Где растут чудовища (гет)

Барти Крауч стоял у входа в вагон. Его плечи были сжаты, спина чуть согнута, а взгляд метался между чемоданом девочки и её робкими попытками справиться с ним. Его левая нога ритмично стучала по платформе, создавая ровный раздражённый стук, а губы сжаты в тонкую линию. Каждое движение девочки, казалось, только усиливало его недовольство, и он пробурчал себе под нос, будто выдавливая слова сквозь зубы:

— Ну, пошевеливайся уже! Я не собираюсь целую вечность ждать, пока ты разберёшься, как поднять чемодан.

Голос был едкий, с оттенком скрытой угрозы, будто маленькая неуклюжесть девочки могла вызвать у него не просто раздражение, а настоящую ярость. Его глаза, тёмно-зелёные и проницательные, следили за каждым её движением, будто сканируя её на предмет слабостей.

Девочка замерла, дрожащие пальцы скользили по ручке старого чемодана, и каждый её шаг казался шагом по минному полю. Она старалась идти быстрее, но движения были неловкими, а взгляд на Барти то и дело возвращался, полный тихого вопроса. Её глаза не выражали ни страха, ни дерзости. Скорее смесь неуверенности и любопытного изучения. Барти скривился. Его раздражение росло с каждым её замедленным движением.

Барти слегка подался вперёд, словно готовясь вмешаться, но удержался в последнюю секунду, позволяя девочке делать неловкие шаги сама. Ветер с платформы слегка развевал его тёмные волосы, придавая ему ещё более суровый и властный вид. Каждое его бурчание было как тихая буря, почти неслышное для посторонних, но ощутимое всем вокруг.

— Чёрт возьми… — пробурчал он, сдавив зубы. — Если ты сломаешь себе что-то на этих ступеньках, я… даже не хочу думать, как объяснять это маме и папе.

Девочка сделала несколько осторожных шагов на ступеньки вагона, пальцы сжали ручку чемодана так сильно, что суставы побелели. Каждое её движение было скованным, словно она шла по минному полю. Она старалась держать спину ровно, но взгляд всё время возвращался к Барти, который стоял выше на платформе, сжатый в плечах и с едкой тенью усмешки на лице.

— Ну же… — пробурчал он, тихо, едва слышно, будто говорил себе под нос. — Если ты ещё раз замедлишься, я реально подумаю, что ты специально это делаешь.

Он сделал шаг ближе, слегка наклонившись, чтобы её почувствовали под своим контролем. Каждый её неловкий поворот чемодана, каждый шаг, где она чуть зацепила ступеньку, вызывал у него внутренний смешок, который он с трудом сдерживал.

— Чёрт возьми… — пробормотал Барти, сжав зубы. — Да как ты вообще собираешься выжить здесь, если даже чемодан поднять трудно?

Он наблюдал, как девочка старается ускориться, и в этот момент его глаза блеснули почти охотничьим интересом. Внутри него смешались раздражение и любопытство: кто она такая, эта девочка из приюта, что, кажется, умеет вызывать у него одновременно и досаду, и странный интерес?

— Осторожно с чемоданом, — добавил он, едко улыбаясь. — Было бы весело, если бы ты его уронила прямо на ногу одного из моих друзей. Это было бы незабываемо.

Девочка сжала зубы, но не ответила. Она знала, что любое слово только усилит его язвительность. Её взгляд бегал по вагонам, пытаясь найти поддержку или хотя бы незаметный укромный угол, где она могла бы спрятаться. Барти же, напротив, продолжал наслаждаться моментом. Внутри него шумела смесь нетерпения и превосходства. Он любил это: ощущать власть, наблюдать, как кто-то пытается балансировать между страхом и смелостью, как маленькая чужая личность пробует себя в его мире. И пока она взбиралась по ступеням, он тихо, почти шепотом, добавил:

— Ладно… ещё пара шагов, и, возможно, ты всё-таки дойдёшь до своей кабины, не уронив ни один предмет. Хотя… кто знает? С тобой всё возможно.

И в этот момент девочка, наконец, подтянулась на последний щабель. Пальцы её рук дрожали, спина чуть подрагивала от напряжения, а лицо покраснело от усилий и стресса. Барти шагнул в сторону, позволив ей пройти, но в его взгляде всё ещё читалась ирония, и едкая предвкушающая усмешка: что будет дальше, когда она сядет рядом с его друзьями и столкнётся с их любопытными глазами и скрытой язвительностью? Он толкнул дверь кабины, где уже сидели четыре его товарища, расположившихся с привычной ленивой самоуверенностью. Один подпер подбородок рукой, другой лениво перебирал карты из колоды, третий потирал лоб, а четвёртый просто наблюдал с интересом.

