Мама (джен)

Гость сидел на кровати, сжавшись, колени подтянув к груди, и глаз лихорадочно-красных не сводил с Олесиного лица.

— Чего смотришь зверем? — спросила Олеська. — Борщ будешь есть?

— А вдруг — отравить решила? — отозвался он. — Вдруг, не знаю, наплевала в миску, чтобы я без памяти свалился?

— Ну и помирай с голоду!

Олеська помотала головой. Вот ведь принесло к бабушке гостя!

— Героя ждали, а пришел дурак, — хмыкнула бабушка.

— Иван, — подхватила Олеська. — Или как тебя там?

— Дурой не притворяйся! — вскричал гость и продолжил тихо, но с ещё большей злобой: — Ведьма.

— Я щас веник возьму и дурь из башки твоей выбью! — пригрозила Олеся. — Ведьмой меня называет! Сам-то — лешак!

Бабушка лишь усмехнулась, продолжая тасовать карты.

— Ну давай, давай! Выбей из меня «дурь»! — Гость подскочил. — Я, может, вообще уже жить не хочу!

Олеська влепила ему затрещину, тут же отпрянула — вдруг ещё сдачи даст? Но он снова сник, прижал ко рту кулак, затрясся.

Бабушка кинула карты на стол:

— Вот говорит этот: «ведьма», и мне ведьма всё лезет и лезет…

— Плачешь, что ли? — спросила Олеська. Гость отвернул лицо, не издав ни звука. — Ну прости, я ж не со зла… Сам ведь напросился!

Он снова на неё взглянул:

— Прекрати издеваться, Агапа. Покажи свой истинный облик.

— Нет, ба, и правда — юродивый. Какая «Агапа», какой облик?

А Кирилл на самом деле давно уже понял, что не Агапа перед ним — понял, ещё когда Олеська в избу вошла, притаптываясь, стряхивая снег с сапожек — но признать неправоту свою из гордости не мог. Поэтому глядел на Олесю с ненавистью, будто она была виновата во всех его бедах. Хоть и злился по-настоящему лишь на себя…

— Иди уж к столу, бедолага. — Бабушка вздохнула. — Сгубить бы хотели — давно б в печке спекли. Да не нужна нам твои кожа до кости.

Олеська засмеялась.