здесь плотнее.

— Постройтесь, — раздалось строго. — Скоро церемония распределения.

Девочка встала в шеренгу, выпрямила спину, как умела. Где-то впереди мелькнула знакомая фигура — Барти уже стоял спокойно, уверенно, словно знал исход заранее.

Поезд замедлялся не сразу — сначала лишь менялся ритм, знакомый гул колёс становился ниже, тяжелее, будто Хогвартс не подпускал к себе спешки. Вагоны слегка дёрнулись, потом ещё раз, и в этом движении было что-то окончательное, как точка в конце длинного предложения.

— Мы прибыли, — раздался усиленный магией голос, прокатившийся по поезду. — Прошу первокурсников оставаться в вагонах до дальнейших указаний.

Слова повисли в воздухе, и сразу же внутри всё изменилось.

Коридоры наполнились шорохом: хлопали двери купе, кто-то вскакивал слишком резко, кто-то нервно смеялся, кто-то, наоборот, замолкал, будто боялся спугнуть момент. Запах старого дерева, угля и осенней сырости стал гуще — поезд уже стоял, и за окнами виднелась тёмная платформа, освещённая редкими фонарями.

Девочка сидела неподвижно.

Она не сразу поняла, что перестала дышать ровно — грудь поднималась рывками, пальцы сами собой сцепились на коленях. Сердце колотилось так, будто она бежала, а не сидела. Это было оно. Конец дороги. Начало чего-то, у чего не было ни формы, ни имени.

— Ну вот, — лениво протянул кто-то рядом. — Добро пожаловать в сказку.

Она подняла взгляд.

Барти уже стоял, накидывая мантию на плечо, движения его были уверенными, привычными, словно он делал это каждый день. Он не выглядел взволнованным — скорее раздражённо-нетерпеливым, как человек, которого заставили ждать дольше положенного.

— Надеюсь, — бросил он, не глядя на неё, — ты помнишь, где твой чемодан. Не хотелось бы тащить его за тобой по всему перрону.

Двери вагонов начали открываться. Внутрь ворвался холодный вечерний воздух — сырой, пахнущий озером и камнем. Где-то далеко ухнула сова. Девочка вздрогнула, будто звук прошёл сквозь неё.

Когда она спустилась на платформу, мир стал больше.

Рельсы уходили в темноту, над головой нависало небо — низкое, тяжёлое, затянутое облаками. Фонари отбрасывали вытянутые тени, и люди в них казались выше, чем были на самом деле. Профессора двигались между учениками, собирая первокурсников, старшие уже группировались, смеялись, переговаривались, словно давно знали, где и с кем должны быть.

— Первокурсники — сюда! — прозвучал громкий голос.

Женщина в тёмной мантии держала фонарь, и его свет дрожал, отражаясь в лужах под ногами. Девочка инстинктивно шагнула ближе к другим таким же — растерянным, притихшим, слишком аккуратным в движениях.

Барти прошёл мимо, даже не задев её плечом, но она почувствовала это — как сквозняк, как напоминание. Он не обернулся. Его место было не здесь.

Лодки. Они покачивались у кромки воды, чёрные, узкие, словно тени, оторвавшиеся от берега. Девочка осторожно села, сжав край скамьи. Когда лодка оттолкнулась, вода тихо плеснула, и этот звук вдруг показался слишком громким. Замок появился не сразу. Сначала, силуэт. Затем, свет в окнах, высоко, очень высоко. Башни поднимались из темноты, как нечто живое, древнее, равнодушное. У девочки перехватило дыхание. Это было не похоже на картинки из книг. Замок не выглядел гостеприимным. Он выглядел наблюдающим.

Когда они поднялись по каменной тропе и прошли под сводами, шум снова изменился. Стены глушили звуки, шаги отдавались эхом, и казалось, будто сам воздух здесь плотнее.

— Постройтесь, — раздалось строго. — Скоро церемония распределения.

Девочка встала в шеренгу, выпрямила спину, как умела. Где-то впереди мелькнула знакомая фигура, Барти уже стоял спокойно, уверенно, словно знал исход заранее.

Первокурсники двигались плотной, неровной шеренгой. Кто-то шептался, кто-то нервно поправлял мантию, кто-то шёл слишком прямо, будто боялся показать слабость. Девочка держалась в конце. Чемодан остался далеко позади, но тело всё ещё помнило его вес. Плечи были чуть напряжены, пальцы сжимались сами по себе, словно искали опору. Она смотрела прямо перед собой, упрямо, почти вызывающе, хотя внутри всё дрожало. Она знала: впереди, чуть левее, идёт Барти Крауч. Он не оборачивался, не искал её взглядом, именно это ощущалось сильнее всего. Его походка была ленивой, уверенной, будто весь этот путь был для него не началом, а продолжением чего-то давно решённого.

И от этого внутри поднималось странное, тянущее чувство несоответствия.