— Ох, — сказал Барти, делая вид «вежливости», — прошу прощения за… это недоразумение. Надеюсь, оно не слишком отвлечёт вас от нашей занимательной беседы.

Девочка тихо опустила глаза, пытаясь раствориться в полу вагона, но чувствовала, как на неё непрерывно смотрят. С каждой секундой напряжение росло, смешиваясь с едкой атмосферой раздражённого Барти.

— Ну, и как думаешь, на какой факультет попадёшь? — лениво спросил один из мальчиков, перебирая пальцами колоду.

Она прикусила губу, пытаясь что-то ответить, но Барти резко вмешался, с лёгким, почти незаметным оскалом:

— Дай Бог, чтобы её хотя бы в Пуффендуй взяли, — произнёс он едко, словно каждое слово оставляло маленький ожог. — Хотя… кто знает, с твоей удачей чудеса случаются редко.

Девочка сжала чемодан до белых костяшек пальцев, и лицо её покраснело. В глазах промелькнула смесь страха и злости. Реакция на его тон, на шутливую язвительность, на всю эту непрошеную власть, которой он наслаждался. Вдруг девочка резко подняла голову, глаза заблестели, и вырвалось:

— Слизерин! Меня… возьмут на Слизерин!

Вагон будто замер. Все взгляды мгновенно устремились на неё. Барти сначала удивлённо приподнял бровь, затем его лицо растянулась в ехидной ухмылке. Он сделал шаг ближе, наклонился, словно разглядывая редкое насекомое, и указательный палец, слегка дрожа от сдерживаемого смеха, ткнул в девочку.

— Ха! Умора, умора! — рассмеялся он, в голосе зазвенела та самая слизеринская едкость. — Слизерин, говоришь? Дай-ка угадаю… родители тебе сказали, что это круто? Или ты просто решила шокировать нас своим глубоким знанием факультетских традиций?

Девочка моргнула, пытаясь сохранить спокойствие, но её глаза выдавали смесь страха, раздражения и почти детской злости. Её губы дрожали, будто она хотела что-то сказать, но Барти, явно наслаждаясь моментом, не дал ей вымолвить ни слова.

— Ну, смотри, — продолжал он, шагнув вокруг её чемодана, будто обводя её взглядом с ног до головы, — если Шляпа вдруг решит взять тебя в Слизерин… постарайся хотя бы не спотыкаться на лестнице. Я бы не хотел объяснять твою неловкость друзьям. А то ведь они могут подумать, что наша «маленькая звёздочка из приюта» — просто комедийный номер.

И тут один из мальчиков, лениво прислонившись к стенке вагона, хмыкнул:

— Ну, если её возьмут на Слизерин… надеюсь, там дают инструкцию «Как не попасть впросак с собственной гордостью».

Второй, перебирая пальцами колоду карт, добавил с лукавой усмешкой:

— Думаю, она уже начала практиковаться. Особенно в искусстве выглядеть, будто всё под контролем.

Третий, потирая лоб и слегка покачивая головой, произнёс:

— Ага… и, конечно, нужно держать чемодан крепче, чем собственную уверенность.

Четвёртый, наблюдая с интересом, тихо заметил:

— Если она ещё и улыбнётся… — сделал паузу, — это будет самый странный Слизерин за последние сто лет.

Девочка сжала чемодан ещё крепче, лицо покраснело, сердце колотилось, а внутри росли смесь злости, страха и растерянности. Каждое слово, каждый взгляд, словно маленький удар, будто мир вокруг её жизни превращался в испытание, в котором она ещё не понимала правил. Барти же, напротив, наслаждался каждой секундой. Ему нравилась власть, которую он ощущал, стоя здесь с ухмылкой на лице, почти игнорируя дрожь девочки. И пока она пыталась уравновесить эмоции, он тихо добавил, едко и почти шепотом:

— Хотя, знаешь что… Пусть Шляпа сама разберётся, сможет ли она с тобой справиться. Ха! Было бы уморительно, если бы взяла тебя на Слизерин.

Друзья переглянулись, кто-то сдержанно хмыкнул, кто-то чуть приподнял бровь, а девочка сжала чемодан ещё крепче, её лицо запылало. Но никто в вагоне, ни Барти, ни его друзья, даже девочка сама, не знали, как в этот вечер, в Большом зале, Шляпа озвучит свой вердикт.

