Мама (джен)

Круглое девичье лицо, морщинки на лбу и в уголках рта — улыбается так же часто, как хмурится... Сколько ей лет? Наверное, больше, чем Дине...

— Ты кто? — спросила Дина, приподняв голову. Женщина засмеялась, мягко уложила Дину обратно:

— Лежи, горемыка.

Дина невольно вспомнила дачу: июнь, штора-паутинка колышется от ветра, и из сада пахнет яблоней. Дине пять лет и она болеет — шершень ее укусил. Мама сидит на краешке постели, гладит по голове: "Ты ж моя дурочка..."

Домой захотелось...

— Где Кирилл?! — рявкнула Дина.

— Нету. Совет забрал.

— Какой Совет? Менты, что ли?!

Женщина снова засмеялась:

— Голову-то не забивай... Ты Диана ведь, да?

— Дина. А ты...

— Тоня. Антонина... У тебя бумажка выпала. Документ.

— Отдай.

— Да я и не забираю. Возьмешь как поправишься. Зря вы в драку полезли. Это ж хранители, куда вам до них...

— Хранители... — фыркнула Дина, закрыв глаза. Это, наверное, сон. Ничего не вспомнить... разве что лицо Андреева. Как же бесит Дину эта скотская рожа!

Дина села:

— Позвонить надо.

— Не дозвонишься, — ответила Тоня. Она была ниже нее, чуть крупнее; на плече лежала коса — русая, толстая. Дина подумала, что Тоня ей нравится. Хотя видят они друг друга первый раз в жизни.

— Начальник взбесится, если не позвоню.

— Волнуешься, — вдруг заметила Тоня — и руку подняла, дикой птицей посмотрела на Дину. — Чую — волнуешься.

Дина замерла.

— Мама у тебя. Далеко...

Дина бросила:

— Закурить есть?

— Нету. Но могу самокрутку организовать.

— Не надо... Пэнг? — Дина крикнула. — Пэнг, ты где?

— Ах, — спокойно отозвалась Тоня, — товарищ твой боевой... Внизу он, обедает.

Дина свесила ноги с кровати. Тоня строго на нее посмотрела:

— Ты поспи. Устала ведь.

— Да как я спать могу?! Кирилла надо поймать! Черт возьми, Орэль меня в канаве сгноит!

— Спи. — Тоня снова протянула руку. — А проснешься — все хорошо будет. Обещаю.

У Дины потяжелели веки. Она завалилась набок, положив под голову ладонь. Тоня наклонилась к ней и с улыбкой поцеловала в кучерявую макушку — как мама.

Гость сидел на кровати, сжавшись, колени подтянув к груди, и глаз лихорадочно-красных не сводил с Олесиного лица.

— Чего смотришь зверем? — спросила Олеська. — Борщ будешь есть?

— А вдруг — отравить решила? — отозвался он. — Вдруг, не знаю, наплевала в миску, чтобы я без памяти свалился?

— Ну и помирай с голоду!

Олеська помотала головой. Вот ведь принесло к бабушке гостя!

— Героя ждали, а пришел дурак, — хмыкнула бабушка.

— Иван, — подхватила Олеська. — Или как тебя там?

— Дурой не притворяйся! — вскричал гость и продолжил тихо, но с ещё большей злобой: — Ведьма.

— Я щас веник возьму и дурь из башки твоей выбью! — пригрозила Олеся. — Ведьмой меня называет! Сам-то — лешак!

Бабушка лишь усмехнулась, продолжая тасовать карты.

— Ну давай, давай! Выбей из меня «дурь»! — Гость подскочил. — Я, может, вообще уже жить не хочу!

Олеська влепила ему затрещину, тут же отпрянула — вдруг ещё сдачи даст? Но он снова сник, прижал ко рту кулак, затрясся.

Бабушка кинула карты на стол:

— Вот говорит этот: «ведьма», и мне ведьма всё лезет и лезет…

— Плачешь, что ли? — спросила Олеська. Гость отвернул лицо, не издав ни звука. — Ну прости, я ж не со зла… Сам ведь напросился!

Он снова на неё взглянул:

— Прекрати издеваться, Агапа. Покажи свой истинный облик.

— Нет, ба, и правда — юродивый. Какая «Агапа», какой облик?

А Кирилл на самом деле давно уже понял, что не Агапа перед ним — понял, ещё когда Олеська в избу вошла, притаптываясь, стряхивая снег с сапожек — но признать неправоту свою из гордости не мог. Поэтому глядел на Олесю с ненавистью, будто она была виновата во всех его бедах. Хоть и злился по-настоящему лишь на себя…

— Иди уж к столу, бедолага. — Бабушка вздохнула. — Сгубить бы хотели — давно б в печке спекли. Да не нужна нам твои кожа до кости.

Олеська засмеялась.

2015 г.

Кирилл идёт за Олеськой следом словно Иван-царевич за волшебным клубком. Правда, сам не царевич, дурак скорее. У Олеськи веснушки, рыжие косы и поцелуйчики — солнечные зайчики: словно само солнце целует. Андреев думает, что не отпустит её от себя ни на шаг.

На груди у Олеськи вспыхивает красный камень — проклятая предателя метка. Олеська плачет, молит о прощении, тянет к Андрееву руки: ведьма чёртова, заставила, замучила, сестрицу мою унесла. Прости, Кирь, не хотела я!

Андреев дурак, сам понимает, но верит Олеське — ведь у неё рыжие косы, веснушки и солнечные поцелуйчики...

…А Олеськи и не было вовсе. Она рассыпается, расходится золотыми листьями в его памяти. Вместо неё теперь — древняя ведьма.

И у ведьмы этой, Агапки, лицо белое как молоко, и волосы красные словно кровь — от ветра колышутся, точно пламя костра языческого. Андреев, дурак, не может сбежать от нее, ведь целует она — аж мир пополам расходится, трескается, как ёлочная игрушка.

— Далеко пойдешь, мальчик, — шепчет она и, дразня, по щеке его гладит пальцами, — пригодишься мне живым.

Ведьма знает, каковы люди лучше, чем сами люди. Нужно что человеку, кроме брюха набитого да блеска монет?

Андреев хочет убить её — верит ещё в сказки, где Иваны-дураки и просто дураки могут зло одолеть.

У ведьмы — слова сладкие, о господстве всемирном, которое бросит она к его ногам.

У Андреева — амулет с непроизносимым названием и врата тёмные за спиной.

Каждый делает шаг.

*

У сестрицы Сашки волосы охристо-жёлтые, словно воск. Андреев делает шаг в пользу неё. Пусть ведьма кричит и тает, пусть — ведь о людях она не знает ничего.