При родителях Барти был другим. Спокойным. Вежливым. Почти образцовым. Он умел улыбаться вовремя, говорить правильные слова, изображать терпение и даже радость. Радость от того, что в их семье появилась «сестрёнка». Девочка из приюта, ещё пару месяцев назад чужая, лишняя, а теперь внезапно ставшая частью фамилии, дома, истории. Он держал её за плечо при гостях. Представлял с мягкой, отработанной гордостью. Кивал, когда взрослые говорили, как это благородно — взять сироту в семью. И ни разу, ни взглядом, ни жестом, не выдал того Барти, который сейчас шёл впереди, не оглядываясь.

Двери Большого зала распахнулись.

Свет ударил сразу. Такой тёплый, такой золотой, ослепляющий после полумрака коридоров. Зал был огромен, живой: сотни голосов сливались в единый гул, длинные столы тянулись вдаль, над ними медленно покачивались свечи, а потолок был тёмный, звёздный. Он казался настоящим небом, впущенным внутрь. Девочка остановилась на мгновение. Этого было слишком много. Пространства, людей, ожиданий.

— Не задерживайся, — тихо, но настойчиво сказали сзади, и её мягко подтолкнули вперёд.

Она заняла своё место в ряду. Сердце билось так, что, казалось, его слышно окружающим. Взгляд сам собой нашёл табурет у преподавательского стола. Шляпа. Она выглядела старой до нелепости: перекошенная, с глубокими складками, словно следами тысяч мыслей. В ней не было величия, только возраст и знание. И от этого она пугала сильнее любого заклинания. Имена зазвучали. Одно за другим.

— Гриффиндор!

— Рейвенкло!

— Пуффендуй!

Каждый раз была вспышка эмоций, аплодисменты, радостные выкрики. Кто-то облегчённо смеялся, кто-то выглядел ошеломлённым. Девочка почти не слышала слов, только чувствовала, как очередь медленно тает, как пространство перед ней становится всё уже.

— …

— …

И вдруг, её имя.

Звук показался чужим, будто его произнесли не про неё. На секунду она осталась стоять, но затем шагнула вперёд. Ноги двигались сами, тяжело, как по воде. Когда она села на табурет, мир сузился до одного ощущения ткани, опускающейся на голову. Шляпа закрыла глаза. Наступила темнота.

— Так-так… — голос возник не снаружи, а внутри, между мыслей. — Вот это интересный экземпляр.

Девочка сжала руки в кулаки.

— Ты наблюдаешь больше, чем говоришь. Запоминаешь. Терпишь.

Голос был спокойным, внимательным.

— Ты умеешь ждать. Это редкое качество для тех, кто привык, что за них решают.

Перед глазами вспыхнули обрывки: холодные комнаты, чужие правила, необходимость быть осторожной — всегда.

— Я не хочу быть осторожной всю жизнь, — мелькнула мысль, острая, почти злая.

Шляпа тихо усмехнулась.

— Вот как. Значит, внутри есть огонь. Но ты его прячешь. Боишься, что он привлечёт слишком много внимания.

Где-то в зале раздался смешок. Девочка не видела, но знала — чей. Это ощущалось, как лёгкое давление, как чьё-то присутствие за спиной.

— Ты могла бы быть удобной, — продолжала Шляпа. — Могла бы раствориться. Выбрать путь, где тебя примут без вопросов.

Мысль о зелёно-жёлтых цветах мелькнула и тут же вызвала почти физическое отторжение.

— Нет, — сказала она про себя твёрдо. — Я не для этого пришла.

Пауза затянулась. В зале стало необычно тихо.

— Хм… — протянула Шляпа. — Ты не ищешь лёгкого пути. Ты ищешь место, где сможешь стать другой. Сильнее. Холоднее, если потребуется.

Сердце забилось ещё быстрее.

— Там будет трудно, — предупредил голос. — Там смеются, проверяют, давят. Ты уверена?

Она не ответила словами.

Я выдержу.

Шляпа будто кивнула.

— Что ж… тогда выбор очевиден.

— СЛИЗЕРИН!

Сначала была пауза. Потом шум. Зелёно-серебряный стол ожил: одобрительные возгласы, хлопки, усмешки. Кто-то внимательно приглядывался, кто-то уже делал выводы. Девочка сняла Шляпу медленно, будто боялась, что это сон.

Она встала. Сделала шаг. Потом ещё один.

И только тогда осознала: всё. Назад дороги нет. Проходя мимо слизеринского стола, она почувствовала взгляд. Острый и цепкий. Барти повернул голову. Их глаза встретились. В нём не было насмешки. Только интерес. Настоящий. Он слегка приподнял бровь, уголок губ дёрнулся в почти незаметной улыбке и он наклонился к друзьям:

— Похоже, — тихо сказал он, — я поспешил с выводами.