Поезд замедлялся не сразу. Сначала лишь менялся ритм, знакомый гул колёс становился ниже, тяжелее, будто Хогвартс не подпускал к себе спешки. Вагоны слегка дёрнулись, потом ещё раз, и в этом движении было что-то окончательное, как точка в конце длинного предложения.

— Мы прибыли, — раздался усиленный магией голос, прокатившийся по поезду. — Прошу первокурсников оставаться в вагонах до дальнейших указаний.

Слова повисли в воздухе, и сразу же внутри всё изменилось.

Коридоры наполнились шорохом: хлопали двери купе, кто-то вскакивал слишком резко, кто-то нервно смеялся, кто-то, наоборот, замолкал, будто боялся спугнуть момент. Запах старого дерева, угля и осенней сырости стал гуще — поезд уже стоял, и за окнами виднелась тёмная платформа, освещённая редкими фонарями.

Девочка сидела неподвижно.

Она не сразу поняла, что перестала дышать ровно, грудь поднималась рывками, пальцы сами собой сцепились на коленях. Сердце колотилось так, будто она бежала, а не сидела. Это было оно. Конец дороги. Начало чего-то, у чего не было ни формы, ни имени.

— Ну вот, — лениво протянул кто-то рядом. — Добро пожаловать в сказку.

Она подняла взгляд.

Барти уже стоял, накидывая мантию на плечо, движения его были уверенными, привычными, словно он делал это каждый день. Он не выглядел взволнованным, скорее раздражённо-нетерпеливым, как человек, которого заставили ждать дольше положенного.

— Надеюсь, — бросил он, не глядя на неё, — ты помнишь, где твой чемодан. Не хотелось бы тащить его за тобой по всему перрону.

Двери вагонов начали открываться. Внутрь ворвался холодный вечерний воздух — сырой, пахнущий озером и камнем. Где-то далеко ухнула сова. Девочка вздрогнула, будто звук прошёл сквозь неё.

Когда она спустилась на платформу, мир стал больше. Рельсы уходили в темноту, над головой нависало небо было низкое, тяжёлое, затянутое облаками. Фонари отбрасывали вытянутые тени, и люди в них казались выше, чем были на самом деле. Профессора двигались между учениками, собирая первокурсников, старшие уже группировались, смеялись, переговаривались, словно давно знали, где и с кем должны быть.

— Первокурсники сюда! — прозвучал громкий голос.

Женщина в тёмной мантии держала фонарь, и его свет дрожал, отражаясь в лужах под ногами. Девочка инстинктивно шагнула ближе к другим таким же растерянным, притихшим, слишком аккуратным в движениях.

Барти прошёл мимо, даже не задев её плечом, но она почувствовала это — как сквозняк, как напоминание. Он не обернулся. Его место было не здесь.

Лодки. Они покачивались у кромки воды, чёрные, узкие, словно тени, оторвавшиеся от берега. Девочка осторожно села, сжав край скамьи. Когда лодка оттолкнулась, вода тихо плеснула, и этот звук вдруг показался слишком громким. Замок появился не сразу. Сначала, силуэт. Затем, свет в окнах, высоко, очень высоко. Башни поднимались из темноты, как нечто живое, древнее, равнодушное. У девочки перехватило дыхание. Это было не похоже на картинки из книг. Замок не выглядел гостеприимным. Он выглядел наблюдающим.

Когда они поднялись по каменной тропе и прошли под сводами, шум снова изменился. Стены глушили звуки, шаги отдавались эхом, и казалось, будто сам воздух здесь плотнее.

— Постройтесь, — раздалось строго. — Скоро церемония распределения.

Девочка встала в шеренгу, выпрямила спину, как умела. Где-то впереди мелькнула знакомая фигура — Барти уже стоял спокойно, уверенно, словно знал исход заранее.

Поезд замедлялся не сразу — сначала лишь менялся ритм, знакомый гул колёс становился ниже, тяжелее, будто Хогвартс не подпускал к себе спешки. Вагоны слегка дёрнулись, потом ещё раз, и в этом движении было что-то окончательное, как точка в конце длинного предложения.

— Мы прибыли, — раздался усиленный магией голос, прокатившийся по поезду. — Прошу первокурсников оставаться в вагонах до дальнейших указаний.

Слова повисли в воздухе, и сразу же внутри всё изменилось.

Коридоры наполнились шорохом: хлопали двери купе, кто-то вскакивал слишком резко, кто-то нервно смеялся, кто-то, наоборот, замолкал, будто боялся спугнуть момент. Запах старого дерева, угля и осенней сырости стал гуще — поезд уже стоял, и за окнами виднелась тёмная платформа, освещённая редкими фонарями.

Девочка сидела неподвижно.

Она не сразу поняла, что перестала дышать ровно — грудь поднималась рывками, пальцы сами собой сцепились на коленях. Сердце колотилось так, будто она бежала, а не сидела. Это было оно. Конец дороги. Начало чего-то, у чего не было ни формы, ни имени.

— Ну вот, — лениво протянул кто-то рядом. — Добро пожаловать в сказку.

Она подняла взгляд.

Барти уже стоял, накидывая мантию на плечо, движения его были уверенными, привычными, словно он делал это каждый день. Он не выглядел взволнованным — скорее раздражённо-нетерпеливым, как человек, которого заставили ждать дольше положенного.

— Надеюсь, — бросил он, не глядя на неё, — ты помнишь, где твой чемодан. Не хотелось бы тащить его за тобой по всему перрону.

Двери вагонов начали открываться. Внутрь ворвался холодный вечерний воздух — сырой, пахнущий озером и камнем. Где-то далеко ухнула сова. Девочка вздрогнула, будто звук прошёл сквозь неё.

Когда она спустилась на платформу, мир стал больше.

Рельсы уходили в темноту, над головой нависало небо — низкое, тяжёлое, затянутое облаками. Фонари отбрасывали вытянутые тени, и люди в них казались выше, чем были на самом деле. Профессора двигались между учениками, собирая первокурсников, старшие уже группировались, смеялись, переговаривались, словно давно знали, где и с кем должны быть.

— Первокурсники — сюда! — прозвучал громкий голос.

Женщина в тёмной мантии держала фонарь, и его свет дрожал, отражаясь в лужах под ногами. Девочка инстинктивно шагнула ближе к другим таким же — растерянным, притихшим, слишком аккуратным в движениях.

Барти прошёл мимо, даже не задев её плечом, но она почувствовала это — как сквозняк, как напоминание. Он не обернулся. Его место было не здесь.

Лодки. Они покачивались у кромки воды, чёрные, узкие, словно тени, оторвавшиеся от берега. Девочка осторожно села, сжав край скамьи. Когда лодка оттолкнулась, вода тихо плеснула, и этот звук вдруг показался слишком громким. Замок появился не сразу. Сначала, силуэт. Затем, свет в окнах, высоко, очень высоко. Башни поднимались из темноты, как нечто живое, древнее, равнодушное. У девочки перехватило дыхание. Это было не похоже на картинки из книг. Замок не выглядел гостеприимным. Он выглядел наблюдающим.

Когда они поднялись по каменной тропе и прошли под сводами, шум снова изменился. Стены глушили звуки, шаги отдавались эхом, и казалось, будто сам воздух здесь плотнее.

— Постройтесь, — раздалось строго. — Скоро церемония распределения.

Девочка встала в шеренгу, выпрямила спину, как умела. Где-то впереди мелькнула знакомая фигура, Барти уже стоял спокойно, уверенно, словно знал исход заранее.

Первокурсники двигались плотной, неровной шеренгой. Кто-то шептался, кто-то нервно поправлял мантию, кто-то шёл слишком прямо, будто боялся показать слабость. Девочка держалась в конце. Чемодан остался далеко позади, но тело всё ещё помнило его вес. Плечи были чуть напряжены, пальцы сжимались сами по себе, словно искали опору. Она смотрела прямо перед собой, упрямо, почти вызывающе, хотя внутри всё дрожало. Она знала: впереди, чуть левее, идёт Барти Крауч. Он не оборачивался, не искал её взглядом, именно это ощущалось сильнее всего. Его походка была ленивой, уверенной, будто весь этот путь был для него не началом, а продолжением чего-то давно решённого.

И от этого внутри поднималось странное, тянущее чувство несоответствия.

При родителях Барти был другим. Спокойным. Вежливым. Почти образцовым. Он умел улыбаться вовремя, говорить правильные слова, изображать терпение и даже радость. Радость от того, что в их семье появилась «сестрёнка». Девочка из приюта, ещё пару месяцев назад чужая, лишняя, а теперь внезапно ставшая частью фамилии, дома, истории. Он держал её за плечо при гостях. Представлял с мягкой, отработанной гордостью. Кивал, когда взрослые говорили, как это благородно — взять сироту в семью. И ни разу, ни взглядом, ни жестом, не выдал того Барти, который сейчас шёл впереди, не оглядываясь.

Двери Большого зала распахнулись.

Свет ударил сразу. Такой тёплый, такой золотой, ослепляющий после полумрака коридоров. Зал был огромен, живой: сотни голосов сливались в единый гул, длинные столы тянулись вдаль, над ними медленно покачивались свечи, а потолок был тёмный, звёздный. Он казался настоящим небом, впущенным внутрь. Девочка остановилась на мгновение. Этого было слишком много. Пространства, людей, ожиданий.

— Не задерживайся, — тихо, но настойчиво сказали сзади, и её мягко подтолкнули вперёд.

Она заняла своё место в ряду. Сердце билось так, что, казалось, его слышно окружающим. Взгляд сам собой нашёл табурет у преподавательского стола. Шляпа. Она выглядела старой до нелепости: перекошенная, с глубокими складками, словно следами тысяч мыслей. В ней не было величия, только возраст и знание. И от этого она пугала сильнее любого заклинания. Имена зазвучали. Одно за другим.

— Гриффиндор!

— Рейвенкло!

— Пуффендуй!

Каждый раз была вспышка эмоций, аплодисменты, радостные выкрики. Кто-то облегчённо смеялся, кто-то выглядел ошеломлённым. Девочка почти не слышала слов, только чувствовала, как очередь медленно тает, как пространство перед ней становится всё уже.

— …

— …

И вдруг, её имя.

Звук показался чужим, будто его произнесли не про неё. На секунду она осталась стоять, но затем шагнула вперёд. Ноги двигались сами, тяжело, как по воде. Когда она села на табурет, мир сузился до одного ощущения ткани, опускающейся на голову. Шляпа закрыла глаза. Наступила темнота.

— Так-так… — голос возник не снаружи, а внутри, между мыслей. — Вот это интересный экземпляр.

Девочка сжала руки в кулаки.

— Ты наблюдаешь больше, чем говоришь. Запоминаешь. Терпишь.

Голос был спокойным, внимательным.

— Ты умеешь ждать. Это редкое качество для тех, кто привык, что за них решают.

Перед глазами вспыхнули обрывки: холодные комнаты, чужие правила, необходимость быть осторожной — всегда.

— Я не хочу быть осторожной всю жизнь, — мелькнула мысль, острая, почти злая.

Шляпа тихо усмехнулась.

— Вот как. Значит, внутри есть огонь. Но ты его прячешь. Боишься, что он привлечёт слишком много внимания.

Где-то в зале раздался смешок. Девочка не видела, но знала — чей. Это ощущалось, как лёгкое давление, как чьё-то присутствие за спиной.

— Ты могла бы быть удобной, — продолжала Шляпа. — Могла бы раствориться. Выбрать путь, где тебя примут без вопросов.

Мысль о зелёно-жёлтых цветах мелькнула и тут же вызвала почти физическое отторжение.

— Нет, — сказала она про себя твёрдо. — Я не для этого пришла.

Пауза затянулась. В зале стало необычно тихо.

— Хм… — протянула Шляпа. — Ты не ищешь лёгкого пути. Ты ищешь место, где сможешь стать другой. Сильнее. Холоднее, если потребуется.

Сердце забилось ещё быстрее.

— Там будет трудно, — предупредил голос. — Там смеются, проверяют, давят. Ты уверена?

Она не ответила словами.

Я выдержу.

Шляпа будто кивнула.

— Что ж… тогда выбор очевиден.

— СЛИЗЕРИН!

Сначала была пауза. Потом шум. Зелёно-серебряный стол ожил: одобрительные возгласы, хлопки, усмешки. Кто-то внимательно приглядывался, кто-то уже делал выводы. Девочка сняла Шляпу медленно, будто боялась, что это сон.

Она встала. Сделала шаг. Потом ещё один.

И только тогда осознала: всё. Назад дороги нет. Проходя мимо слизеринского стола, она почувствовала взгляд. Острый и цепкий. Барти повернул голову. Их глаза встретились. В нём не было насмешки. Только интерес. Настоящий. Он слегка приподнял бровь, уголок губ дёрнулся в почти незаметной улыбке и он наклонился к друзьям:

— Похоже, — тихо сказал он, — я поспешил с выводами.